Планида

Безумием ящик Пандоры забит, в горле сухо —
любовь, это пойло со лживым и приторным вкусом,
зарою подальше за тыном скопившийся мусор
и пусть же земля ему станет тюрьмой, а не пухом.

Ну как же теперь не поверить в зловещее чудо,
в кошмар полуночный с рычащим звериным оскалом…
а в сердце змеиная рана с темнеющим жалом
и хочется в сон погрузиться (цветной) беспробудно.

А вдруг, я поверю в мякину, что мне подложили
(ату мне под дых и ату меня в глупое темя) –
пусть курицы гриль образуют наивное племя,
не выйдет – любви моей ноги давно отрубили.

* * *

Есть такая планида: кому-то цвести, словно вереск,
а кому-то угаснуть и тлеть, как в золе уголёк.
Мне причалом не будет, крутой ли, пологий ли, берег,
я от самых низовьев гребу поперёк… поперек.

Есть такая планида: последнюю сбросить рубашку
и отдаться стихии, в чём мама на свет родила.
Эта странная блажь: всюду сердце носить нараспашку,
утопила меня, затянув прочно горечь узла.

Но судьбу не кляну, я во многом сама виновата —
слишком сильно любила и гордою слишком была.
Разбиваю поспешно прозрачный хитин циферблата,
ты же видишь, я снова разделась душой догола…

* * *

Холодные губы могильной плиты,
бесчувственны руки, тупые объятья,
“Люблю”, — говоришь мне, но знаю, что ты
готов обнимать пустотелое платье.
А платье моё на ветру и оно
трепещет и бьётся устало, невольно,
не трожь его, слышишь, тебе всё равно,
что платье живое и что ему больно!
Холодные губы могильной плиты,
холодные руки, холодные мысли,
мороз по спине и по коже, но ты
меня догоняешь и в спину мне — выстрел…