— К заутрене будем?
— Бог ведает, барин:
Туман да болото, не видно дороги.
Поспал бы…
— Не спится мне. Сердце в тревоге…
— Не спится? Ну что же, давай погутарим.
— Ты шутишь! О чём говорить нам с тобою?
Что смыслишь ты, лапотник, в бедах державы?
— Хомут ещё крепок, да оси-то ржавы.
— Но конь-то горяч!
— Да зело перепоен.
— Шалишь, мужичина: жеребчик-то справный!
— Жеребчик-то справный, да рваные вожжи.
— Крамольно глаголешь!
— Помилуй мя, боже…
За правду крамольную ноздри-то рваны…
— Ах, Ваня, что правда?. Красива далече,
Да вкус её горше полынной настойки.
— Ништо, мы к настойкам с рождения стойки.
А на душу примешь — и, кажется, легче.
— Ах, Ваня, окрестно всё сиро да пресно:
Ухабы всё чаще, болота всё пуще!
Не стать ли?
— Дорогу осилит идущий,
А прочие способы
нам неизвестны…
Скрипели насквозь проржавевшие оси,
Встревая в дискуссию власти с холопом.
Жеребчик то под гору мчался галопом,
То в гору тащился, хрипя на откосе.
Тревожно трещали в тумане сороки.
Душа в беспросветной тоске заходилась.
А бричка катилась,
катилась,
катилась,
И не было края
у этой
дороги…