БОЛЬ

Иван Мазилин
(отрывок из повести «Сотворение Бога»)

БОЛЬ

…То, что это была любовь, он понял лишь тогда, когда Ее вдруг не стало. Эта автомобильная катастрофа, разом, до полной немоты выпотрошила его, выжала до состояния невесомости, в которой он полетел в холодную пустоту. Мир должен был бы содрогнуться и время побежать вспять. Но ничего этого не произошло — все так же светило весеннее солнце, распускались первые листочки. И все же, для него эта буйно распоясавшаяся весна, в одночасье перестала существовать, превратившись в нарисованную, почти анимационную нереальность.
Когда она была жива, он тихо ее обожал, что не мешало ему в это же самое время спорить с ней на рабочих совещаниях, иногда даже не выбирая выражений. Зато после работы, Она подвозила его на своем стареньком «Опеле» до дому (благо это было по пути) и часто бывало, что они могли остановиться где-нибудь на обочине и подолгу разговаривать… о каких-нибудь пустяках. И он всегда ждал этих остановок, для него, это были часы, когда он был по-настоящему счастлив. На вечеринках у друзей, куда появлялся неизменно один, он всячески давил в себе любое проявление нежности по отношению к ней, понимая, что это неизбежно потащит за собой целый ворох проблем, прежде всего у нее. Про себя он считал ее подругой, в тайне же даже от самого себя, понимал, что такая дружба в любую минуту может взорваться, прорвать узенькую невидимую границу и обратиться в нечто иное, до тех пор неведомое. И он всячески оттягивал этот момент, пугающей неизвестности. В своих снах он часто видел ее…
Еще ему казалось, что и Она ждет от него всего одного решительного слова, поступка, признания, наконец. И это мучило его больше всего. Наверное, так оно и было на самом деле.
Ах, если бы они оба были более решительны! Ах, если бы они встретились на пять лет раньше. Быть может, тогда и сама жизнь его и ее, и непременно вместе, понеслась бы в совершенно ином направлении, в каком-нибудь фантастическом параллельном мире. И не было бы тогда этого крематория.
Задним числом, он вспомнил, что собирался это сделать. Даже назначил для этого признания… или какого-нибудь «решительного поступка» определенный день. Даже сочинил целый сценарий, с цветами и…
Весь ужас заключался в том, что этот назначенный срок пришелся на… день прощания.
На панихиде он стоял в отдалении от гроба, от ее мужа, детей, родственников, так до конца и не поверив, что хоронят именно ее. В гробу лежала восковая кукла, весьма отдаленно напоминающая…
Только через несколько дней, когда тупая немота исчезла и на ее месте появилась острая боль понимания, что никогда больше… никогда. И с этим надо жить.
И он стал жить, медленно удаляясь от мира, в котором очень многое напоминало о ней и постоянно доставляло боль. Боль одиночества. Он все глубже и глубже опускался на дно собственной души, где еще хранились такие реальные воспоминания… более реальные, чем сама действительность. Боль со временем притуплялась, становилась привычной, даже порой необходимой для ощущения того, что он еще жив…
Только через год, однажды, в самом конце марте, он проснулся и с удивлением почувствовал, что боль исчезла, выгорела вся. Что ничего внутри не осталось, кроме горечи во рту, от которой избавляются самым банальным способом — чисткой зубов…
Но…
Но через неделю, через месяц, годы… каждый раз, и раз за разом, проходя, проезжая мимо ее дома, с большого будуна или выскакивая из транспортной полусонной одури, в любую погоду, в толпе или с новой реальной подругой — всякий раз боль напоминала о себе острым, но быстропроходящий уколом, кристаллизующимся в тихую грусть и строчки китайского поэта
«И снова в жизни одному мне предстоит брести
До встречи той, что среди звезд
У Млечного пути».
И это навсегда становится связующей реальностью с будущим. Становится ожиданием момента, когда, наконец, наступит «ночь бесконечной Любви. Бесконечной… до самого рождения»…

(последняя цитата из другой повести — «Яблоко для Адама», связанная автором с новым героем )