Митька брёл по улице, низко опустив голову, стараясь ни о чём не думать, потому что, то место, чем принято думать, сильно болело. От кого, или от чего так сильно болела голова, Митька вспомнить не мог, так как по башке он получил ещё вчера поздно вечером, почти ночью, в каком-то тёмном переулке, когда, запрокинув оную назад, пытался влить через горло в свой желудок какую-то мутную жидкость под названием «самогон». Очнулся Митька только под утро, да и то оттого, что его живот издавал такие мелодичные звуки, что от зависти собственной трелью подавился бы соловей. Очень хотелось кушать, и Митькины ноги потащили его в поисках запаха еды.
Митька уже много лет бомжевал на просторах России — матушки, переезжая из одного города в другой. Прикормленные бомжовские места давно уже были приватизированы и распределены, и как только Митька находил более — менее приличную помойку, где рядом находилось обжитое подвальное помещение дома, он получал по своей многострадальной голове. Его права, как национального меньшинства, никто не собирался защищать. Митька был негром. Да-да, самым настоящим негром, и родители его были тоже из Африки. Причём оба. Каким образом Митька попал в Россию, никто не знал. Может, в ящике с бананами завезли в период Горбачёвской оттепели, когда стало возможным делать всё за «зелёную демократию», при этом никого это ВСЁ не волновало, а даже наоборот все радовались неожиданно родившейся свободе действий. Короче, появление Митьки в России осталось неразгаданной тайной, впрочем, как и то, почему его назвали Митька.
Русский язык Митька выучил достаточно быстро, потому что основные связующие слова любого монолога повторялись очень часто. Они были короткими, смачными и врезались в память как саморезы в сливочное масло. Частенько диалоги состояли только из связующих слов, в основном, когда Митька обращался к людям с какой-нибудь пустяковой просьбой. Например: просил в хлебном магазине продать ему полбуханки хлеба на мелочь, которую он собрал за день, простояв около этого же магазина. Митька выходил из магазина, ни крошки не жевавши, низко опустив голову. Иногда его догоняла какая-нибудь сердобольная старушка и со слезами на глазах протягивала ему буханку хлеба. Мелочь из его руки высыпалась в морщинистую ладонь старушки, издавая печальный жёлто-серебристый звон. Он говорил слова благодарности, и уходил, а рука старушки трижды крестила колыхающуюся спину Митьки. Не заплатить за хлеб он не мог, потому что привык в этой жизни платить за всё, по этой причине старался доходчиво объяснить старушке, проявившей сострадание к человеку не совсем необычного вида, свою жизненную позицию.
Однажды за витринным стеклом магазина он увидел по телевизору трансляцию весёлой передачи. Там какой-то мужик напялил на голову женский чулок, чем смешил публику. Митьке тоже стало смешно. Поразмышляв несколько минут, стоя около витринного окна магазина, он решил, что, напялив на себя женский чулок, и став «двойным» негром, рассмешит публику ещё больше, чем тот мужик в телевизоре.
Чулки нашлись не сразу. Купить новые чулки у него не было денег, а где найти старые он не знал. Помог случай. Спрятавшись в кустах за скамейкой в парке, он стал ждать, когда на скамейку сядет женщина в чёрных капроновых чулках. Вооружившись куском проволоки, он загнул один конец крючком, чтобы им зацепиться за чулок присевшей на скамейку дамы и порвать его. Он надеялся, что она тут же снимет порванный чулок и выбросит его. Наивный. Он плохо знал русских женщин, которые даже с порванными чулками так просто не расстаются, а используют их в домашнем хозяйстве в разных качествах.
Уже порядком стемнело. Митька стал дремать. Вдруг около скамейки остановилась влюблённая парочка. Внимательно осмотревшись по сторонам, парочка нырнула в те же самые кусты, где был Митька. Юноша и девушка судорожно стали раздеваться, нашептывая, друг другу какие-то страстные слова. Капроновые чёрные чулки мягко легли на лицо Митьки. Обалдев от такой щедрости, Митька спросил:
– Это вы мне дарите? – приподнявшись, он с благодарностью посмотрел на влюблённых сквозь капрон брошенных на его лицо женских чулок.
Пауза длилась не более 5 секунд, потом раздался дикий девичий визг, и сильный удар по многострадальной Митькиной голове. Это уже юноша взбрыкнул своей толчковой, то ли левой, то ли правой, ногой, рванув подальше из кустов, где только что горячо изъяснялся в преданной любви к своей избраннице.
Очнулся Митька утром. Чулки ему всё же подарили. Они излучали приятный запах, от чего ему захотелось одеть один чулок на свою голову немедленно. Рядом с парком был продовольственный магазин, и он решил, что утро самое подходящее время для шуток, а ещё для завтрака. Рассчитывая получить немного продуктов питания за свой неподражаемый негритянский юмор, с надетым на голову капроновым чулком, он вошёл в магазин.
– Пошли на фиг! С Новым Годом! – начал юморить Митька, пытаясь быть похожим на того мужика с телевизора, но в этом месте его словарный запас юмора иссяк.
Далее он брякнул первое, что взбрело в его неоднократно ушибленную голову:
– Ну, что смотрите жопы спекулянтские! Бросайте всё со своих полок в мою сумку!
Митька растопырил найденный на помойке рваный мешок, сильно пахнущий не духами «Шанель № 5», а тем, от чего дохнут на лету даже мухи. С этим мешком он подошёл к прилавку и успел сказать:
– Давайте …
Митьке дали. Чем-то тупым и тяжёлым сзади по голове.
Опер УГРО Пофигенов сидел на планёрке у начальника, стоически борясь с тяжёлой головной болью. Вчерашние вечер и ночь в кабаке «У Ашота» он не очень хорошо помнил. Сейчас Пофигенов пытался реставрировать в памяти того благодетеля, в честь которого в начале банкета произносили здравицы, но уже в конце сего мероприятия отрывали с рубашки пуговицы, рвали на нём майку, заталкивали под стол, чтобы он там смог прокукарекать песню, начинающуюся со слов — «Наша служба и опасна и трудна».
– Пофигенов, высунь палец из свово носу, и прими стойку «смирно», когда к тебе начальник обращается! – громко прожевал фразу начальник, чтобы Пофигенов смог обратить на это внимание.
Пофигенов качнул головой от испуга.
– А козявки можешь оставить на своём языке, а не бросаться ими на мой стол! – закончил начальник.
Пофигенов густо не покраснел, а козявки смахнул со стола широким жестом руки. Язык он приберёг для других экстренных случаев. Мало ли где, когда и у кого ещё придётся лизнуть.
– Быстро на выезд в продмаг. Там какой-то гуманоид напал на продавцов.
Когда Пофигенов прибыл на место, Митька всё ещё лежал на полу без сознания. Нужно было установить личность гуманоида. Пофигенов деловито сорвал с лица Митьки женский чулок. Во внешнем облике бандита — гуманоида практически ничего не изменилось. Пофигенов решил, что это происки инопланетян, которые всегда имеют дурную привычку надевать на себя сразу несколько женских чулок, и нагнулся, чтобы сорвать тот самый второй чулок-маску. Пальцы Пофигенова недоумённо скользнули по коже Митькиного лица.
– Бляха — муха! Так это ж негр! – констатировал Пофигенов.
Знакомые слова «бляха» и «негр» привели Митьку в чувство. Он открыл глаза.
– Эй, арап Петра Великого, ты что-нибудь по нашенскому бельмес? – поинтересовался Пофигенов.
– Бельмес, – ответил Митька.
– Ты кто? – поинтересовался гражданством, регистрацией и другими установочными данными, Пофигенов у лежавшего на полу Митьки.
– Негр в пальто! Дайте пожрать что-нибудь, а то говорить, уже сил нет, не то, что встать, – промычал Митька.
Митьку подняли, обыскали на предмет наличия огнестрельного и холодного оружия, но ничего не нашли. Потом Митьку немного покормили, напоили странного запаха и вкуса минеральной водой, после чего Пофигенов повёз его в милицию. Когда всё выяснилось, опер понял, что никакого криминала со стороны Митьки нет, и его надо отпускать, но на его счету давно не было раскрытых преступлений, а это грозило ему получением неполного служебного несоответствия. Выговор и строгий выговор за это же самое он давно получил.
– Митек, а хошь я тебя пристрою в тёплый дом, с отдельной комнатой, с видом на голубые дали и халявной жрачкой? – интригующе поинтересовался Пофигенов у Митьки. Митька с изумлённым видом уставился на своего благодетеля.
– Хочу, конечно. А что надо сделать?
– Да, пустяки! – небрежно махнул рукой Пофигенов. – Всего-то поносить в своём кармане пару гранат.
– О! Я люблю гранат! – согласился Митька.
Хотя гранаты были осколочные, а не зерновые, Митька согласился их поносить ради отдельной комнаты с халявной едой.
Через месяц Митька под конвоем пошёл в суд за получением ордера на отдельную комнату, а Пофигенов в кабак «У Ашота» обмывать полученную премию за поимку иностранного наёмника-террориста, который был обезврежен с риском для собственной жизни.
Пофигенов сидел в своём кабинете на втором этаже РОВД, и смотрел, как жирная муха лениво ползала по стеклу окна, изредка останавливаясь, чтобы довольно потереть свои лапки. У опера жутко болела голова, но он всё же пытался вспомнить вчерашний вечер, а так же последующую ночь, проведённые в кабаке «У Ашота». Кого же он умолял таки прокукарекать песню, начинающуюся со слов «Наша служба и опасна и трудна»? Этот кто-то так до конца не докукарекал хорошую песню, поэтому он должен был Пофигенову бутылку водки на похмелку. Ему так хотелось вспомнить того петуха, чтобы с довольным видом потереть свои лапки, но головная боль заставила только простонать. Руки потянулись к окну раздавить жирную довольную муху.
По улице шёл Митька с низко опущенной головой.
– Митька, бляха — муха! – заорал Пофигенов.
Муха тут же замертво рухнула на подоконник от внезапной газовой атаки. Она упала прямо на бляху № 3210, где была выгравлена принадлежность к патрульно-постовой службе Засранского ОВД. Именно там служил Пофигенов, а бляху эту кто-то забыл из собу… сослуживцев и, видимо, уже давно, потому что она поросла зелёной плесенью. Митька радостно задрал вверх голову, раскинув в стороны руки, счастливо провизжал:
– Я вернулся, Пофиг Ген! За тобой!
Пофигенов помрачнел.
– Ты чего мелешь, обезьяна?
Митька насупился:
– Я не обезьяна, а Митька. Мне судья сказал, что одноместные номера давно кончились, остались только двухместные, а без тебя, меня туда не пропишут.
В этот момент в кабинет Пофигенова вошли два амбала в штатском, скрестив ладони рук ниже пояса так, будто Пофигенов собирался пробить этим амбалам штрафной удар с двух метров в то самое место, где были скрещены ладони их рук.
– Пофигенов? – поинтересовались они.
– Да-да-да, – заикаясь, ответил опер.
– Гранаты есть? – грубо поинтересовались амбалы.
– Кончились, – изображая на своём лице гримасу, далеко напоминающую улыбку, промямлил Пофигенов.
Один из амбалов выдернул из-под пиджака связку гранат. Передав их Пофигенову, он заговорщицки прошептал:
– Только что из зала суда освобождён международный террорист. У тебя в руках неопровержимые доказательства его виновности. Действуй.
Опер посмотрел в окно. Два милиционера ППС проводили героическое задержание международного террориста Митьки, распихивая по его карманам героин, фугасы, снаряды от танка «Тигр» времён второй мировой войны, а так же, неведомо откуда взявшуюся авиационную вакуумную бомбу. Пофигенов повернулся, чтобы спросить у своих коллег (как он теперь понял) зачем же нужны гранаты, но их и след простыл. На двери висела записка, прочитав которую, он довольно хмыкнул себе под нос.
«Запас глубоко между ягодицами никого не побеспокоит», было выведено аккуратным почерком на помятом клочке сероватой бумаги.
Через месяц Митьку под усиленным вооружённым конвоем повели в суд для получения постоянной регистрации в одноместном номере, где красивый вид на голубое небо можно увидеть только через окно, на котором установлена стальная решётка.
Вечером того же дня в кабаке «У Ашота» кто-то заливисто кукарекал. В это время Гроздьев проходил мимо кабака. Заинтересовавшись звонким кукареканием, решил посмотреть на такую диковинку в центре города. Когда он заглянул во внутрь этого заведения, над его головой пролетела какая-то птица, неожиданно бросив в него свето-шумовую гранату. Он успел убрать голову, но яркая вспышка ослепила глаза, а в ушах что-то зазвенело. Гроздьев зажмурился, но яркий свет продолжал рваться в яблоко глаза сквозь закрытые веки.
Медленно разлепив ресницы, Борис увидел яркий луч солнечного света, пробивавшийся сквозь дырку крыши сеновала, на котором он проспал всю ночь. А лёг вчера вечером всего лишь малость передохнуть. Соседский петух сидел на сильно накренившемся в сторону огорода заборе, нахваливая наступившее сентябрьское утро. Во дворе слышался стук молотка по наковальне.
Борис спрыгнул с сеновала и вышел во двор дома родителей.