***
Злободневно решать вопросы, которые не решаются. Таких не решаемых вопросов у меня скопилось три: факультет, Маша, и я сам.
До сих пор, а прошло четыре дня после «столбовых страстей», я не виделся с Машей. Был в институте: побрел по его длинным коридорам, сдавал долги, сидел в его мучительно тихом читальном зале — писал реферат. А вечером спал. Ложился в восемь, вставал в шесть, делал зарядку, бегал по набережной, принимал контрастный душ, ел яичницу с зеленью и сыром, пил молоко и снова институт. Лекции, семинары, доклады, практические занятия, выступления. Оказывается можно за короткий срок сделать все, что было не сделано за семестр. Декан перестал мне грозить пальцем во время наших мимолетных встреч в коридорах и буфетах. Преподаватели, словно сговорившись, отпускали мне авансы по поводу моих способностей и будущего. Ребята смотрели на меня, как на положительно свихнувшегося… вдруг, выспрашивали Старче и Нику о причинах. Пошел слух, что меня «закодировали на успех». Слух оброс подробностями, от которых мое имя можно было услышать где угодно и по какому угодно поводу, делая из меня «легенду при жизни». Кто-то смог разглядеть во мне медиума, способного видеть будущее и читать прошлое. Мои успехи в прикладной психологии как бы доказывали это. А буйные на фантазию представительницы прекрасной половины понавыдумывали страсти о моих способностях в постели и стремились испытать это на себе, оказывая внимание взглядами и прозрачными намеками.
В общем, человек взялся за ум, человек стал человеком. Даже одно то, что мне сразу же доверили «общественную нагрузку» в администрации факультета, сказало всем о многом. Завертелась машина работы в нагрузку, приятной мне, и интересной другим.
Получилось все как в футболе: не забивают тебе — забиваешь ты. И все. Я бил и бил, пока фортуна жизни ко мне лицом… и не мог остановиться, потому что мне это самому нравилось.
А с Машей я встретился через две недели…
Наша факультетская выездная дискотека выступала в профильном клубе. Когда все немного закрутилось, я непроизвольно взглянул на огромную витринообразную стеклянную стену клуба. В ней: всполохи отраженной цветомузыки и прожекторов, прыгающие тени, и… их четверо, прижавшихся носами и смеющимися губами к стеклу со стороны улицы. Два парня, стройных, аккуратно одетых, одного типа по априорным выводам физиономиста в моем лице, и две девушки… Одна из них была Маша.
Маша-ваша-наша… Как ты великолепна! Почему-то… Резкие, грубые когти инквизиторского варварского чувства ревности запускаются в мое сердце. Пробуют на трепетание: «Как? Выдюжишь?»
Они меня не видят. Маша как-то изменилась. Исчезла беззащитность. Появился огонек в глазах и… наисвободнейшее поведение! Сейчас они все застыли в долгом парном поцелуе, рисуясь исподволь от наслаждения, не перед находящимися за стеклом и на улице, а… перед собой. Когти потянули, заставили стиснуть зубы и замедлить течение времени. Моя часть выступления должна была начинаться медленным речитативом в микрофон: «Любовь течет, обтекая острые углы жизни, сглаживая их…» Теперь я не понимал смысла этих слов. И тем более не смог произнести их собравшимся. Хотелось сказать другое… «Тупая боль… от слов, от мыслей… от вида счастья со стороны… от нежелания терять… от памяти…»
И молчал. Ребята теребили, ругали… может били?
Эти четверо, наконец-то, отлипли от стекла. Мою часть программы пропустили. Я спустился с эстрады в зал, вглядываясь в ночь. Стекло стали перечеркивать косые линии дождя. Дождь? Стекло быстро было зачеркнуто, и дождь перебрался на меня. Черкал, вычеркивал, вымарывал все гнилостное безразличие, болотное спокойствие, мыл, вымывал бусинки чистейшего золота, чистейшего человеческого чувства…
Как, я на улице?? Мокрый? Стою и смотрю в темноту ночи? Маша? Была ли она…
Мизер… Бр-р, холодно. Я зашел вовнутрь. Музыка, хохочущие лица… Я оглох? Странное чувство: шелестящая глухота, ватная, консервированная. Забрал сумку с дисками и незаметно вышел.
Бреду, курю… Поднял воротник. Волосы мокрые, капли скатываются по лбу, падают с него на губы, на нос, а с них — вниз. Вкус воды — безвкусный. Лицо вытирать не хочется. Остановился, стал вспоминать. «Это чтобы больнее было…» — усмехнулся. Всплыл вопрос самому себе: «А ты умеешь терять?» И… получился почти что расстрел у высокой крепостной стены смысла. «Почти не терял…»
Потекли картинки, яркие картинки из прошлого… Перебирая, выискивая смысл, ища объяснение и силы переступить через…
…Помнится почти начало.
— Виталик, сделай мне хорошо… Сделай, пожалуйста… Все не стоит того, чтобы сейчас нам сдерживать себя… Не думай… Не думай… Я хочу тебя… все будет хорошо.
За стеной, в соседней комнате мама, волнуется за… что? Она была так не уверена во мне, что в то светло-голубое время… даже в то светло-голубое время!
У нас в комнате горит яркий свет… почему? Она голышом в уже расстеленной кровати… простынь почти не прикрывает ее, только немного бедра и…
А начиналось… в этой же комнате… два часа назад… «Круиз» магнитофонной записью и она прикосновениями кружат голову… даже спиртного не надо! «Душа обязана трудиться…»
— Погрей меня… Погрей меня, погрей…
Заледенело, душа — голышка… Кожа… Возбуждение делает каждую следующую ласку и поцелуй почти последними… Полушажки к гибели разума.
Когда это было? Кто это был? Милый Талька… Строгий Вит. Меня ждали одновременно во многих местах. И это казалось естественным. Конечно, нельзя же все время брать, нужно и отдавать что-то…
…Ночь. Я около витрины. Освещенный, просвеченный. Мне больно. Мне больно. Можно ли наслаждаться болью? Ее можно разложить на составляющие ее вкрапления и каждое рассмотреть. Но… удовольствия никакого.
Кто-то касается моей спины, прижимается, обнимает сзади… Чудится? Но вот уже дыхание на моей щеке, первый поцелуй… Ласковые мокрые пальцы на вздрагивающих глазах…
— Вита-а-алик… — шепот.
…Чудится. Вытираю лицо рукой, смахиваю все с него, в том числе и шепот. Посветлело. Оглянулся. Шуршат потоком по улице машины… все еще ватная тишина. Очень спокоен. Спокоен до безразличия. Почти.
Неожиданно кто-то грубо хватает сзади под мышки… Тащат вперед. Приходится быстро переставлять ноги. Кто это? Капюшон куртки упал на глаза, ничего не видно. Тянут, сильно держат, ничего не говорят. Старче? Ника? Ну, гады… молчат. Остановились неожиданно, втолкнули в машину, и тут же она рванулась с места. Вроде я и остановился, но все же несусь с несусветной скоростью во вселенной, скрипят на поворотах колеса. Сдвигаю капюшон назад…
Засмеялись все сразу! Включилась музыка. Я стал получать сведения с особой скорострельностью сразу с трех сторон. Дармоеды! Ника, Старче, Героин (от слова «герой», наш факультетовец, трижды был женат и имеет четырех сыновей… отсюда герой… а от героя — героин… все-таки отрицательная же личность!) Машина Героина. Я сижу на заднем сиденье посредине, по бокам у меня Ника и Старче, впереди… кто? Маша?! Повернулась. Красавица, но… не Маша. Как-то стало все равно, а раньше бы интерес со своим шепотом заставил бы задержать взгляд.
— Есть местечко… — подмигнул Ника.
— У Маринки… — ткнул меня Старче в плечо. — Не узнаешь? Ну?
Стал что-то припоминать… Марина Яловенко… кошмарная история с исключением из института. Секс во время лекции… Доцент профилирующей кафедры бросает семью… потом и себя к прелестным ножкам Марины… а та перешагивает через него. Да, по-моему, год мы с ней учились вместе. Забыл!
— Она сейчас обладательница всего, чего ни пожелаешь, — шепчет Ника. — Живи — не хочу! Мы вчера уже были у нее. Вилла-а! Я скажу тебе, класс!
— Милый друг! Дружище! — заставляет вспомнить сразу два фильма Старче. — Все забудешь, и плохое, и хорошее. Марин, а девчата еще будут?
Я заранее представил ее голос и почти не ошибся.
— Конечно… мои подружки готовят ужин, — пропела Марина. — Только… давайте договоримся, не вводить нас всех в смущение таким постным лицом… Виталий. Здравствуй! Мы же едем кутить.
Она так и сказала — «кутить», но так сказала, что мне это слово не только не показалось вульгарно-барским, а наоборот, естественным и главным в этой жизни. Я откинулся на спинку сидения и меня начала подтачивать мысль о растрачивании светлых помыслов души…
***
… Все, что было потом, пробежало-пролетело. Затормозился и остановился я только сейчас, греясь о бок незнакомой «кадры», как назвал ее Героин, и, трезвел понемногу, вдыхая запах чистого дачного воздуха и слушая переливы райских птичек из приоткрытого окна, выходящего в сад. Незнакомая тишина пригорода ластилась, окутывала. Из окна второго этажа было видно только небо и стучащаяся в окно ветка дерева, осенняя ветка… своими четкими контурами на фоне голубого высокого неба вырисовывала засыпающий остов пробуждения… Замерло все внутри, звон в ушах, — до такой степени тишина. Бежал, бежал, вдруг — хоп! — за шкирку и приподняли над землей… Еще сучишь ножками, дергаешься, а уже не перемещаешься, теряешь надежду и успокаиваешься, застываешь, осмысливая все произошедшее… и хочешь повернуть назад.
Видения зыбки. Переплетаются в тугой комок с номером телефона Маши — 241-84-32 — кружится, кружится… может быть от того, что постоянно хотел позвонить? А может быть, даже пытался? А может, и звонил?!
Раздевание догола, как плата за проигрыш в карты… Потеха, конечно, когда раздевался Старче. Оставшись в одних плавках, он долго крутил головой, с чем-то не соглашаясь. Но все ждали… Когда он их наконец-то стянул, началось на наших глазах что-то из западных порнографических фильмов с участием Мариночки. Бедная и прекрасная одновременно. Захватывающая картинка.
Уже не потеха была, когда раздевалась… Как же ее зовут? (Я взглянул на сопящую по домашнему «кадру», улыбнулся…) В зале был притушен свет, горели только две бра и светильник на полу. Ковер с длинным зеленым ворсом отбрасывал причудливые тени сам на себя… Все сидели в креслах, слушали музыку и были напряжены до предела. Она умела раздеваться, и каждым своим следующим движением касаться запретного… но чуть-чуть, как бы невзначай… взглядом, улыбкой, изгибом. Она читала в наших глазах следующее желаемое нами и делала это… или почти это. Наши взгляды дарили ей наслаждение, это чувствовалось. Видно было, что она создана для любви, умела возбуждать, дарить себя… Я это понял позже, после кофе с ликером.
Она подошла с чашкой и запросто села мне на колени. Но как села! Мое желание стало неуправляемым. Я готов был делать с ней все что угодно прямо здесь, посреди комнаты, на виду у всех, на этом зеленом пушистом ковре! Я прозвал ее про себя «кадриссой», превосходная степень от «кадры».
Бедный я. Как я вытерпел все эти муки с кофе, сексуальной музыкой и ненатуральными всхлипываниями французского дуэта, и ее неимоверно горячими и страстными поцелуями. Она целовалась одновременно и нежно, и плотно, и мягко, и жестко. Она умела целовать. Мои руки брели по ее коже, и она возбуждалась, новое движение и новый порыв. И это возбуждало меня. Когда погасили свет в комнате, и запрет на определенные ласки упал сам собой, нескольких секунд было достаточно, чтобы она была возбуждена до неистовства… Она просто растворилась в ощущениях, потеряла контроль над собой, подчинилась…
Теперь все. Паровоз движения вперед перестал двигать поршнями. Тихо. Тормоз. «Кадрисса»… Она рядом. Сопит. Как ее зовут? Тени под глазами… Кто она?
Но… она теплая, чистая, красивая… я жмусь к теплу, и она доверчиво поворачивается ко мне, обнимает во сне, и мы застываем, засыпая…
