Бабка Матрена сошла с ума. Правда, этого никто в деревне не заметил, кроме ее мужа — деда Матвея. Да и тот, чертыхаясь и кряхтя, третью неделю скрипел возле Матрены, исцеляя уговорами. Вот и сегодня она мыла окна, стоя на табуретке, а дед стоял рядом, придерживая жену за талию, и поглаживая бедра.
— Опомнись! Мотря! Ну, что тебе взбрело под старость лет? Неужто не поймешь, что на весь район посмешищем себя выставляешь? Как мы людям в глаза смотреть-то будем, а детям каково, детям!? Мы-то свое отжили, а на них, что малые, что старые пальцем тыкать будут.
— Отстань, сказано венчаться, стало быть — венчаться и не перечь. А лапища, с живота убери, а то как ухожу сейчас мокрой тряпкой. Сам подумай, черт старый, кому ты там нужен на небе, кому? Кто тебе стакан воды подаст, беспутному? Что думаешь, твои шалавы бывшие расстараются, да они уж давным-давно на сковородках корчатся или демонов ублажают.
— Нет, ты точно умом подвинулась старуха, мало тебе, что мы расписаны, мало тебе, что почти полвека вместе прожили, таперича в церковь захотелось под венец.
— Не полвека, а всего сорок три года с двумя месяцами. Ты лучше вспомни, где нас с тобой расписывали? В сельсовете! А теперича, что в этом здании, после перестройки — рынок. Нас кто расписывал? Верка — проныра. Три раза замуж выходила. Три! А детей ни от одного. А когда из сельсовета ее турнули, так она при магазине до пенсии и ошивалась. А ежели по совести рассуждать, то выходит, что, мы с тобой на базаре продавщицей расписаны. Вот так-то. И не ворчи, и руки убери с живота. В грехе мы прожили с тобой, не по — божески, невенчаными. А коли так, то выходит, что не встретимся мы на том свете, потому как чужие мы, Матвеюшка, меж собой для бога, чужие.
— Это мы то? Детей вырастили, внуков подняли, три кровати за жизнь изломали и все чужие? Перекрестись, Мотрюшка, по-твоему у бога нет ни глаз, ни головы?
— Это, как посмотреть, одно дело ты подымешься к нему венчаным, а другое расписаным. Для него советские законы не указ.
— Так мы что ли коммунизму то утверждали, то отменяли. Мы люди маленькие, как велено, так и жили.
Приказывали по-советскому жениться, женились по-советскому. Сейчас затеяли перестройку, стало быть, скоро разберутся, что к чему, и если повелят жить по-божески, так всем скопом, с молодыми вместо посохов, и помаршируем, кто в церкву, а кто в мечеть, дай срок, все на свои места станет.
— Ты, что три века себе отмерил, пенек трухлявый, ну сколько можно говорить, чтоб лапищи с живота убрал, я ж тебе не каленая! Оглянись, бестолочь, не сегодня — завтра нас с тобой вынесут вперед ногами, а он ждать результатов недостройки собирается. Наши кресты над могилами сгниют, пока эти дерьмократы что нибудь отстроят.
— Все, хватит браниться, сказал не пойду под венец, стало быть не пойду, хошь ружье покупай — не поможет.
Матрена промолчала, опираясь на деда, спустилась с табуретки и захлопнула окно.
— Не хочешь, не ходи, я так понимаю, ежели б тебя Клавка Рогожина позвала, ты бы хошь в мечеть, хошь в синагогу за ней попрыгал, а на мне, жене родной, жениться не будешь.
— Ну, наворочала, хоть в петлю лезь, да кудыж я от тебя родненькой. И что ты меня этой Клавкой попрекаешь, сто лет прошло, а ты все никак не забудешь. Мало ли, что по молодости натворишь, от глупости все эти Клавки, от глупости.
Матрена открыла второе окно, принесла свежей воды, передвинула табуретку:
— Ну-ка, подсоби, лапошник трухлявенький, помоги забраться, хошь какая то польза от тебя будет.
Дед Матвей осторожно обнял жену, и легонько подтолкнул к дивану.
— Ты, что ошалел, венчаться не хочешь, а к дивану двигаешь! Невенчанную не трожь! Я тебе, что? Шалава какая? Все, кончилось мое терпение и твое царство. Сегодня же к дочерям уезжаю, а потом к старшему, а у младшего то уж почитай года три как не были. Поживешь один, подумаешь, как от живой жены отказываться.
— Ну, ты уж в крайности не кидайся, может, я еще передумаю, вот немного отдохнем ото всех разговоров, и можно заново посовещаться.
Так, подталкивая, жену к дивану, прошептал дед Матвей. Но Матрена была непреклонна.
— Сколько раз отдыхали, да совещались, а что толку? Знаю я твои приблуды. Один час со мною в церкви постоять не хочешь, а на диван заришься. Все, хватит, разговоры кончились, сейчас окно домою и к дочерям, а ты лапища убери, не твое, не тискай.
В это время в дверь постучали, и не дожидаясь ответа вошла соседка, тоже пенсионерка, бывшая учительница Евдокия Михайловна
Усмехнулся дед Матвей:
— Вот, еще одна невенчанная. Ты Николеньку своего, еще не соблазнила на церкву, на венчание?
— Это еще зачем?
— Ну, как же, повенчаные влюбленные и после смерти встречаются на небесах и живут вечно счастливо.
— О, господи! Помилуй! Мой, здесь на земле осточертел похлеще горькой редьки, а ты хочешь, чтоб он у меня еще и на небесах со своей пьяной ряхой маячил. Я что дура конченая? Это как же нужно мужа любить, что б вместе жизнь прожить, а венчаться с ним только к старости, когда уже друг на друга смотреть тошно. Да таких дур вовек не сыскать. Любить можно, ну год, ну два, а всю жизнь, да еще с ним же и на небеса! Нет, такого не бывает!
— А как же раньше, повенчался и на века. Любовь, не любовь,- спросил удивленный Матвей.
— Понимаешь, сегодня уникальное время,когда впервые человечеству предоставлена возможность вначале пожить, причем законно, узнать друг друга, а уж потом решать, с любимой встретились или с попутчицей. Ну ладно, мне болтать некогда, гостей полон дом, Матвей, подкинь чуток до пенсии, а то поистратились мы с Николенькой…
На следующий день дед Матвей поехал в церковь, договариваться о дне венчания.
