1
Заместитель начальника депо Пропасная по эксплуатации Александр Александрович Сарычев, который рассекал от кочегара до машиниста паровоза, электровоза и тепловоза, поработал инженером, мастером по ремонту и преподавателем школы машинистов, тоже входил в нужды локомотивщиков, прекрасно разбирался в поездной обстановке и безопасности движения.
Случись что у машиниста на линии, звонили Сан-Санычу в любое время дня и ночи, и он находил выход.
Сработала, к примеру, защита на тепловозе, который волочет на подъем тяжелый поезд, сброс нагрузки или вообще сдох тяговый генератор. И Сан-Саныч вызывает диспетчера и предлагает поменять тепловозы: этот – перецепить под встречный поезд, который с места стронуть, а там по спуску только успевай тормозить, ведь компрессоры-то на калеченой машине вполне работоспособны, а под его состав – здоровый тепловоз из-под встречного.
Или подобную замену сделать от тяжеловесного поезда к порожняку, или вообще вернуть резервом. Но все это как бы по воле самого диспетчера в связи, например, с необходимостью постановки такого-то тепловоза в плановый ремонт, а не из-за неисправности. Ведь в последнем случае это уже будет учитываемый брак в работе, называемый «порча с требованием резерва».
А чтобы движенцам легче было принимать подобные предложения, Сан-Саныч с одобрения начальника депо проводил примерно раз в квартал совещания инспекторов по безопасности движения, к которым приурочивал премирование лучших машинистов.
Лучшие покупали ящик водки, заказывали в отдельную комнату с зеркалами деповской столовой приличную закусь и приглашали две смены поездных диспетчеров. Через три дня мероприятие дублировали с другими двумя сменами. Несколько часов общения лучших людей служб тяги и движения, и безопасность на ближайшее время обеспечена.
Или. Вел машинист Николай Степанович Лында состав с разрядным грузом. По Первомайску добавляет обороты дизелю, а поезд все как-то тяжело идет. Наконец-таки взглянул на приборы, а магистральная стрелка тормозного манометра садится вниз. Ё-о-п-р-с-т, раззява, разрыв поезда?!
Гребанул кран машиниста в экстренное торможение, сбросил контроллер, подал песок, останавливается, а сам в окно назад оглянулся – в середине состава уже куча мала, и белый дым поднимается. Схватил огнетушители, побежал туда.
Картина ужасная: на входных стрелках лежат полтора десятка вагонов, у одного занимаются гореть тюки сена, из других ящики высыпались, многие разбились, желтые толстые макаронины разбросаны. Это ж порох артиллерийский, порох! Стал тушить сено, потушил.
А стрелкА военизированной охраны этих вагонов еле разыскали, забежал в панике черт те куда: он, оказывается, только в первую поездку поехал после реабилитации, которую проходил в клинике из-за шока, полученного во время другого крушения!
Скоро место оцепили солдаты, их лампасоносец вникнул и облегченно доложил: «Ну, если б эта лапша рванула, от района одни головешки остались бы!»
После экспертиз определилась причина случившегося. При погрузке бетонных плит на заводе ЖБИ для крепления их, стоящих домиком внутри полувагона, применили не 8-ми, а 6-тимиллиметровую проволоку.
В пути одна из плит, сорвав крепление и стенку, свалилась в аккурат на привод стрелки. Та перевелась, и следующий вагон попал в «ножницы»: передняя тележка продолжала бежать по главному пути, а вторая отклонилась по боковому…
Перед оперативным совещанием у начальника дороги встал вопрос: правильно действовал машинист или есть его вина в столь взрывоопасных последствиях? Заключение поручили написать Сан-Санычу и машинисту-инструктору Покотилову.
А что писать? Они с самого начала на ленте скоростемера углядели, что с момента разрыва состава до начала экстренного торможения поезд прошел более 300 метров. А следовало применить автотормоза немедленно! Напиши они о такой «внимательности» машиниста, загремел бы он «под панфары», хорошо, если только лишением прав обошлось бы.
Вызвал Сан-Саныч старшую расшифровщицу скоростемерных лент и приказал ей сделать шесть копий нужного участка ленты: именно во столько инстанций следовало представлять заключение. Та положила заготовку и оригинал на подсвеченное снизу электролампой стекло «дралоскопа» и простым карандашом стала линии, нанесенные писцом скоростемера, перерисовывать.
А Сан-Саныч и подскажи под руку, мол, так карандаш держи, чтобы вот этот участочек падения давления воздуха в тормозной магистрали получился как бы ненароком покороче, ну чтобы невольная, вполне допустимая погрешность на толщину линии вышла. А с этой копии с такой же ошибочкой сделай еще копию, со второй – третью, и так далее.
В итоге взяли они с Покотиловым последнюю копию, на которой длина участка сниженного давления в тормозной магистрали была уже всего метров 70, и написали: машинист бдительно в соответствии с такими-то пунктами таких-то инструкций своевременно, то есть через четыре секунды после разрыва магистрали, применил экстренное торможение, что при такой-то скорости движения позволило остановиться с минимальными последствиями.
Не забыли упомянуть и о героическом тушении груза.
Короче, после совещания у начальника дороги бригаду было приказано премировать окладами, а машинисту Николаю Лынде вручить знак «Почетному железнодорожнику»!..
2
Ганусевич возвращался из двухлетней монгольской командировки – работал машинистом-инструктором при освоении наших тепловозов. В действительности помощь нужна была всесторонняя. Степным потомкам Чингис-хана гораздо ближе были натуральные лошадиные силы, чем заключенные внутри железных драконов, питающихся зловонной цветной водой, а не благородным овсом.
Приходилось не только отвечать в поездке за медленно соображающего ученика, но в любую секунду быть готовым взять ответственность и все обязанности на себя. Именно здесь понял: инструктировать – значит помогать. Быть не контролером, но советчиком, воспитателем, наставником, опытным старшим товарищем.
В Купянске вышел из «купака» на перрон и стал ждать смены локомотивов. Вот и клацнул автосцепками пропаснянский «Фантомас».
Пока бригада переходила из задней секции в переднюю, Евгений с легким чемоданчиком уже взлетел по ступенькам в кабину, нетерпеливо открыл бортовой журнал. Машинист Иван Гажимон, приятель и сосед по дому, помощник Артур Пачковский тоже из старой гвардии.
Вместе с шумом машинного отделения появился Иван Николаевич, широко распахнул объятия:
– Здоровэньки булы! На побывку?
– Здравствуй, салют, кабальеро! – не забыв об испанских корнях Гажимона, обнял его Евгений. – Все – привет из лучших домов Улан-Батора!
Близилось время отправления. Опробовали автотормоза. Включили автостоп, проверили другие «умные» приборы. Помощник доложил о зеленом выходном, напомнил о разрешенной скорости движения по выходным стрелкам и по перегону. Иван повторил информацию, точным движением сильной руки набрал первую позицию контроллера. Дизеля, предвкушая веселую работу, радостно взревнули.
Поехали! За стеклами кабины полетел навстречу светлый день, замелькали не забытые, к удивлению Ганусевича, подробности заснеженных перегонов.
– Как ты, Ваня?
– Как? Работаем. «Мы в кабине сидим и на девок глядим, а вокруг девок нет ни хрена!»
– А в депо?
– Не хуже, чем при «черных полковниках». Они – кто где теперь.
Это с легкого языка его Лиды так называли за глаза начальника депо Крайтеменко и его заместителей, назначенных одновременно с ним.
– И кто же где?
– Владимир Павлович теперь начальник службы. Бывший главный – начальник дистанции сооружений. Сан Санычу, жалко, не повезло. Пошел в начальники депо Хватово. А недавно был суд над ним, рассказывали – дали три года химии.
– Что ты говоришь? Не может быть! Зачем он пошел в это кумовское депо, гроб то кубло нехай?
– Да, может, и прав кто-то, сказавший: «Люди делятся на две половины: тех, кто сидит в тюрьме, и тех, кто должен сидеть».
У меня свояк в Хватово дежурным по депо работал. При Сарычеве месткомом избрали. Рассказывал, что прежний начальник вроде кирпич разбазарил, уголь с государственного склада, еще что-то там было. Когда запахло жареным, ушел по собственному куда-то в промышленность.
Пришел Сан Саныч, навел порядок. Но была и осталась большая проблема – цех подъемки паровозов, который был разрушен до основания с тем, чтобы строить новый для ремонта тепловозов и дизельных поездов. А строить было и не из чего – даже старые кирпичи разворовали, – и некому: в коллективе процветало пьянство, кумовство-сватовство, все абы як, лишь бы день до вечера.
Пришлось Сарычеву всю поездную и ремонтную работу обеспечивать в условиях одновременного строительства. Смета была уже превышена, но с финансированием, как новой метле, ему Управление помогло, поднажали на подрядчика.
В помощь строителям Сан Саныч мобилизовал локомотивщиков, которые что-то умели – кирпичи класть, опалубки рубить и так далее, – со средним заработком по производственной необходимости на месяц. Потом каждому давал одну-две поездки и обратно на стройку, тем более что таких поощрял в первую очередь и наградами, и премиями.
Только недаром говорится, что «каждый порядочный человек заслуживает врагов». Появились они и у Сан Саныча.
Это:
три десятка уволенных «аликов» с родней;
зам по кадрам, которому дал годичный срок для поступления в заочный вуз с предупреждением, чтобы соответствовал штатному расписанию;
зам по ремонту, пойманный Сан Санычем на хабаре в виде мешков сахара, сгружаемых с прибывших в подъемку паровозов;
проводники дизельных поездов, анонимки которых друг на друга игнорировал;
главный бухгалтер, который попытался организовать сбор заявлений на оказание материальной помощи с тем, чтобы бОльшую часть этой помощи присваивать;
наконец, третья секретарша райкома, которой он не оплатил со счета предприятия некую сумму на цветы, бутерброды и питье для членов президиума очередного совещания.
И т. д., и т. п.
Между тем лето кончалось, а крыть воздвигнутые стены нового цеха было нечем: завод не поставил фермы. Послал снабженцев: докладывают, не реагирует поставщик, дескать, по договору срок указан – год, так что имеем право отгрузить хоть 31 декабря.
А тут как раз надо до зимы крышу подвести, чтобы можно было ремонтировать паровозы, которые пока разбирали-собирали прямо под открытым небом.
Послал зама. Приезжает ни с чем – мол, директор просит, чтобы достали ему новые покрышки на «Волгу», тогда можно бы надеяться. А где их Сарычеву взять, если никакими такими делами до сих пор не занимался? И выходило, что надо ехать самому.
Посоветовался с главбухом, тот организовал помощь приемщику локомотивов, 60 % которой принес Сан Санычу. Поехал молодой начальник со снабженцем на завод, взмолился опытному зубру-директору: «Поддержите, ведь и вы когда-то начинали».
Разговор стал дружеским, решили перенести его на лоно природы, где кстати оказались две бутылки коньяку и закуска, купленные ходатаями. К концу следующего дня первые трайлеры с фермами были в депо.
Весной примерно такой же ход пришлось сделать, чтобы вовремя получить мостовой кран. Полным ходом шло оборудование всей технологической оснастки в цехе, заложили фундамент бытового корпуса и флотационного комплекса, когда линейный отдел ОБХСС задержал Сарычева с обвинением в злоупотреблении служебным положением.
Он ничего не скрывал, доказывал, что деньги расходовал на производственные нужды, потому что другого выхода не было. Руководство дороги стояло за него, райком – против.
А обэхээсэсники имели зуб на него еще с Пропасной. Я сам был в случае, который тому способствовал. Приехал со сборным. Пошел было отдыхать, когда вызывают. Нарядчик: «Иди в ОБХСС». Пришел. Майор говорит: «Пиши объяснение, почему на перегоне стоял, какой-то вагон там разграбили». «Нигде, – говорю, – не стоял, весь участок на ходах». «Ладно, иди в депо, принеси скоростемерную ленту».
Пришел к Сан Санычу. Тот говорит: «Да отправил я им копию рассыльным, отправил». Тут звонок. Я так понял, что это майор требует ленту, а не копию. Дежурный забегает, докладывает: «Тепловоз ремонтники под десятку выдать не успевают. Что делать, Сан Саныч?»
Ну, тот и послал мента – нет, не матом, но резко-таки, мол, отвяжись, копию я согласно инструкции вам представил, а доказывать, что сама лента должна быть только у нас, некогда, конец связи…
– Ну, а как те, с которыми раньше работал, дружил?
– Э-эх, кроме цепных врагов оказалось очень много и таких, которые жались к ногам, когда стоял, – когда упал, всех собак на шею повесили. Рассказывали, главный бухгалтер подстроил. Спрашивает следователь: «Что в сейфе у начальника, откройте». «Нет, – говорит бух, – ключа».
Вызвали автогенщика, выволокли сейф перед конторой, прожигают, люди сошлись, судачат, мол, золото ищут. А в сейфе только конверт по гражданской обороне да ключи от резервной электростанции на случай угрожаемого положения. А ведь ключ от сейфа как раз у буха в столе лежал!
И теперь уже не секрет, – жена, что ли, изменила с кем-то из этих недопëсков. У него забот полон рот, одна за другую прячется, у нее одна – хвост в рубашку завернуть. Потому и, как говорится, ни аванса, ни отпускных прокурору выплатить было некому, когда санкцию оформляли. Хотя не накопил Александрович, говорят, ничего, но все же можно было б что-то продать, занять. При желании.
Желания были другие: спешила все под заднюю ногу растрынькать. И защитник на суде потому только номер отбывал. Теперь отбывает Сан Саныч – признали злоупотребление служебным положением.
– Да, положение. Верная женщина, – сказал мой тезка Лондон, – пятьдесят процентов успеха в жизненной драке.
– Не повезло мужику. Если б у нас суд присяжных был, точно бы оправдали… Хотя б на химии ему посчастыло…
– Какое уж счастье в несчастье?
– Не говори. Тогда тем более…