4
На следующий день Маша попыталась выбраться оттуда, взяв у радушного хозяина лошадь. Села верхом, по-мужски, и покатила по дороге. За полдня езды ей не встретилось ни асфальтированной дороги, ни даже следов от автомобиля, зато деревни, усадьбы – в избытке. Но Маша ещё не верила, что она попала в прошлое, что всё – не тщательная реконструкция.
«Кто их, богачей этих, знает? Может, создали место для развлечения и играют в XIX век? Есть же люди, которые воссоздают воинскую одежду, оружие, сами всё это изготовляют и себя называют «историческими клубами»? И живут так же, как предки жили?» – думалось ей успокоительно…
Но настало время и объяснить, почему Корсуновы так ненормально спокойно отнеслись к странной гостье. Дело в том, что отец их был убеждён в превосходстве английской системы воспитания над всеми остальными, и потому детям выписал из Англии гувернёров, а те уж постарались воспитать мальчика «настоящим джентельменом», а девочку — «настоящей леди». Англичане, видимо, полагали главным человеческим достоинством чуть спартанскую сдержанность, и вот из детей выросли люди поразительно (особенно в век нервических женщин и чувствительных мужчин) спокойные. Про Анну Павловну ходил даже одно время анекдот. Однажды от столкновения с другой перевернулась набок её карета, и когда кто-то взобрался на перекосившуюся от удара дверь и сверху перепуганно закричал: «Барыня!! Живы ли!!», то получил спокойный ответ: «Я нисколько не пострадала. Делайте же своё дело — ставьте карету на колёса!». Анна Павловна каким-то чудом осталась в сидячем положени на диванчике и величаво взирала оттуда на возможного спасителя. Те, кто не любил её, комментировали случай так: «Эта холодная гордячка своих дорогих платьев пожалела мять, выкарабкиваясь из кареты! Вот и сидела внутри. Она из гордости молчала!». А те, кому она нравилась, говорили: «Эта женщина — настоящая героиня! Другая на её месте упала бы в обморок или подняла бы крик, а Анна Павловна сохранила достоинство!» И брат её был того же типа человек, так что и его кто считал «ледяным гордецом», а кто — «истинным спартанцем». Оба, наверное, и бровью не повели бы, что бы с ними не случилось! Именно потому они никакого внешнего удивления не выказывали, а что уж они думали — Бог весть!
Обстановка хозяйства до того была натуралистична, что Маше приходилось с некоторым трудом возвращаться к мысли, что она каким-то чудом попала в программу «розыгрыш» или какую-то неведомую игру. И службы, и крестьяне, и хозяева, и дома – всё это так хорошо имитировало вторую по-ловину XIX века, что Маше казалось реалистичным до неправдоподобия. Хуже всего было, что она никак не могла выяснить правил этой игры. Среди огромного количества посвящённых в суть дела статистов она одна оказалась человеком, который ничего не знает ни о цели, ни о правилах игры, но вынужден приспосабливаться.
И ей даже до определённого времени приходилось делать усилие, чтобы не поверить в реальность своего пребывания в 1879 году.
5
Но Маше пришлось убедиться в подлинности этой реальности. Дачный сезон закончился, и Корсунов собрался домой, в Москву. Машу он не захотел оставлять. К тому времени он был к гостье из прошлого весьма неравнодушен. «Всего-то и поцеловались раза два, а он уже чего себе только не надумал!» — относилась Маша к влюблённости Корсунова. А тот и «приволокнулся»-то за девушкой от нечего делать, да и чтобы не растерять навыка, но потом вдруг обнаружил, что сам попался в свой же силок, на своём же поле проиграл! И уж не до развлечения ему стало! Однако это дело отдельной повести, и мы на этом останавливаться не будем. Важно то, что Маша ехала с ним.
Самой ей интересно было, какая такая Москва будет ей продемонстри-рована. Неведомая игра уже поднадоела, и девушка надеялась, что поездка в столицу – последний её этап.
Однако поездка и самый город поразили бывшую студентку МГУ в самое сердце и едва это сердце не остановили! Лунина поняла наконец: не игра это! И не розыгрыш! Она действительно в прошлом, и нет никакой надежды вернуться назад!
Нечего и говорить, что злоключение ввергло Машу в жесточайшее уныние, и даже она о самоубийстве подумывала!
Действительно: оказалась в абсолютно чужом мире, другой культуре, без средств к существованию! Знания и умения её были здесь не нужны и она не видела, как может прожить без помощи Аркадия Павловича и его сестры.
Одно утешало: Анна Павловна, ранее на Машу смотревшая косо и свысока, к ней сначала несколько переменилась, а потом даже и полюбила её. Выяснилось, что вовсе она не Облонская, а Лунина! Поначалу Анна Павловна всё стремилась поймать Машу на лжи, проверяла её, тонко язвила, и по уговору с братом ради развлечения выспрашивала девушку о семействе мужа – Луниных, не открывая настоящей фамилии. А сама полагала девушку самозванкой, но отнюдь не сумасшедшей, а преследующей какие-то цели. Возможно, даже и во вред её муж и его имуществу. Позже это недоразумение разъяснилось. А чуть позже Маша буквально спасла младшего сына Анны Павловны, Илюшу. Едва только он занемог, Маша подняла тревогу и добилась, чтобы срочно вызвали врача, да не из города, а простого земского доктора. Так Маша впервые вмешалась в ход событий: Илюша должен был умереть от кори из-за того, что во-первых, родители вовремя не заметили, что не просто у ребёнка «головка болит», дело более серьёзное, а во-вторых, приглашённый дорогой доктор с богатой практикой ничего не смог поделать. Прямо в доме из-за этого с ним поссорился приехавший лечить приказчика земский врач, которого безутешная мать допустила до ребёнка (об этом говорилось в прочитанном Машей дневнике Анны Павловны Луниной)…
Впрочем, приключения Маши в XIX веке – это повесть страниц на 300, а то и поболее, и описание их не входит сейчас в задачу автора.
Можно было бы подробно рассказать, как гостья из прошлого сделалась чем-то вроде «модного человека», чуть ли не шута, человека, на которого приходят «из моды» посмотреть и с которым «из моды» разговаривают. Будучи человеком эмоциональным, она не всегда удерживалась, чтобы не вступить в спор со всеми этими благополучными сытыми людьми. Она поддавалась на их провокации и начинался разговор о судьбе России, задачах дворянства, разночинцах и их роли… Так как кое-кто из скучающих великосветских господ именно затем и приезжал к Корсунову, чтобы развлечься «глупостями этой особы», то, как ни крепилась Маша, всё же, выведенная из себя, она так и бросалась на них с обличениями. А поскольку гости далеко не всегда были друг к другу благорасположены, то им нравилось видеть, как приходится нападавшим уворачиваться от нападок Луниной. Один молодой напыщенный генерал, ни разу не бывавший на войне, на спор даже весь вечер задевал Машу, но ушёл в результате глубоко уязвлённым: он так и не ответил ей, как так можно быть великолепным всадником, о лошади судя только по картинкам, а о храбрости – по манере носить мундир. Сдерживаясь, он пошутил, что если б Маша была мужчиной, то пришлось бы ей с ним на дуэли драться. А та ответила, что с удовольствием дала бы сатисфакцию, но оружием выбрала бы пустые руки, да только вот не уверена, что у него на то хватило бы смелости. Конечно, не такими резкими словами они объяснялись, а тончайшими намёками и шутками, и гости были тем приёмом довольны…Но как одиноко ей было среди толпы совершенно чужого народа, и как она страдала от ощущения безнадёжности!
Можно было бы не одну главу посвятить её разговорам с посетителями всех этих «салонов» и «гостиных».
Можно было бы рассказать, как, наконец, один высокий полицейский чин, Савелов, заметил, что уж слишком правдоподобны её разговоры, и что знает она больше, чем говорит. И что потом он оказался третьим человеком, который поверил девушке безоговорочно и даже влюбился, из-за чего целый любовный треугольник образовался, причём отвергнутый (это сердцеед-то!) Корсунов испытывал чувство «ненавижу – люблю».
Можно было бы рассказать, что Маша, зная о невозможности возвращения домой, стала полицейскому чину помогать, и так получалась альтернативная история…
Можно было бы рассказать о страшнейших душевных мучениях девушки: ведь она превратилась буквально в содержанку. Сначала жила на счёт Корсунова и сестры его (та давала по сто пятьдесят рублей в месяц, учитывая, что стол и дом предоставляет брат), а статус её был двусмысленным и неопределённым. Жила она на правах бедной родственницы. Дела никакого у неё не было, а Маша бездельничать не привыкла. Деньги, которые давала Анна Павловна, Маша не тратила, а откладывала: надеялась хоть сколько скопить и уйти, хоть бы и в деревню. Потом обозлённый постоянными отказами Корсунов снял ей, наконец, за 20 рублей в месяц квартиру. А ещё позже появился на горизонте полицейский чин, и уже он стал помогать Маше. И сама она себе была противна тогда: получалось классическое «кто девушку обедает, тот её и танцует». Видя эти мучения, возлюбленный ей выхлопотал по своему ведомству содержание как сотруднице, но Маша всё равно себя считала содержанкой. Свободные отношения её устраивали как нельзя лучше (не могла ж она, гола как сокол, выйти за дворянина, быстро делающего карьеру!), а Савелова накрепко к ней привязывали: девушка отличалась от всех женщин, была скромна в быту и не требовала от возлюбленного жертв.
Но обо всём этом слишком длинно говорить, потому перейдём к главному.
6
Вечером 4 марта 1880 года Маша вышла их квартиры, которую оплачивал департамент полиции, прогуляться. Еле выпроводила она безответно влюблённого Аркадия Павловича, который наговорил ей резкостей и даже ударил! Визит Корсунова Лунину взбесил и она надеялась прогулкой унять гнев и обиду.
«Вот ведь гад какой! Ещё и пощёчину мне дал!» – бесилась Маша. Она, конечно, тоже его в ответ ударила и тем отрезвила, но это её не успокоило. «Чего только не наговорил, сволочь! И Сергея оговорить пытался!» – Лунина шла быстро, слушая плейер. К счастью, она купила (ещё в «другой жизни»), денег не пожалев, дорогие батарейки, берегла заряд и потому предмет родного времени и сейчас ещё работал. Когда совсем уж невмоготу становилось девушке, она позволяла себе на слабой громкости послушать одну-две песни. Прохожим странного предмета было не видно: он лежал в сумочке, а провод шёл под одеждой, прикрывался причёской, да и поля шляпки прятали уши. «Это ж надо! Так унижаться! Ещё и о Серёже так говорить! А меня-то как назвал!» – Маша распалялась всё больше. – «И ведь, гада, не выпроводишь! Упирается!» «Ещё и к Серёже додума-ется притащиться! И будет его позорить, да и меня тоже!» – Маша так и видела, как Корсунов является в департамент, решительно влетает в кабинет к Савелову!
Так она думала и всё убыстряла шаг, не глядя по сторонам, словно торопилась куда-то.
«…Reise, reise, Seeman reise
Jeder tuťs auf seine Weise…» – призывали музыканты Rammstein в уши Маше. Она чуть-чуть прибавила звук.
«…Der eine stößt den Speer zum Mann
Der andere zum Fische dann…» – звучало в Машиной голове.
-Куда?? – Заорал вдруг где-то рядом мужской голос. – Стой! – И раздался полицейский свисток.
С грохотом правыми колёсами по тротуару, левыми – по дороге мчалась пролётка. Вместо кучера стоял в ней молодой купчик и орал песню: «…Тррройка уалллая…!», прорвавшуюся и сквозь музыку Маше в уши.
Та мгновенно оценила ситуацию: пьяный человек на пролётке с вороной лошадью летел прямо на неё! И девушка метнулась в сторону, хотя и чуть запоздала.
Последнее, что видела Лунина перед тем, как потерять сознание от удара – это потная лошадиная грудь.
Очнулась девушка от крика людей. Почему-то она лежала лицом вниз, на локте. Она зашевелилась, и вокруг закричали:
-Жива, жива!
Участливые руки поднимали её, а она видела ботинки тех, кому руки эти принадлежали.
Вдруг её осенило: одна пара ботинок – ковбойские, что называются почему-то «казаки»! Другие ботинки — тупорылые, с тиснением «Kikkers»! Были тут и кроссовки! А под ногами – асфальт! Метрах в двух – Машина шляпка, плейер вывалился из кармана, на асфальте и наушники, как разглядела она через забор ног.
Шум автомобилей ворвался в уши сладостной музыкой.
«Я дома! Дома!» – Счастливо думала Маша.
Её подняли, отряхнули, милиционер подошёл и стал расспрашивать…
-Летел пьяный, прямо на тротуар, чуть не в столб! – Захлёбывался кто-то из свидетелей ДТП. – Девчонку вот бортом пихнул и в стекло! Я думал всё, насмерть! Она сначала не шевелилась!
-А я смотрю: не дышит! И ботинок с ноги соскочил, как у трупа! – Надрывался другой.
Всё это она плохо запомнила, опьянённая радостью возвращения. Свалившийся с ноги (чего она сначала не заметила) ботинок ей вернули и даже ей не пришлось самой обуваться: нашлись добрые руки.
У неё не оказалось денег на проезд, но и тут добрые люди тотчас нашлись: несколько че-ловек предложили отвезти на машине. Лунина приняла предложение сорокалетнего толстяка, и он осторожно помог ей забраться в машину. Пока ехали, он рассказал, как было дело. Оказывается, пьяный водитель влетел на тротуар, смял заграждение, сшиб Машу и втесался в стекло кафе. Все сначала решили, что девушка погибла: она так жутко перекувырнулась и ударилась, и даже ботинок с ноги слетел!
-Ты в рубашке родилась! Повезло! – Говорил «добрый самаритянин».
Он проводил её до подъезда.
Ключей у девушки не было, так что она позвонила в дверь.
-Кто? – Спросил родной мамин голос.
-Я.
-Кто «я»?
-Маша!
Дверь рывком распахнулась.
-Да что… – И мама упала в обморок. Маша захлопотала около неё. На шум пришёл отец. И он тоже хлопнулся в обморок! Маша влетела в квартиру, выдернула из аптечки нашатырь и привела родителей в чувство.
-Да вы что?? – Испуганно тараторила она. – Что с вами??
Наконец мама, глядя на дочь глазами размером с герб на паспорте, пролепетала:
-Но ты же умерла…
-Что?? – Тут у Маши глаза чуть из орбит не выскочили.
-Три дня назад ездили в морг… На опознание… – Не в себе, громко шептала мама. – Завтра похороны…
-Какие похороны???
-Твои…– И мама снова отключилась.
-Как ты странно одета, дочка. – Это папа пришёл в себя и снова от себя ушёл.
В какой-то из комнат заливался лаем Брайт. Открыв дверь, он вихрем ворвался в прихожую и кинулся к хозяйке. Так радоваться могут только собаки. Он и скакал вокруг, и прыгал на плечи, и лизал девушке лицо, руки. Как ни странно, вихрь собачьей радости успокоил пришедших в себя родителей.
Выяснилось, что Маша 15-го апреля не вернулась домой. Брайт пришёл один и крутился у подъезда. Когда родители 17-го вернулись домой, дочери не было. Они не встревожились, увидев пса без хозяйки: решили, что тот от неё смылся, а у Маши не было времени искать его. Но вечером они места себе не находили, так как от дочери не было ни слуху, ни духу. Заявили в милицию. Тогда им и предложили проехать в морг посмотреть тело. А там они увидели родную дочь! Её сбила машина. Насмерть. А сегодня, 19-го, умершая дочь явилась за день до похорон!
7
Всё хорошо закончилось. Семья воссоединилась. Правда, у Луниных вышли сложности с не умершей Машей, так как она по бумагам проходила как скончавшаяся. Съездили в морг, где на том месте, на каком полагалось бы лежать опознанному как М.С. Лунина телу № 21, не оказалось ничего. При этом работник морга клялся, что «жмура» никуда он не девал!
О том, как трудно было Луниным доказать чиновникам ЗАГСа и милиции, что дочь их жива, а труп они не трогали и не подкидывали и вообще никаких злоупотреблений на этой почве не имели, можно также написать целую повесть. Трудно было доказать, что Маша – это Маша и тут нет никакого подлога. В милиции интересовались вопро-сами:
1) Зачем опознали исчезнувшее тело как тело Маши?
2) Куда оно исчезло из морга?
3) Какого чёрта морочили властям голову с умершей-неумершей дочерью?
4) И так далее.
Месяца через четыре всё, наконец-то, утряслось. Только с МГУ проблем не возникло: до факультета не дошли сведения о трагической гибели студентки Луниной.
И теперь всё замечательно.
Если Маша вдруг пропадает, родители не волнуются: она обязательно вернётся. Во избежание сложностей они более ни в какой розыск не объявляют дочь и тихо ждут её дома. В оборот вводится легенда, что дочь уехала в гости к родственникам. А Маша тем временем путешествует из своего времени в другое. Теперь она даже знает детали, предшествующие путешествию. По её словам, она должна на кого-то сильно злиться, гулять вечером и слушать музыку в плейере, и тогда её сбивает какое-либо внезапно выскакивающее невесть откуда движущее средство. При этом все вещи, которые были при ней, никуда не деваются и переносятся туда же, куда и владелица. Если играет Rammstein, то Маша, скорее всего, попадёт во вторую половину XIX века. На «Led Zeppelin» Маша попала в XI век, а на «Хоральной прелюдии си-минор» Баха – в XVI.
Я спрашивал её, не боялась ли она, что вернулась в альтернативную реальность? Да и вообще как она могла решиться на вмешательство в прошлое? Маша рассказала, что да, опасалась она изменений в нашем мире и вернувшись, тотчас полезла по учебникам на предмет поиска оных. Но всё осталось как было. А по поводу вмешиваться… «Неужели сам бы ты удержался от искушения что-то подправить?» — спросила она меня. «Я вот не могла ничего не делать там, где что-то можно было изменить».
И куда ещё её занесёт, Лунина не знает. Правда, сейчас она осваивает возможность заданного, а не случайного, попадения в прошлое. Я давно её не видел, так что о результате не знаю.
Сейчас, по словам родителей, Маша уехала к родственникам…
