Тик-так… Огромный маятник башенных часов качался туда-сюда среди пыльного полумрака. За немытым со времен царя Гороха маленьким оконцем выл оголодавшим до полусмерти волком зимний ветер, а где-то рядом из прохудившейся трубы тихонько капала вода. С чуть слышным позвякиванием крутились шестерёнки механизма, все они были разными — большие и помельче, быстрые и медленные. Где-то недовольно ворчал усталый электромотор, а в воздухе пахло машинным маслом, сыростью и крысами. Тёмка разложил по деревянному настилу старые картонки, завернул в свою куртку три кирпича и устало, привычно уже, прилёг на эту импровизированную постель. «Скучная работа у маятника, — подумал он. — Отсчитывать мгновения нашей жизни. Мы рождаемся, живём растём… Потом стареем… И умираем. А они, маятники, остаются. И всё помнят. Вот этому, например, лет двести уже. Не хотел бы я быть таким, как он — наскучит за двести-то лет, наверное, чужие жизни отсчитывать. А своя — никакая вообще. Прямо как у моих родителей: дом-работа, дом-работа, дом-работа. Тик-так, тик-так, тик-так…»
Здесь, в отличие от подъездов и чердаков, было тепло даже в лютый мороз — по всем стенам в несколько рядов висели ржавые батареи. «Наверное, чтобы часы не простужались и не болели. Они же ста-а-аренькие», — подумал Тёмка когда из любопытства впервые оказался здесь.
Тогда он пришёл сюда не случайно — уж больно любил в самом детстве фильм «Приключения Электроника», а там как раз в такой же башне всё самое интересное во второй серии и происходило. Оба главных героя были ему очень симпатичны, хотя мечтал он, конечно, оказаться на месте Серёжи Сыроежкина… А тут ещё и песня из этого фильма в голове крутилась постоянно:
Бьют часы на старой башне,
Провожая день вчерашний
И звонят колокола.
Всё что ночью было страшным,
Стало тёплым и домашним,
Новый день придёт с утра…
Эту песню Тёмка когда-то в школьном хоре пел, его даже на городской конкурс посылали.
Именно поэтому башня с часами в центре города, которую так любили фотографы, зарабатывавшие на открытках для безразлично-сытых туристов, была просто обязана была приютить мальчика. И приютила — вот уже два месяца, как она стала для Тёмки домом. Здесь были аккуратно разложены на деревянном полу все его нехитрые пожитки — купленные в привокзальных ларьках мыло, зубная паста со щёткой и новенький плеер, в котором была одна-единственная кассета — «Scorpions». Её-то он и слушал по ночам, периодически меняя батарейки, которыми запасался заранее. Днём оставаться здесь было нельзя — в любой момент мог прийти старик-часовщик, который присматривал за механизмом. Однажды Тёмка его даже видел: дед был словно злобный карлик из мультфильма — сморщеный и угрюмый. По его виду можно было сказать, что он ровесник самих часов.
Правда, романтичной, как в том кино, башня совсем не казалась — пыль, грязь и паутина. Ну что ж, Тёмка уже давно понял, что кино и жизнь («жисть», как любил говаривать их школьный вахтер) — вещи совершенно разные.
Мальчик уже собирался натянуть наушники и включить свою любимую песню «Holyday», как ему помешал неожиданный гость.
— А, опять пришёл! — заулыбался он. — Ну давай, покормлю тебя!
Крысу не звали никак. Просто Тёмка ещё не придумал ей имени, хотя и собирался. Познакомились они не при лучших обстоятельствах: когда мальчик спал, то почувствовал у себя на ухе частое-частое дыхание какого-то существа. Испугался сначала, вскочил, но крыса не убежала — лишь отпрыгнула немного в сторону. Вопреки первой естественной брезгливости, скорее интереса ради, Тёмка бросил ей кусочек печенья, и… уже дня через три они стали друзьями. А однажды, взяв эту крысу в руки (она уже охотно давала себя гладить) и внимательно её осмотрев, Тёмка сделал открытие:
— О, да ты ж — парень! Мужик! Ну всё, дружбан теперь будешь. Я ведь тоже — Крыса. По гороскопу только. И почему вас люди не любят? Нормальные ж вы звери, не хуже котов с собаками в принципе. Я вот тоже вас раньше не любил, пока с тобой не познакомились.
Вот и нас никто не любит, — продолжал Тёмка, поглаживая крысу указательным пальцем за ухом. — Наверное, потому, что они тоже не знают, какие мы. Какие на самом деле. Но уж не такие дебилы как они, это точно.
Что ж, раз ужин на двоих — так на двоих. Поцарапав до крови палец (чёрт бы побрал эти пробки из толстой фольги!), Тёмка кое-как открыл бутылку дешёвого молдавского портвейна. Конечно, сам бы он его в силу своего малолетства не купил, помог знакомый — вокзальный бомж по прозвищу Савельевич. С ним отношения были чисто деловыми — Тёмка платил за обоих, тем более, что зарабатывал он тогда, в свои 14, в несколько раз больше, чем все члены отвергшей его семьи вместе взятые.
— Ну что, зверь, давай! За то, чтобы и у меня, и у тебя всегда по своей норе было!
Роль хрустального фужера для крысы с успехом исполнила алюминиевая пробка от бутылки с кефиром. За время жизни здесь Тёмка сделал ещё одно занятное открытие: эти животные — отнюдь не дураки выпить. И даже очень ручными и забавными после этого становятся.
— Ты ж у меня умный, ты ж всё понимаешь.
«Вот, чёрт, опять работать завтра, — думал Тёмка. — Рожа-то после портвешка будет — ой-ёй. А мне с людьми общаться…»
В электричках, где он тогда, в восьмидесятые, продавал откровенно антисоветские газеты, менты редко докучали пацанам-торговцам. В городе — да, бывало. Общение маленького газетчика с «органами» иногда заканчивалось штрафом и «телегой» в школу, где директор и по совместительству парторг потом долго совещался с его отцом (тоже парторгом крупного предприятия) «что же с этим волосатиком-антисоветчиком делать». В конце концов, отец махнул на всё рукой (своя карьера-то дороже!) и из школы Тёмку попёрли. А вскоре — и из дома. Впрочем, это уже совсем другая история…
Однако милиционеров Тёмка ненавидел совсем не за это. Всех. Было почему.
* * *
…Они познакомились под стук колёс, когда Тёмка возвращался в свой город после проведенных у бабушки летних каникул. Едва войдя в купе, Тёмка увидел на полке напротив своего места спящего пацана — тот лежал, уткнувшись носом в перегородку на голой, обтянутой синим дерматином полке плацкартного вагона. Его тело в белой майке и темно-зеленых вельветовых штанах «в облипку» сразу притянуло к себе Тёмкин взгляд. Волосы паренька были иссиня-чёрными, и, судя по всему, давно не мытыми. Зато носки — на удивление белоснежными (тогда, в восьмидесятых, это было писком моды).
Мальчик в белых носочках,
Мы подружимся — точно!
Это Тёмка сочинил сразу, после того, как обвёл взглядом его тело. Вообще он уже давно заметил у себя странную особенность — иногда рифмы, причём, чаще всего, одновременно с мелодиями, рождались в его голове сами собой. Впрочем, никакого особого значения он тогда этому не придавал. Равно как и другой своей странности — умению предугадывать события, а иногда даже — и вызывать их. Вот и сейчас, лишь успел Тёмка подумать, что хочется увидеть не только изящное тело юного незнакомца, но и его лицо, как тот мальчик проснулся, сел на вагонную полку, зевнул, деликатно прикрыв ладошкой рот и потянулся примерно так, как это делает очень породистый кот после сна. После чего ещё не до конца соображающими глазами посмотрел на попутчика. «Какое чудо, — подумал Тёмка. — Я хочу, чтобы ты был моим Другом».
— Ты тоже до конца едешь? — спросил мальчик.
— Да. Артём, — Тёмка протянул руку.
— Валентин, — явно пытаясь казаться взрослее своих 13-ти ответил сосед по купе.
Вот и ты, как все пацаны, басом разговаривать пытаешься. Я же слышу — не твой это голос, — подумал Тёмка. — А какой, интересно, у тебя настоящий?»
Ребята разговорились, и голос Валентина понемногу стал озорным и очень мальчишечьим. Выяснилось, что живут они не только в одном городе, но и всего в одной остановке друг от друга. Уже подъезжая к столице, Тёмка сбегал в соседнее купе, где выпросил у ехавшей там семейной пары ручку и тетрадный листочек, они с Валентином записали на нём свои телефоны, разорвали клетчатую бумагу пополам и, улыбнувшись друг другу, спрятали половинки листка в карманы.
* * *
Тик-так… Маятник продолжал отсчитывать мгновения Тёмкиной ночи. Крыса, вдоволь наевшись печенья, давно убежала куда-то по своим крысиным делам. Хлебнув ещё немного портвейна (от него во рту появился странный вяжущий вкус), мальчик развернул фольгу плавленого сырка, чуть-чуть откусил и задумался. В наушниках играли «Scorpions»:
«Let me take You fare away…»
«Вот бы ты пришёл и сказал мне это — «позволь мне забрать тебя далеко-далеко», думал он. — Я бы пошёл. За тобой — пошёл бы. Прямо сейчас».
Тёмка покосился на механизм часов. Вот они — эти две огромные шестерёнки. Вращаются, правда, медленно. Нужно всего лишь голову между ними просунуть — и всё. Пусть не сразу, не моментально, но уже совсем скоро он будет там же, где Валька, и где, может быть, они, наконец, снова встретятся. «Но ведь он не зовёт, — думал мальчик. — Значит, или ему, или кому-то ещё очень нужно, чтобы я оставался здесь. Что ж, останусь пока. Может, ещё пару минут, может — пару дней. Хотя, если без него, без моего Вальки — зачем?.. Зачем теперь я?!!»
Огромные шестерёнки медленно мелькали бронзовым светом, шедшим от тусклой лампочки, и завораживающе манили Тёмку к себе.
* * *
…В тот день Тёмкины родители решили съездить в гости к тёте. На целые сутки! «Ура, свобода», — подумал он и вытащил из-под обложки учебника по географии тот самый листок бумаги, на котором ещё тогда, в купе поезда, Валька записал ему свой номер телефона. Голос нового друга был каким-то очень сонным, но, тем не менее, приятным.
— Приходи! — сказал Тёмка.
— Адрес давай.
— Нет проблем.
Уже через 15 минут друзья уже сидели на кухне и пили чай. Потом — играли по очереди в «Тетрис» на Тёмкином «Синклере», который тот недавно сам спаял в радиокружке Дворца пионеров (были тогда такие чудо-системы, что подключались к обычному телевизору и грузились с магнитофонной аудиокассеты). А потом…
А потом Тёмка понял, что пора. Пора переходить к действиям. Тем более, что ему это было уже не впервой — прошлогодняя поездка в пионерский лагерь уже успела научить его многому.
— Валька, а ведь мы с тобой друзья? — спросил он.
«А ведь чётное число — к несчастью» — подумал Тёмка. Но тут же прогнал от себя эту мысль.
* * *
Тик-так… Так будет всю ночь. Так будет очень-очень долго… «Странная всё-таки штука — это время, — думал Тёмка. — С каждым взмахом маятника Валька становится от меня всё дальше. Интересно, а что будет, если остановить его и раскачать в другую сторону — он вернётся? Нет, наверное. Стрелки-то всё равно будут крутиться так, как им положено… Их не переделать. Так же как не переделать этих взрослых. Что им до того, что для нас двоих наша любовь была миром, в котором мы жили. А теперь я живу здесь один. Здесь, в старой башне. Да, Вальке сейчас, наверное, лучше. Я чувствую, что лучше — иначе бы он обязательно вернулся… Но почему он не зовет меня к себе?..»
Мальчик хлебнул ещё портвейна, перевернул закончившуюся кассету, лёг на старые картонки и закрыл глаза…
* * *
…После того случая они не виделись целую неделю. Тёмка Вальке не звонил, всё ждал, когда тот сделает это сам. Но этого так и не случилось. Наконец, Тёмка не вытерпел и набрал заветный номер.
— Привет!
— Ну здравствуй, — как-то испуганно отозвался Валька.
— Давай встретимся!
— Не могу — я уроки делаю… Ладно, давай.
— Приходи на мою остановку.
Когда Тёмка спускался по лестнице своей пятиэтажки, то чуть ногу не сломал — прыгал через три ступеньки сразу! И вот — он, необычайно серьёзный Валька. Стоит у киоска и смотрит в потрескавшийся асфальт.
— Знаешь, что, — сказал он. Я не знаю, как это называется. Но я больше не могу без тебя жить.
— Я тоже, — прошептал Тёмка. — А почему ты не звонил?
— Ждал, что ты сам позвонишь… Думал — а вдруг это так, просто игра такая?.. Боялся, что ты всё это просто в шутку.
— Нет, Валька. Не в шутку…
С тех пор они стали встречаться каждый день после школы. Бродили по городу, катались на аттракционах в парке, ели мороженое. Потом, когда сентябрьскими, а после — уже октябрьскими вечерами становилось темно, они отыскивали в парке самое темное местечко и долго целовались… Иногда Валька просил Тёмку, который был на год старше, помочь ему сделать уроки, чаще всего — английский. Тогда они заходили в первый попавшийся подъезд, раскладывали на подоконнике тетрадки, и Тёмка, победитель городской олимпиады, в два счёта делал Вальке переводы, тем более, что сам всего лишь год назад проходил в школе то же самое.
А ещё у них было своё укромное местечко на чердаке одного дома неподалеку от парка культуры. Они сидели там на своих школьных портфелях, и Тёмка при свете зажигалки читал Вальке стихи из своей тетрадки. Собственные… Тот молча слушал, лишь иногда хлопая длинными, чёрными ресницами, на которых Тёмка однажды увидел даже слезу. Поцеловал его, и сказал:
— Не реви. Это же не про нас с тобой…
То стихотворение было особенно грустным…
* * *
Тик-так, тик-так… И вдруг…
…Пустая бутылка со звоном тысячи маленьких колокольчиков, тысячи мальчишечьих голосов, разбилась о кирпичную стену!
— Вот тебе, ментовская сука! Вот тебе, ублюдок!
Тёмка обнял колени руками и беззвучно, чтобы никто, в том числе и он сам, не услышал, заплакал… Иногда ему казалось, что, вдохнув, он больше никогда не сможет выдохнуть. «Путь лучше так» — проносилось в эти моменты в его нестриженой голове. А маятник продолжал качаться…
— Нет, я всё-таки сделаю это, — тихо сказал он. Я буду с ним вместе. Пусть даже там.
Тёмка где-то то ли слышал, то ли читал, что ТАМ не бывает тел, бывают только души. Но даже то, что он больше никогда не сможет дотронуться до нежной руки Вальки, его ничуть не смущало. Быть вместе — вот, что главное… Главное — душа. Точнее, две души…
* * *
…Из-за деревьев доносилась музыка и виднелись огоньки — в парке была открытая дискотека, на которой даже тогда, в холодном ноябре, любил поразвлечься народ. Но Тёмке и Вальке туда совсем не хотелось — по давней уже привычке, они искали в парке самое тёмное место.
Наконец, нашли. Остановились и, одновременно, бросили на пожухлые листья тополей свои школьные портфели. А дальше всё было как всегда… Ноябрьский холод, от которого они оба совсем недавно дрожали, был напрочь позабыт…
И вдруг где-то, совсем рядом, хрустнула ветка. Тёмка и Валька испуганно оглянулись.
Метрах в трех от дерева, к которому один из мальчиков только что прижимал другого, стояли двое сержантов с дубинками.
Тёмка с Валькой бросились бежать, а их портфели так и остались лежавшими в листве. Им бы, глупым, в разные стороны, но даже теперь они не могли расстаться. Это их и погубило…
…Вальку, на котором уже живого места не было, из участка забирал отец. Когда он вошел в «дежурку», менты вскочили: перед ними был целый подполковник милиции в парадной форме! Расписавшись в каком-то журнале, он взял сына за шиворот и молча поволок к выходу. Тёмка, который лежал на полу за железной решеткой и пытался разглядеть хоть что-то левым глазом (правый слипся от крови), увидел только один взгляд Вальки, когда тот попытался обернуться, но тут же получил от отца оплеуху. Последний взгляд… Полный боли и щемящей тоски…
…Когда за дверью по-звериному взвыл мотор машины, менты захохотали, как животные. «У подполковника сын — пидор! Ну блин, завтра всем расскажу! Гы-гы-гы!!!»
Что ещё пережил Тёмка в эту ночь — говорить страшно. Но утром и его забрали домой. Всю дорогу мать молчала.
Молчала она и дома, а отец лишь укоризненно косился в его сторону. В школу он не ходил, но его никто и не заставлял. Тёмка просто лежал на своей узенькой кроватке, уткнувшись носом в подушку, однако не плакал. И даже не думал ни о чём — не мог он уже ни плакать, ни думать. Разучился. Он уже знал, что случилось. Чувствовал. Ощущение было такое, будто всё содержимое его груди кто-то выдрал с мясом.
Лишь через четыре дня, в воскресенье, она сказала:
— Хоронят сегодня твоего педика. Надо ему бетонную плиту на могилу положить — чтобы не встал!
Тёмка вскочил, наспех натянул штаны, свитер и рванулся в прихожую, где накинул на себя свою серую курточку. Завязывать шнурки на кроссовках он не стал. Но тут дорогу преградила мать:
— Не пущу!!! Хочешь, чтобы его отец и тебя пристрелил?!! Правильно бы сделал!
— Пусти! Я ему, суке, самому глотку перегрызу!
— Не пущу!!!
Мать держала входную дверь мёртвой хваткой.
— Не пустишь? Не пустишь?!!
Тёмка изо всех сил двинул ей в лицо кулаком. Уже когда он бежал вниз по лестнице, сверху донёсся истошный вопль:
— Тварь, сука, пидор! Чтобы тебя здесь больше не было!
— И не надо, сволочи! — огрызнулся Тёмка, и ляпнув, что было сил, дверью подъезда, побежал к Валькиному дому…
…На дороге вдоль дома Тёмка увидел только цветы — его друга уже увезли на кладбище. Подняв одну из растоптанных соседями красных гвоздик, мальчик коснулся её губами и прошептал:
— Прости меня, Валька… Прости…
…Следствие пришло к выводу, что сын сам украл у отца табельный пистолет системы Макарова и из него застрелился — на рукоятке нашли Валькины отпечатки пальцев. Вечером того дня, когда подполковник получил назад под расписку своё «орудие труда», в квартире, где когда-то жил Валька, раздался ещё один выстрел.
Хоронили подполковника, конечно, с гораздо большими почестями, чем несколько дней назад его сына. Разница была лишь в том, что плакать о нём никто не стал. Что произошло на самом деле, догадывались многие в микрорайоне. Лишь Тёмка не догадывался, Тёмка — ЗНАЛ.
* * *
Тик-так… «Интересно, а который час? — подумал едва очнувшийся Тёмка, оторвав голову от колен. Ах, да, стрелки-то у часов — там, на улице… Впрочем, теперь для меня время уже не имеет никакого значения, для меня оно кончилось. Совсем скоро я буду там, где вообще нет времени, туда, где есть только Любовь. Наша с Валькой Любовь… Туда, где мы не состаримся и будем друг с другом вечно. И эти часы мне в этом помогут. Да, да, вот эти две огромных шестерёнки…»
Мальчик встал, ухватился руками за железную стойку и лёг прямо шеей на нижнюю из них. От прикосновения холодного металла к нежной коже (именно сюда когда-то так любил целовать его Валька) Тёмка вздрогнул и подумал: «А зубцы-то у них — острые. Как раз то, что надо. Жалко только, что голова упадёт прямо туда, в кучу мусора, и там её найдёт завтра утром этот противный старикашка-часовщик. Но мне это будет уже всё равно. Тик-так… Тик-так… Ну сколько ещё?! Сколько ещё этих тик-таков мне ждать?!! Скорее же!!!»
Мальчик медленно, чуть перебирая тонкими ногами в направлении движения шестерёнок, двигался навстречу судьбе, которую он выбрал. Вот уже совсем скоро…
— Тёмка!!!
Голос был таким знакомым! Тёмка, резко дёрнувшись назад, вырвался из уже очень узкого просвета между шестерёнками, ударившись головой о зубцы верхней из них. На голове стало мокро от крови, но этого он даже не заметил.
Зато он заметил, что его лучший друг стоял совсем рядом — прямо на этом же грязном деревянном помосте.
— Валька… Ты?..
— Да я, кто же ещё… Ты что ж это задумал?
— К тебе хочу.
— Не надо, Тёмка. Рано тебе ещё. Ты должен остаться здесь. Ты должен сделать МНОГОЕ. Главное — чтобы этот мир узнал, что такое Любовь. Настоящая… Для которой не важно то, что важно для этих уродов. Только тогда Вселенная станет по-настоящему чистой.
— Правда?
— А когда ж я тебе врал?.. И ещё: мы обязательно встретимся. Обещаю тебе! Навечно здесь ты всё равно не останешься.
— А на сколько? Сколько мне ещё ждать?
— А вот это — секрет. Да и ждать не надо. Главное, что встретимся обязательно. Зато я открою тебе другую тайну: только когда человек это понимает, он становится по-настоящему взрослым и сильным. И ещё: когда мы встретимся там, то будет уже не важно, кому из нас 13, а кому 14.
— Почему?
— А вот это — тоже секрет. Знать который тебе пока нельзя. Обещаешь, что сделаешь всё, как я попросил?..
— Обещаю, Валька… Я люблю тебя!
— И я тебя. Люблю. И помню. И буду помнить. А теперь — закрой глаза. Пожалуйста…
Когда Тёмка открыл их, Вальки уже не было, а сам он стоял, опершись правой рукой на перила, за которыми вращались те самые шестеренки. «Это был сон», — подумал мальчик. Но когда он потрогал рукой свои волосы и почувствовал на них липкую и тёплую кровь, понял — всё было правдой.
Оглянувшись на маленькое, занесенное снегом оконце, Тёмка увидел в нём свет. Утро уже…
…Дверь подъезда он закрыл тихонько, чтобы не потревожить спящих жильцов дома. На земле лежал свежий, выпавший в эту ночь снег, на котором его кроссовки оставляли очень заметные следы. Но даже самый опытный сыщик не смог бы определить по ним, куда Тёмка шёл на самом деле.
Он шёл — сражаться.

Тик-так… Огромный маятник башенных часов качался туда-сюда среди пыльного полумрака. За немытым со времен царя Гороха маленьким оконцем выл оголодавшим до полусмерти волком зимний ветер, а где-то рядом из прохудившейся трубы тихонько капала вода. С чуть слышным позвякиванием крутились шестерёнки механизма, все они были разными — большие и помельче, быстрые и медленные. Где-то недовольно ворчал усталый электромотор, а в воздухе пахло машинным маслом, сыростью и крысами. Тёмка разложил по деревянному настилу старые картонки, завернул в свою куртку три кирпича и устало, привычно уже, прилёг на эту импровизированную постель. «Скучная работа у маятника, — подумал он. — Отсчитывать мгновения нашей жизни. Мы рождаемся, живём растём… Потом стареем… И умираем. А они, маятники, остаются. И всё помнят. Вот этому, например, лет двести уже. Не хотел бы я быть таким, как он — наскучит за двести-то лет, наверное, чужие жизни отсчитывать. А своя — никакая вообще. Прямо как у моих родителей: дом-работа, дом-работа, дом-работа. Тик-так, тик-так, тик-так…»
Здесь, в отличие от подъездов и чердаков, было тепло даже в лютый мороз — по всем стенам в несколько рядов висели ржавые батареи. «Наверное, чтобы часы не простужались и не болели. Они же ста-а-аренькие», — подумал Тёмка когда из любопытства впервые оказался здесь.
Тогда он пришёл сюда не случайно — уж больно любил в самом детстве фильм «Приключения Электроника», а там как раз в такой же башне всё самое интересное во второй серии и происходило. Оба главных героя были ему очень симпатичны, хотя мечтал он, конечно, оказаться на месте Серёжи Сыроежкина… А тут ещё и песня из этого фильма в голове крутилась постоянно:
Бьют часы на старой башне,
Провожая день вчерашний
И звонят колокола.
Всё что ночью было страшным,
Стало тёплым и домашним,
Новый день придёт с утра…
Эту песню Тёмка когда-то в школьном хоре пел, его даже на городской конкурс посылали.
Именно поэтому башня с часами в центре города, которую так любили фотографы, зарабатывавшие на открытках для безразлично-сытых туристов, была просто обязана была приютить мальчика. И приютила — вот уже два месяца, как она стала для Тёмки домом. Здесь были аккуратно разложены на деревянном полу все его нехитрые пожитки — купленные в привокзальных ларьках мыло, зубная паста со щёткой и новенький плеер, в котором была одна-единственная кассета — «Scorpions». Её-то он и слушал по ночам, периодически меняя батарейки, которыми запасался заранее. Днём оставаться здесь было нельзя — в любой момент мог прийти старик-часовщик, который присматривал за механизмом. Однажды Тёмка его даже видел: дед был словно злобный карлик из мультфильма — сморщеный и угрюмый. По его виду можно было сказать, что он ровесник самих часов.
Правда, романтичной, как в том кино, башня совсем не казалась — пыль, грязь и паутина. Ну что ж, Тёмка уже давно понял, что кино и жизнь («жисть», как любил говаривать их школьный вахтер) — вещи совершенно разные.
Мальчик уже собирался натянуть наушники и включить свою любимую песню «Holyday», как ему помешал неожиданный гость.
— А, опять пришёл! — заулыбался он. — Ну давай, покормлю тебя!
Крысу не звали никак. Просто Тёмка ещё не придумал ей имени, хотя и собирался. Познакомились они не при лучших обстоятельствах: когда мальчик спал, то почувствовал у себя на ухе частое-частое дыхание какого-то существа. Испугался сначала, вскочил, но крыса не убежала — лишь отпрыгнула немного в сторону. Вопреки первой естественной брезгливости, скорее интереса ради, Тёмка бросил ей кусочек печенья, и… уже дня через три они стали друзьями. А однажды, взяв эту крысу в руки (она уже охотно давала себя гладить) и внимательно её осмотрев, Тёмка сделал открытие:
— О, да ты ж — парень! Мужик! Ну всё, дружбан теперь будешь. Я ведь тоже — Крыса. По гороскопу только. И почему вас люди не любят? Нормальные ж вы звери, не хуже котов с собаками в принципе. Я вот тоже вас раньше не любил, пока с тобой не познакомились.
Вот и нас никто не любит, — продолжал Тёмка, поглаживая крысу указательным пальцем за ухом. — Наверное, потому, что они тоже не знают, какие мы. Какие на самом деле. Но уж не такие дебилы как они, это точно.
Что ж, раз ужин на двоих — так на двоих. Поцарапав до крови палец (чёрт бы побрал эти пробки из толстой фольги!), Тёмка кое-как открыл бутылку дешёвого молдавского портвейна. Конечно, сам бы он его в силу своего малолетства не купил, помог знакомый — вокзальный бомж по прозвищу Савельевич. С ним отношения были чисто деловыми — Тёмка платил за обоих, тем более, что зарабатывал он тогда, в свои 14, в несколько раз больше, чем все члены отвергшей его семьи вместе взятые.
— Ну что, зверь, давай! За то, чтобы и у меня, и у тебя всегда по своей норе было!
Роль хрустального фужера для крысы с успехом исполнила алюминиевая пробка от бутылки с кефиром. За время жизни здесь Тёмка сделал ещё одно занятное открытие: эти животные — отнюдь не дураки выпить. И даже очень ручными и забавными после этого становятся.
— Ты ж у меня умный, ты ж всё понимаешь.
«Вот, чёрт, опять работать завтра, — думал Тёмка. — Рожа-то после портвешка будет — ой-ёй. А мне с людьми общаться…»
В электричках, где он тогда, в восьмидесятые, продавал откровенно антисоветские газеты, менты редко докучали пацанам-торговцам. В городе — да, бывало. Общение маленького газетчика с «органами» иногда заканчивалось штрафом и «телегой» в школу, где директор и по совместительству парторг потом долго совещался с его отцом (тоже парторгом крупного предприятия) «что же с этим волосатиком-антисоветчиком делать». В конце концов, отец махнул на всё рукой (своя карьера-то дороже!) и из школы Тёмку попёрли. А вскоре — и из дома. Впрочем, это уже совсем другая история…
Однако милиционеров Тёмка ненавидел совсем не за это. Всех. Было почему.
* * *
…Они познакомились под стук колёс, когда Тёмка возвращался в свой город после проведенных у бабушки летних каникул. Едва войдя в купе, Тёмка увидел на полке напротив своего места спящего пацана — тот лежал, уткнувшись носом в перегородку на голой, обтянутой синим дерматином полке плацкартного вагона. Его тело в белой майке и темно-зеленых вельветовых штанах «в облипку» сразу притянуло к себе Тёмкин взгляд. Волосы паренька были иссиня-чёрными, и, судя по всему, давно не мытыми. Зато носки — на удивление белоснежными (тогда, в восьмидесятых, это было писком моды).
Мальчик в белых носочках,
Мы подружимся — точно!
Это Тёмка сочинил сразу, после того, как обвёл взглядом его тело. Вообще он уже давно заметил у себя странную особенность — иногда рифмы, причём, чаще всего, одновременно с мелодиями, рождались в его голове сами собой. Впрочем, никакого особого значения он тогда этому не придавал. Равно как и другой своей странности — умению предугадывать события, а иногда даже — и вызывать их. Вот и сейчас, лишь успел Тёмка подумать, что хочется увидеть не только изящное тело юного незнакомца, но и его лицо, как тот мальчик проснулся, сел на вагонную полку, зевнул, деликатно прикрыв ладошкой рот и потянулся примерно так, как это делает очень породистый кот после сна. После чего ещё не до конца соображающими глазами посмотрел на попутчика. «Какое чудо, — подумал Тёмка. — Я хочу, чтобы ты был моим Другом».
— Ты тоже до конца едешь? — спросил мальчик.
— Да. Артём, — Тёмка протянул руку.
— Валентин, — явно пытаясь казаться взрослее своих 13-ти ответил сосед по купе.
Вот и ты, как все пацаны, басом разговаривать пытаешься. Я же слышу — не твой это голос, — подумал Тёмка. — А какой, интересно, у тебя настоящий?»
Ребята разговорились, и голос Валентина понемногу стал озорным и очень мальчишечьим. Выяснилось, что живут они не только в одном городе, но и всего в одной остановке друг от друга. Уже подъезжая к столице, Тёмка сбегал в соседнее купе, где выпросил у ехавшей там семейной пары ручку и тетрадный листочек, они с Валентином записали на нём свои телефоны, разорвали клетчатую бумагу пополам и, улыбнувшись друг другу, спрятали половинки листка в карманы.
* * *
Тик-так… Маятник продолжал отсчитывать мгновения Тёмкиной ночи. Крыса, вдоволь наевшись печенья, давно убежала куда-то по своим крысиным делам. Хлебнув ещё немного портвейна (от него во рту появился странный вяжущий вкус), мальчик развернул фольгу плавленого сырка, чуть-чуть откусил и задумался. В наушниках играли «Scorpions»:
«Let me take You fare away…»
«Вот бы ты пришёл и сказал мне это — «позволь мне забрать тебя далеко-далеко», думал он. — Я бы пошёл. За тобой — пошёл бы. Прямо сейчас».
Тёмка покосился на механизм часов. Вот они — эти две огромные шестерёнки. Вращаются, правда, медленно. Нужно всего лишь голову между ними просунуть — и всё. Пусть не сразу, не моментально, но уже совсем скоро он будет там же, где Валька, и где, может быть, они, наконец, снова встретятся. «Но ведь он не зовёт, — думал мальчик. — Значит, или ему, или кому-то ещё очень нужно, чтобы я оставался здесь. Что ж, останусь пока. Может, ещё пару минут, может — пару дней. Хотя, если без него, без моего Вальки — зачем?.. Зачем теперь я?!!»
Огромные шестерёнки медленно мелькали бронзовым светом, шедшим от тусклой лампочки, и завораживающе манили Тёмку к себе.
* * *
…В тот день Тёмкины родители решили съездить в гости к тёте. На целые сутки! «Ура, свобода», — подумал он и вытащил из-под обложки учебника по географии тот самый листок бумаги, на котором ещё тогда, в купе поезда, Валька записал ему свой номер телефона. Голос нового друга был каким-то очень сонным, но, тем не менее, приятным.
— Приходи! — сказал Тёмка.
— Адрес давай.
— Нет проблем.
Уже через 15 минут друзья уже сидели на кухне и пили чай. Потом — играли по очереди в «Тетрис» на Тёмкином «Синклере», который тот недавно сам спаял в радиокружке Дворца пионеров (были тогда такие чудо-системы, что подключались к обычному телевизору и грузились с магнитофонной аудиокассеты). А потом…
А потом Тёмка понял, что пора. Пора переходить к действиям. Тем более, что ему это было уже не впервой — прошлогодняя поездка в пионерский лагерь уже успела научить его многому.
— Валька, а ведь мы с тобой друзья? — спросил он.
«А ведь чётное число — к несчастью» — подумал Тёмка. Но тут же прогнал от себя эту мысль.
* * *
Тик-так… Так будет всю ночь. Так будет очень-очень долго… «Странная всё-таки штука — это время, — думал Тёмка. — С каждым взмахом маятника Валька становится от меня всё дальше. Интересно, а что будет, если остановить его и раскачать в другую сторону — он вернётся? Нет, наверное. Стрелки-то всё равно будут крутиться так, как им положено… Их не переделать. Так же как не переделать этих взрослых. Что им до того, что для нас двоих наша любовь была миром, в котором мы жили. А теперь я живу здесь один. Здесь, в старой башне. Да, Вальке сейчас, наверное, лучше. Я чувствую, что лучше — иначе бы он обязательно вернулся… Но почему он не зовет меня к себе?..»
Мальчик хлебнул ещё портвейна, перевернул закончившуюся кассету, лёг на старые картонки и закрыл глаза…
* * *
…После того случая они не виделись целую неделю. Тёмка Вальке не звонил, всё ждал, когда тот сделает это сам. Но этого так и не случилось. Наконец, Тёмка не вытерпел и набрал заветный номер.
— Привет!
— Ну здравствуй, — как-то испуганно отозвался Валька.
— Давай встретимся!
— Не могу — я уроки делаю… Ладно, давай.
— Приходи на мою остановку.
Когда Тёмка спускался по лестнице своей пятиэтажки, то чуть ногу не сломал — прыгал через три ступеньки сразу! И вот — он, необычайно серьёзный Валька. Стоит у киоска и смотрит в потрескавшийся асфальт.
— Знаешь, что, — сказал он. Я не знаю, как это называется. Но я больше не могу без тебя жить.
— Я тоже, — прошептал Тёмка. — А почему ты не звонил?
— Ждал, что ты сам позвонишь… Думал — а вдруг это так, просто игра такая?.. Боялся, что ты всё это просто в шутку.
— Нет, Валька. Не в шутку…
С тех пор они стали встречаться каждый день после школы. Бродили по городу, катались на аттракционах в парке, ели мороженое. Потом, когда сентябрьскими, а после — уже октябрьскими вечерами становилось темно, они отыскивали в парке самое темное местечко и долго целовались… Иногда Валька просил Тёмку, который был на год старше, помочь ему сделать уроки, чаще всего — английский. Тогда они заходили в первый попавшийся подъезд, раскладывали на подоконнике тетрадки, и Тёмка, победитель городской олимпиады, в два счёта делал Вальке переводы, тем более, что сам всего лишь год назад проходил в школе то же самое.
А ещё у них было своё укромное местечко на чердаке одного дома неподалеку от парка культуры. Они сидели там на своих школьных портфелях, и Тёмка при свете зажигалки читал Вальке стихи из своей тетрадки. Собственные… Тот молча слушал, лишь иногда хлопая длинными, чёрными ресницами, на которых Тёмка однажды увидел даже слезу. Поцеловал его, и сказал:
— Не реви. Это же не про нас с тобой…
То стихотворение было особенно грустным…
* * *
Тик-так, тик-так… И вдруг…
…Пустая бутылка со звоном тысячи маленьких колокольчиков, тысячи мальчишечьих голосов, разбилась о кирпичную стену!
— Вот тебе, ментовская сука! Вот тебе, ублюдок!
Тёмка обнял колени руками и беззвучно, чтобы никто, в том числе и он сам, не услышал, заплакал… Иногда ему казалось, что, вдохнув, он больше никогда не сможет выдохнуть. «Путь лучше так» — проносилось в эти моменты в его нестриженой голове. А маятник продолжал качаться…
— Нет, я всё-таки сделаю это, — тихо сказал он. Я буду с ним вместе. Пусть даже там.
Тёмка где-то то ли слышал, то ли читал, что ТАМ не бывает тел, бывают только души. Но даже то, что он больше никогда не сможет дотронуться до нежной руки Вальки, его ничуть не смущало. Быть вместе — вот, что главное… Главное — душа. Точнее, две души…
* * *
…Из-за деревьев доносилась музыка и виднелись огоньки — в парке была открытая дискотека, на которой даже тогда, в холодном ноябре, любил поразвлечься народ. Но Тёмке и Вальке туда совсем не хотелось — по давней уже привычке, они искали в парке самое тёмное место.
Наконец, нашли. Остановились и, одновременно, бросили на пожухлые листья тополей свои школьные портфели. А дальше всё было как всегда… Ноябрьский холод, от которого они оба совсем недавно дрожали, был напрочь позабыт…
И вдруг где-то, совсем рядом, хрустнула ветка. Тёмка и Валька испуганно оглянулись.
Метрах в трех от дерева, к которому один из мальчиков только что прижимал другого, стояли двое сержантов с дубинками.
Тёмка с Валькой бросились бежать, а их портфели так и остались лежавшими в листве. Им бы, глупым, в разные стороны, но даже теперь они не могли расстаться. Это их и погубило…
…Вальку, на котором уже живого места не было, из участка забирал отец. Когда он вошел в «дежурку», менты вскочили: перед ними был целый подполковник милиции в парадной форме! Расписавшись в каком-то журнале, он взял сына за шиворот и молча поволок к выходу. Тёмка, который лежал на полу за железной решеткой и пытался разглядеть хоть что-то левым глазом (правый слипся от крови), увидел только один взгляд Вальки, когда тот попытался обернуться, но тут же получил от отца оплеуху. Последний взгляд… Полный боли и щемящей тоски…
…Когда за дверью по-звериному взвыл мотор машины, менты захохотали, как животные. «У подполковника сын — пидор! Ну блин, завтра всем расскажу! Гы-гы-гы!!!»
Что ещё пережил Тёмка в эту ночь — говорить страшно. Но утром и его забрали домой. Всю дорогу мать молчала.
Молчала она и дома, а отец лишь укоризненно косился в его сторону. В школу он не ходил, но его никто и не заставлял. Тёмка просто лежал на своей узенькой кроватке, уткнувшись носом в подушку, однако не плакал. И даже не думал ни о чём — не мог он уже ни плакать, ни думать. Разучился. Он уже знал, что случилось. Чувствовал. Ощущение было такое, будто всё содержимое его груди кто-то выдрал с мясом.
Лишь через четыре дня, в воскресенье, она сказала:
— Хоронят сегодня твоего педика. Надо ему бетонную плиту на могилу положить — чтобы не встал!
Тёмка вскочил, наспех натянул штаны, свитер и рванулся в прихожую, где накинул на себя свою серую курточку. Завязывать шнурки на кроссовках он не стал. Но тут дорогу преградила мать:
— Не пущу!!! Хочешь, чтобы его отец и тебя пристрелил?!! Правильно бы сделал!
— Пусти! Я ему, суке, самому глотку перегрызу!
— Не пущу!!!
Мать держала входную дверь мёртвой хваткой.
— Не пустишь? Не пустишь?!!
Тёмка изо всех сил двинул ей в лицо кулаком. Уже когда он бежал вниз по лестнице, сверху донёсся истошный вопль:
— Тварь, сука, пидор! Чтобы тебя здесь больше не было!
— И не надо, сволочи! — огрызнулся Тёмка, и ляпнув, что было сил, дверью подъезда, побежал к Валькиному дому…
…На дороге вдоль дома Тёмка увидел только цветы — его друга уже увезли на кладбище. Подняв одну из растоптанных соседями красных гвоздик, мальчик коснулся её губами и прошептал:
— Прости меня, Валька… Прости…
…Следствие пришло к выводу, что сын сам украл у отца табельный пистолет системы Макарова и из него застрелился — на рукоятке нашли Валькины отпечатки пальцев. Вечером того дня, когда подполковник получил назад под расписку своё «орудие труда», в квартире, где когда-то жил Валька, раздался ещё один выстрел.
Хоронили подполковника, конечно, с гораздо большими почестями, чем несколько дней назад его сына. Разница была лишь в том, что плакать о нём никто не стал. Что произошло на самом деле, догадывались многие в микрорайоне. Лишь Тёмка не догадывался, Тёмка — ЗНАЛ.
* * *
Тик-так… «Интересно, а который час? — подумал едва очнувшийся Тёмка, оторвав голову от колен. Ах, да, стрелки-то у часов — там, на улице… Впрочем, теперь для меня время уже не имеет никакого значения, для меня оно кончилось. Совсем скоро я буду там, где вообще нет времени, туда, где есть только Любовь. Наша с Валькой Любовь… Туда, где мы не состаримся и будем друг с другом вечно. И эти часы мне в этом помогут. Да, да, вот эти две огромных шестерёнки…»
Мальчик встал, ухватился руками за железную стойку и лёг прямо шеей на нижнюю из них. От прикосновения холодного металла к нежной коже (именно сюда когда-то так любил целовать его Валька) Тёмка вздрогнул и подумал: «А зубцы-то у них — острые. Как раз то, что надо. Жалко только, что голова упадёт прямо туда, в кучу мусора, и там её найдёт завтра утром этот противный старикашка-часовщик. Но мне это будет уже всё равно. Тик-так… Тик-так… Ну сколько ещё?! Сколько ещё этих тик-таков мне ждать?!! Скорее же!!!»
Мальчик медленно, чуть перебирая тонкими ногами в направлении движения шестерёнок, двигался навстречу судьбе, которую он выбрал. Вот уже совсем скоро…
— Тёмка!!!
Голос был таким знакомым! Тёмка, резко дёрнувшись назад, вырвался из уже очень узкого просвета между шестерёнками, ударившись головой о зубцы верхней из них. На голове стало мокро от крови, но этого он даже не заметил.
Зато он заметил, что его лучший друг стоял совсем рядом — прямо на этом же грязном деревянном помосте.
— Валька… Ты?..
— Да я, кто же ещё… Ты что ж это задумал?
— К тебе хочу.
— Не надо, Тёмка. Рано тебе ещё. Ты должен остаться здесь. Ты должен сделать МНОГОЕ. Главное — чтобы этот мир узнал, что такое Любовь. Настоящая… Для которой не важно то, что важно для этих уродов. Только тогда Вселенная станет по-настоящему чистой.
— Правда?
— А когда ж я тебе врал?.. И ещё: мы обязательно встретимся. Обещаю тебе! Навечно здесь ты всё равно не останешься.
— А на сколько? Сколько мне ещё ждать?
— А вот это — секрет. Да и ждать не надо. Главное, что встретимся обязательно. Зато я открою тебе другую тайну: только когда человек это понимает, он становится по-настоящему взрослым и сильным. И ещё: когда мы встретимся там, то будет уже не важно, кому из нас 13, а кому 14.
— Почему?
— А вот это — тоже секрет. Знать который тебе пока нельзя. Обещаешь, что сделаешь всё, как я попросил?..
— Обещаю, Валька… Я люблю тебя!
— И я тебя. Люблю. И помню. И буду помнить. А теперь — закрой глаза. Пожалуйста…
Когда Тёмка открыл их, Вальки уже не было, а сам он стоял, опершись правой рукой на перила, за которыми вращались те самые шестеренки. «Это был сон», — подумал мальчик. Но когда он потрогал рукой свои волосы и почувствовал на них липкую и тёплую кровь, понял — всё было правдой.
Оглянувшись на маленькое, занесенное снегом оконце, Тёмка увидел в нём свет. Утро уже…
…Дверь подъезда он закрыл тихонько, чтобы не потревожить спящих жильцов дома. На земле лежал свежий, выпавший в эту ночь снег, на котором его кроссовки оставляли очень заметные следы. Но даже самый опытный сыщик не смог бы определить по ним, куда Тёмка шёл на самом деле.
Он шёл — сражаться.