Связь времен?

Былинное

У края старой рытвины, окопа ль,
На три сторонки головы клоня,
Растут боярышник, дубок и тополь
Из одного обугленного пня.

Стоят, смыкая в бурю ветки-плечи,
Зеленой тенью трех богатырей.
Растущий памятник боям и сечам
Не на одном из многих пустырей!

А вы?

Не хлебом единым,
Который едим мы,
Жив мир — нам твердили стократ.
Самим не пора ли
Отведать морали,
Как принял цикуту Сократ?

Мешал он всем умным —
Великие думы
Являлись не только ему.
Мешал и кретинам,
Сомненьем глубинным
Тревожа рутинную тьму.

Мешал тем, кто верил,
Правдивостью меря
Майевтики скрытый предел,
И тем, кто не верил, —
Что требовал веры
В единство раздумий и дел.

Врага всякой догмы —
Как любим богов мы! —
Столпом объявили его…
А вы заявляли:
«Одно только знаю —
Не знаю, как он, ничего»?

* * *
Где относительности мера?
На имя родины Гомера
Семь городов претендовали,
Хвалу поэту воздавали…
Но от случайных провожатых,
Слепой, зависел он когда-то.

Овидий изгнан был из Рима… —
Доныне с нами он незримо.
В чем суть? В его «Метаморфозах»?
В Октавиановых угрозах?
Что нам важнее? Прочность крова
Иль самобытность дела, слова?

Границы стерлись всех империй… —
Не Рая Данте Алигьери.
Круги Чистилища и Ада,
И «Одиссея», «Илиада»,
И «Средства от любви» — непреходящи.
Творенья не слепцов, —
Впередсмотрящих!

* * *
Лесы льющихся ветел
Соскользнули в туман.
Облака на излете
Кто-то взял на кукан.

Улеглись разговоры
В тишину, как в постель.
Глянь! — бомбят метеоры
Неизвестную цель.

Эти мертвые камни,
Эта синяя стынь
Бороздила веками
Довселенность пустынь.

Мимолетно врезаясь
В человеческий мир,
Оставляет лишь зависть
Непадучий пунктир.

Отгорят метеоры —
Примет пепел земля.
Наобещано — горы.
Что оставлю вам я?

Бывшей
Мелкотравчатой тропкой приду вдоль порядка
Домов приземленных, живучих домов.
На крепких веревках перины и тряпки,
На кольях заплотных заплаты пимов.

Притронусь рукою к шершавым лесинам
И длинно-длиннехонько высмотрю весь
Паучий уклад, окрутивший так сильно
Тебя и Кощея, царящего здесь.

Поэзии
Сам виноват, — звучащей прелести поддался
И уши воском залепить не догадался,
Как от сирен — известный Одиссей.
Сам виноват, — с решительностью всей,
Как Диоген пред грозным ликом властелина,
Воскликнуть не сумел: «Не заслоняй светило!»…
Чему и рад…

Война
Всадники, соль под седлом, на камзоле.
Вынесли кони на бранное поле.
Просто весеннее чистое поле.
Птахи выводят птенцов, тишина.
Не подняла свои крылья…
Нет, не осмелилась грянуть война.

Спрятались каски в стальном частоколе.
Будущей битвы раскинулось поле.
Клеверно-красное летнее поле.
Крикни ефрейтору «стой!» старшина —
Не началась бы в июне…
Самая лютая в мире война.

Бьются наушники в злом рок-н-ролле.
Рыщут ракеты на стартовом поле.
Стылом, стерней ощетиненном поле.
Смерть не вклинилась еще меж любовью
И меж рождением, будто стена…

Не начинаясь бы, длилась…
Вечно бы шла — без начала! — война.

* * *
Постигнешь паузу не вдруг
На вечно льющемся концерте.
Тссс…
Тишина лишь странный звук
Несправедливости и смерти.

Чу!
Угадаешь ли мотив,
Ледащих, словно динозавры,
И норовящих выжрать лавры,
Ни мигом жизни не платив!

И сердце гневно застучит,
Как по мосту ведомый поезд.
Движенье —
Жизни меч и щит,
И справедливости в ней поиск!

О балтах
Рассказывают… будто у них такие большие уши, что
обволакивают все тело и служат единственной одеждой.
Помпоний Мела, 1 век н. э.

Не посмеялась, а лишь помолчала,
Прежде чем тихо сказала старуха —
Матерью быть здесь, в Литве, означало
Переродиться в огромное ухо.

Чтобы услышать, как в утро разлуки
Лучики солнца скребут, будто мыши,
Как затекают в наручниках руки,
Пуля в стволе угрожающе дышит.

Как раздуваются ссоры в доносы.
Как прорастают колосья надежды.
Как это, как — все вопросы, вопросы.
Раненым слухом прошиты одежды.

Снова бы
Если человек дотронется до другого, счастливого,
то частичка счастья передастся и ему. Восточное поверье

Смотреть на бронзового Будду
И размышлять о счастье буду…

Смотреть на жирненького бога —
И осуждать себя нестрого

За нелюбовь к смиренью плоти
И за добытый хлеб не в поте,

И за уход со стуком дверью,
И небрежение к поверью…

Смотреть на Будды многорукость —
И понимать былую глупость:

Потомки многих моногамий,
Не многих трогаем руками.

А счастье — снова бы влюбиться!
Дай руку — вот его частица!

Время
Миг ожидания
Тает под страхами —
Перед преданием
Казни-анафеме.
Век ожидания
Длится тянучкою —
Перед свиданием
Пылкого мучает.

Пишет рука моя
Всем ли понятное?
Время — лукавое,
Вряд ли приятное,
Зыбкое, редкое,
В эры сгущенное
Многими предками,
Им же смещенными.

Может, потомками
Время грядущего
Нитками тонкими
Будет распущено?
Что захотите вы,
Свяжете временем:
Счастье — подлительней,
Горе — мгновеннее…

* * *
С малых лет судьба — лебедь черная
Тяжесть-груз дала — безотцовщину —
Мне в дороженьку не просторную,
А горюч-травой позаросшую.

А потом судьба — лебедь черная
Привела на сталь магистральную,
Увлекла дитя черной формою,
Золотые дав мне регалии.

Как в пути, судьба — лебедь черная,
Растеряла ты одностайников.
Не друзья вокруг — травы сорные,
Собутыльники, состаканники.

Что, судьба моя — лебедь черная,
Поседела ты, не стремишься ввысь,
Стала старчески непроворною,
Грустно топчешься у кормушки лишь?

Эй, судьба моя — лебедь черная,
Так и будешь ты плакать в горе все?
Стань, судьба, как я — непокорною!
Обернись орлом — мы поборемся!

Поторопитесь
Вам, сыновья и дочь, в упрек,
А внукам-внучкам в назиданье
Вопрос: ужель не грянул срок
Охоты вашей к созиданью,

Когда… Имею что в виду?
Чтоб не безделье да бесстыжье, —
Чтоб соблазняло любокнижье,
Любовь к полезному труду…

К вершинам духа воспарять
Не легче ль сытым и одетым? —
Пока я в силах повторять…
Поторопитесь же с ответом!

* * *
Жизнь моя — до чего одинокая женщина,
Как испуганно ищешь себя, до конца,
По ночам — как во мне — кружишь в башне бревенчатой,
Между век — на рассвете —
Сбегая с крыльца.

Так и льнешь, умоляя о новых исканиях,
Умолчаниях жадных, сведениях рук.
Что могу? Разве вправе простыми руками я
Прикасаться к чему-то
Святому округ?

Я бы выдал тебя за Такого Таковича
И повез, разодетую, в мир молодой,
Только жаль: не разъять нас, притиснутых горечью,
Не разлить нас, негреющих,
Пришлой водой.

Да, никто по ночам так не будит объятьями,
Как умеешь лишь ты, моя верная жизнь.
А испуг можно вылить, отвесть и заклятьями.
А в душе, если хочешь
Кружиться, — кружись!

Авторы
Не засыпает в нас ребенок,
Присочинить мастак, — не лгать.
Лишь дети могут петь спросонок
И строки чистые слагать.

Сам Бог был творческим ребенком:
Мир за неделю размахнуть
И не свихнуться в деле тонком —
На совесть души в нас вдохнуть!

Пророк из детства — каждый автор,
А бездарь — детства дезертир.
Лишь дети могут видеть Завтра
И сочинять грядущий мир!
Не засыпает в нас ребенок…

Хлеб
Дающий иногда воронам беспризорным
Приют в груди своей кричит о хлебе:
«Черный!»

А человек, с другими в чем-то несогласный,
Бунтуя, хлеба цвет определяет:
«Красный!»

Привычно сочиняющий сюжет мудреный
Писатель зрелый говорит, что хлеб —
Зеленый.

Предпочитающий ногам плавник дельфиний,
Рукам же — крылья, молча думает:
«Хлеб синий».

Пот вытер хлебороб рукою огрубелой:
«Пусть странен цвет, пусть странен вкус,
Всегда хлеб — белый!»

* * *
Мы ведем поезда по оглядливой стали,
Нас не ждите все ночи с недужной тоской.
Мы с «Овечек» и «Щук» легендарными стали,
Не заносимся, нет, — просто труд был такой.

И не верьте, что кто-то из наших в могиле,
Не печальтесь, поэты, поэтому зря.
Мы еще всю планету не исколесили,
А, не сделав работы, вернуться нельзя.

Мы ведем поезда по осталенным длинам,
Нас не ждите, не плачьте с белужьей тоской.
А быть может, мы клином летим журавлиным,
Не возносимся, нет, — просто образ такой…