Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья.
А. Пушкин
Любовь приводит к одному, –
Вы, любящие, верьте! –
Сквозь скорбь и радость, свет и тьму
К блаженно-страшной смерти! –
писал в декабре 1911 года поэт Валерий Брюсов (1873–1924). Годом раньше был написан его «Демон самоубийства» с эпиграфом из Ф. Тютчева:
И кто, в избытке ощущений,
Когда кипит и стынет кровь,
Не ведал ваших искушений,
Самоубийство и любовь!
Что это? Дань модным в то время дебатам в прессе о самоубийствах, об их росте, причинах и т. д.? Или подсказано собственной душой, предчувствовавшей этот омут в судьбе той, которой написал:
В альбом Н.
Она мила, как маленькая змейка,
И, может быть, опасна, как и та;
Во влаге жизни манит, как мечта (…)
Как хорошо! Ни мыслить, ни мечтать
Не надо; меж листвы не видно дали;
На время спит реки заглохшей гладь…
В порывах гнева, мести и печали,
Как день грозы, была бы хороша
Ее душа… Но есть ли в ней душа?
Н. – это Надя. Надежда Григорьевна Львова (1891–1913). В книге «Люди, годы, жизнь» Илья Эренбург (1891–1967) вспоминал: «Надя любила стихи, пробовала читать мне Блока, Бальмонта, Брюсова (…). Это была милая девушка, скромная, с наивными глазами и с гладко зачесанными назад русыми волосами (…).
Училась Надя в Елизаветинской гимназии, в шестнадцать лет перешла в восьмой класс и кончила гимназию с золотой медалью. Я часто думал: вот у кого сильный характер!..»
Весной 1911 года Львова послала свои первые стихи Брюсову. Он поместил ее стихотворения рядом со стихами Блока в журнале «Русская мысль», литературной частью которого заведовал, потом помог напечататься в других журналах. В стихотворении «Посвящение», которое в рукописи называлось «Начинающей», Валерий Яковлевич писал:
Мой факел старый, просмоленный,
Окрепший с ветрами в борьбе,
Когда-то молнией зажженный,
Любовно подаю тебе (…)
Вели нас разные дороги,
На миг мы встретились во мгле.
В час утомленья, в час тревоги
Я был твой спутник на земле…
Н. Львова была принята в избранный круг московских литераторов. Летом 1913-го вышел сборник стихов «поэтки» (писавшей о себе: «Поверьте, я – только поэтка. Ах, разве я женщина?») с предисловием Брюсова.
И все-таки – она была женщиной, «но есть ли в ней душа?» В лирике Нади Львовой преобладали нотки неразделенной любви. Ученица полюбила учителя. В архиве Брюсова сохранилось более ста ее писем.
И. Эренбург свидетельствовал: «Брюсов говорил: «Пора сознаться: я не молод; скоро сорок…» Наде – на восемнадцать лет меньше. Она писала:
Но когда я хотела одна уйти домой, –
Я внезапно заметила, что Вы уже не молоды,
Что правый висок у Вас почти седой, –
И мне от раскаянья стало холодно…
Позже все чаще звучит у нее мотив обреченности:
И я с улыбкою участья
Переживаю нежно вновь
Мое безрадостное счастье,
Мою ненужную любовь…
Даже счастье связывается ею с мукой:
Я покорно принимаю все, что ты даешь:
Боль страданья, муки счастья и молчанье-ложь.
Прямая открытая натура Нади хотела бóльшего, нежели мог ей дать любимый. Встречи становились все реже. В тайном раскаянье пишет поэт «Признание» (7 января 1912-го), посвященное И. М. Б., то есть – Иоанне Матвеевне Брюсовой, своей жене:
Я как лунатик, люблю качаться
Над темным краем, на высоте…
Но есть блаженство – возвращаться,
Как к лучшей цели, к былой мечте (…)
Я – твой, как прежде, я – твой вовеки…
А «поэтке» хотелось безраздельно владеть сердцем Брюсова, чтобы кроме нее для него не существовала бы ни одна женщина. Она пишет:
Ты проходишь мимо, обманувши,
Обманувши, не желая лгать.
Вспоминая наш восторг минувший,
Я тебя не в силах проклинать.
И в одном из последних писем: «Я очень устала… Всему есть предел… Все во мне умерло…»
25 ноября 1913 года Львова покончила с собой.
Остро сознавая вину, не в силах встречаться с людьми, которые знали о Наде, глубоко потрясенный Брюсов уезжает в Эдинбург II (Дзинтари на Рижском взморье).
«Русские ведомости» поместили заметку:
«Вчера, после отпевания в церкви Григория Богослова, на Миусском кладбище похоронили застрелившуюся молодую поэтессу Н. Г. Львову. Отдать последний долг покойной собрались поэты Б. Садовской, В. Шершеневич, В. Ходасевич и др., было много курсисток. На гроб возложено несколько венков».
В их числе был и венок от Брюсова. По словам И. Эренбурга, на могиле была вырезана строка из Данте: «Любовь, которая ведет нас к смерти».
«Русская мысль» почтила память Львовой двумя ее стихотворениями. Вторым изданием вышел сборник ее стихов «Старая сказка».
Душевный кризис после смерти Нади Львовой прослеживается во многих стихотворениях Брюсова. 18 декабря 1913-го в санатории доктора Максимовича он пишет:
Здравствуй море, северное море,
Зимнее, незнаемое мной!
Новое тебе принес я горе,
Новое, не бывшее весной! («Зимнее возвращение к морю»).
В стихотворении «Я помню легкие пиластры» с эпиграфом из Г. Гейне: «Род мой Азры, для которых неразлучна смерть с любовью», – вспоминает:
Я помню бред безумной ночи,
Бред клятв, и ласк, и слез, и мук,
Когда, вперив в молчанье очи,
Ты повторила, с хрустом рук:
«И я, и я – из рода азров!»
Наконец, 8 января 1914-го пишет «Венок на могилу» с эпиграфом из А. Пушкина «Все – в жертву памяти твоей!»:
Я не был на твоей могиле;
Я не принес декабрьских роз
На свежий холм под тканью белой;
Глаза других не осудили
Моих, от них сокрытых, слез (…)
Что ж делать? Или жить бесплодно
Здесь, в этом мире, без тебя?
Иль должно жить, как мы любили,
Жить исступленно и свободно,
Стремясь, страдая и любя?..
С воспоминанием о Н. Львовой связаны другие стихотворения Брюсова 1914 года: «Это не надежда и не вера…», «Умершим мир! Пусть спят в покое…», «Безвестная вестница».
Годы спустя, в 1920-м, вновь повторяет он в стихотворении «Памяти другой»:
Твое обиженное тело
Землей и травами покрыто,
Но здесь, со мной, твоя любовь…
