Сон обывателя (сказка для детей среднего возраста)

Вместо предисловия
или
Жил-был мальчик

Жил был мальчик. Однажды, в далёкой суровой стране он появился на свет и как тысячи других таких же юных, восторженно смотрел на ослепительное солнце, вдыхал полной грудью воздух, распирающий лёгкие и с наслаждением пил прохладную до ломоты в висках студёную горную воду. Просыпаясь по утрам мальчик с нетерпением бежал к окну и глядя на синее небо — непосредственно по детски радовался жизни. Мир, в котором он жил, не признавал обид и огорчений. Мальчик преданно любил своих близких, правда, не всех одинаково, но разве в этом можно кого-либо упрекнуть?
Маму свою он любил той трогательной и зачастую невысказанной любовью, которой, иногда, даже стыдился. В своем юном возрасте мальчик остро чувствовал взросление и потому старался скрыть любое проявление нежности, впрочем, не стоит осуждать его, ведь он родился в стране гор, в местах: где почитание мужчин прививается с молоком матери, и женщины редко претендуют на равенство.
Отец занимал в его душе особое место. Этот красивый и сильный, но ужасно вспыльчивый человек всегда оставался для него загадкой. С немым обожанием мальчик пытался предугадать все его желания, но как это часто бывает, именно этим и раздражал своего отца. Нельзя сказать, чтобы отец не любил своего сына, он его очень любил и, как оказалось впоследствии, его строгое воспитание было весьма действенным, потому что уже тогда, в то далёкое и счастливое время оно заложила в формирующемся характере мальчика те стальные стержни, вокруг которых со временем и образовался невидимый глазу — упрямый и своевольный нрав.
Мирным и счастливым было детство мальчика, и всё было бы хорошо, если бы не проблемы со здоровьем, казалось бы маленькие и незаметные, но они были и с этим его заботливые родители никак не хотели мириться, впрочем нет нужды оправдывать их в этом.
Так и рос этот мальчик. С одной стороны постоянные медицинские обследования и, как их неизбежное следствие ограничения различного рода, с другой — неукротимая жажда жизни, и всёвозрастающее упрямство, питаемое удивительным и непостижимым желанием любить.
Это желание сопровождало мальчика всегда, сколько он себя помнил. Несмотря на то, что он не был послушным учеником, а уличные драки, в
которых он изредка участвовал тешили его мужское самолюбие, мальчик был на редкость очень жалостливым. Огромные слёзы обиды наворачивались на его длинные и пушистые как у девчонки ресницы, когда он видел как его ровесники, которых он часто нещадно лупил, мучили симпатичного котёнка, или беспомощного щенка, правда, слёзы эти не были долгими. Им на смену приходила ярость и тогда берегись мучители, но, во всём этом было одно но, и

это но, было тем не по годам непреклонным упорством, зачастую переходившим в жестокость, смягчить которую не могли ни какие уговоры.
Очень часто подобное восстановление попранной справедливости, как он сам считал, превращалось в беспощадное избиение, и не важно, сколько было противников, и какого возраста были они. Кулаки на улице выравнивают всех, и тех — кто выше на голову и тех — кто ниже.
И жить, быть может, мальчику в этой стране гор до седых волос, но судьба в очередной раз показала свой нрав, и его родители расстались.
Вместе с мамой он покинул место, где появился на свет и отправился в далёкий северный край. Этот край встретил мальчика холодным пронизывающим ветром. Мрачные, серые стены домов произвели на него неизгладимое тягостное впечатление.
Ему надолго пришлось распрощаться с любимым солнышком, потому что оно было надёжно скрыто тучами. Постепенно он стал отвыкать от пьянящей синевы неба, поскольку даже в летний день оно стыдливо запахивалось облаками, словно стесняясь своей наготы, впрочем, мальчик взрослел, и возможно многое казалось ему слишком неоднозначным.
Поначалу, его общение было довольно ограниченным, во дворе он никого не знал, а в школе после первой же драки к нему стали относиться настороженно. Ему не оставалось ничего, как только усиленно заниматься спортом и читать. Читать в одиночестве, наедине с постоянно обуревающими сомнениями, обязательными спутниками этого сладостного и мучительного периода взросления. Сколько времени он провёл в библиотеке, сейчас, пожалуй, сложно определить, но читал он взахлёб.
Проходило время, он учился и занимался спортом, но общительный характер не спрячешь в карман, и постепенно он обзавёлся приятелями. Северный край оценил настойчивость мальчика, и помогал ему закалять не только тело, но и дух, причём делал это весьма оригинальным способом.
Кому в школе не приходилось влюбляться, но мальчика и трёх его самых близких приятелей угораздило влюбиться в одноклассницу, впрочем, быть может это коварный дух соперничества, сыграл с ними такую злую шутку, однако факт остаётся фактом, они вместе принялись рьяно за ней ухаживать.
Со стороны это было забавное зрелище, но надо отдать им должное – приятели ни разу не поссорились. Чем объяснить такой исход, то ли мудростью одноклассницы, отдавшей предпочтение старшекласснику, то ли чем-нибудь ещё, сейчас уже сложно сказать, но мальчик вышел из этого испытания повзрослевшим, получившим весьма полезный и поучительный опыт.
В суете нахлынувших дел постепенно стирались воспоминания о далёком и солнечном крае оставшемся где-то за горизонтом. Всё стало походить на
полузабытый детский сон, правда, иногда мальчику очень хотелось оказаться там, на залитой солнечным светом поляне, окружённой высокими чинарами, и опустив босые ноги в арык с прохладной водой с наслаждением болтать ими — разбрызгивая всюду свежесть и прохладу.
Время незаметно делало своё дело, и, просыпаясь по утрам, мальчик видел в зеркале слегка изменившееся лицо, на котором кое-где прослеживался мягкий

шелковистый пушок. Надо признаться, что внешние изменения его мало интересовали, но внутренний мир уже тогда, в то беззаботное школьное время пытался задавать вопросы, ответа на которые не находят и в более зрелом возрасте.
Мальчика, время от времени, занимала одна дилемма — это физическая возможность смерти. Он никак не мог себе представить, что можно умереть. Его сознание настолько отвергало эту мысль, что он просто не мог допустить, что такое в принципе возможно.
Было бы неверно представлять его как подростка, постоянно озабоченного мыслями о смерти, это не так. Эти мысли приходили к нему, как правило, в трудные времена и на их фоне проблемы существующие, реальные, коих было великое множество, казались пустяшными, мелкими и не стоящими никакого внимания.
Лето не особенно баловало солнечной погодой тот суровый край, а потому такое желанное в детском возрасте купание всегда было маленьким кусочком счастья, время от времени скрашивающим его досуг.
Так вот купаясь, очередной раз, в довольно приличной луже, назвать водоёмом которую вряд ли представляется возможным, мальчик оказался невольным свидетелем смерти одного подростка. Взявшись переплыть эту лужу, тот видимо не совсем рассчитал свои силы, и благополучно добравшись до середины – начал тонуть.
Поначалу, его приятели не особенно обратили внимания на крики о помощи, очевидно принимая их за шутку, но когда голова подростка исчезла с поверхности воды, вот тогда и случился настоящий переполох. Откуда-то сразу подоспели взрослые, которые довольно быстро нашли и вытащили тело.
Они долго и безуспешно пытались откачать его, но, к сожалению, их усилия не были вознаграждены. Так и стояли они враз какие-то опустошённые вокруг этого маленького, слегка посиневшего тела.
Тогда не только взрослые были неподвижны, придавленные чувством вины. Тогда мальчик впервые почувствовал — как само время остановилось. Нет, осознание этого пришло много позже, но тогда, в тот обычный пасмурный день он каким-то звериным нутром ощутил на себе ледяное дыхание смерти, смерти которая всё это время находилась среди них, примериваясь и выбирая одного, впрочем, быть может, и не одного.
Первое время эта картина навязчивым кошмаром вставала перед ним по ночам. Пытаясь от неё избавиться, мальчик в отчаянии мысленно уносился в
космос, надеясь там, в непостижимой человеческому разуму бесконечности отыскать ответы на мучающие его вопросы …
С того дня прошло немало времени, но вид этого невзрачного, нереально-неподвижного тела, стал новым, незаметным отчётом жизни самого подростка, напоминая о своём существовании всякий раз, когда ему случалось ловить на себе пристально — цепкий взгляд.
Этот новый отчёт каждый раз напоминал о себе, когда он сталкивался с неразрешимой проблемой. Мальчик получил наглядный урок, заставивший его осознать и поверить в реальное существование смерти. Он больше не терзался

по ночам, задавая себе вопросы, и не имея возможности получить на них ответ. Теперь он достаточно отчётливо, насколько это было возможно в его возрасте, понимал присутствие смерти, её способность в любое мгновенье отнять у него жизнь.
Вот такой рассказ довелось мне услышать в далёкой стране гор. Услышать уже не от мальчика, но мужа, не потерявшего столь характерной для юности жажды познания. И я решил записать и опубликовать его откровенную «исповедь». Итак, слово моему собеседнику.

Отчаяние

Загадочный мир иллюзий удерживал меня в плену довольно долгое время. Стирая зыбкую грань между реальностью и видениями, он дарил сны, которые я часто принимал за действительность. Причиной происходящего было состояние моего здоровье. Врач, Царствие ему Небесное, настоятельно порекомендовал: не расстраиваться, скорейшую операцию и специальную для подобного случая терапию. Такая перспектива меня слегка озадачила, и в ответ я промямлил: что от судьбы, мол, не убежишь.
Он же назидательным тоном возразил, что мне, дескать, ещё повезло, и самое время радоваться. Я не был готов радоваться, но и возражать не стал. Всё казалось глупым розыгрышем, но доктор проявил настойчивость, за что я ему бесконечно благодарен.
Знать бы заранее, что стану учебным пособием, я возможно, и передумал бы, но этого не случилось. Кстати, служить живым анатомическим чучелом было довольно забавно. Меня показывали студентам, а я, в свою очередь, наблюдал за их реакцией. Правда, наше взаимное изучение продолжалось совсем недолго. Как-то утром меня отвезли в комнату, куда никого из посторонних не впускали.
Мне в очередной раз повезло, операция прошла успешно. Очнувшись в реанимации, я оглядел палату, и поздоровался с её обитателями. Сосед слева промолчал. У него, как я узнал позже, был сильно травмирован язык, и в ответ на моё приветствие он только радостно закивал головой, указывая, на соседа справа. Я повернулся и отдельно поприветствовал последнего. Но он лежал с закрытыми глазами и по всей видимости спал. К сожалению, я так и не
дождался ответа. Ночью он умер, и спустя некоторое время его утащили санитары. Так я и познакомился с этой обителью отчаяния …
Лениво потянулись дни. С одной стороны, давило чувство благодарности за оказанное мне внимание, с другой, росло недовольство жалостью, которая скользила в каждом взоре. Мне казалось, что все вокруг считали своим
непременным долгом — заживо меня похоронить. Посещения начинались с самого утра и чем-то напоминали траурный ритуал. Поначалу я относился с иронией к происходящему. Правда, очень скоро её сменило раздражение.
Прежде чем попасть в палату, посетителям нужно было пройти под её окнами, поскольку над тротуаром в очередной раз надругались дорожные

службы. Так вот, минуя окна, люди оживлённо беседовали, смеялись. Иными словами являли собой бодрый образчик жизнерадостности. Но стоило им приблизиться к входу, как хорошее настроение словно улетучивалось. Складывалось впечатление, что за входной дверью притаилось нечто, увидев которое, все мгновенно менялись в лице. Из своего окна я не мог видеть, что именно служило причиной такой перемены, однако совершенно очевидным было одно, минуя дверь, лица приобретали одинаковые скорбные выражения.
Следующее за этим действо, вызывало у меня негодование, зачастую переходящее в приступ бешенства. Я раздражался от взглядов, полных сочувствия, ободряющих похлопываний и неискренности, которая стала повинностью. Не покидало ощущение, что я всё время присутствую на собственных похоронах и слушаю надгробные речи. Для полноты картины не хватало только венков и оркестра, играющего траурный марш.
Никогда не знал, что жалость, может быть так беспощадна. Незаметно подкравшись, она жалит, словно змея, и её смертоносный укус — парализует волю. Страх сковывает движения. Тело покрывается испариной, а взмокшая от пота рубашка превращается в невыносимые влажные путы. Скрипя зубами, я пытался собрать останки воли, и, беспомощно улыбаясь, с нетерпением ждал, когда же всё, наконец, закончится. Невыносимо было чувствовать, как жалость, привычно всаживала по рукоять свой нож в моё утратившее веру сознание.
Наконец распрощавшись со своими мучителями, я срывал с тела липкую ткань, тщетно пытаясь в ледяной воде смыть унизительное клеймо. Бушевавшие во мне эмоции, могли бы сжечь всё живое. Сочувствие приятелей рождало ненависть — тихо выжигавшую мою душу.
Постепенно, отчаяние овладело мной. Оно надолго выбило меня из колеи. Полагая, что выпавшие на мою долю испытания самые тяжкие, я нашёл оправдание своей слабости. Прошло ещё несколько дней, и в сопровождении тягостных мыслей я покинул больницу.
Прямо из больницы, я направился домой. Проезжая по цветущему городу любовался тенистыми аллеями. В их недрах били хрустальные фонтаны. Буйная растительность скрывала бульвар, по которому прогуливались пары, радуясь весеннему солнышку. Подъехав к дому, я остановил машину возле подъезда и долго, с опаской вглядывался в его беззубый оскал, готовый меня поглотить.
Во дворе всё было по-прежнему. Старушки, сидя на лавочках, мило обсуждали последние сплетни. Детский щебет раздавался повсюду. Воздух, насыщенный ароматом весны, звенел птичьими голосами.
Мне вовсе не хотелось входить в подъезд, его темнота пугала. Выйдя из машины, я нерешительно остановился, но, подчиняясь какой-то неведомой мне силе, шагнул в пустоту. Она встретила меня сыростью и прохладой, и, ударив в
нос чем-то затхлым, мягко навалилась. К горлу подступила тошнота, и я рванул вверх, словно спасаясь от погони.
Взлетев по ступенькам, я оказался в своей квартире, и с облегчением захлопнул за собой дверь. От слабости дрожали колени, пришлось присесть.

Продолжая тяжело дышать, я изучал дом. Вещи, как будто, находились на своих местах, но что-то, чего я никак не мог понять, изменилось.
Пытаясь припомнить какие-то важные для меня детали, я только напрасно напрягал память, но она не спешила прийти мне на помощь. Не особенно на неё рассчитывая, я продолжал вглядываться в неясные силуэты. Это заняло уйму времени. Наконец утомившись, я подошёл к креслу и рухнул в его мягкие объятья. Время, словно не желая меня тревожить, остановилось.
Незаметно подкрался вечер, и вечно спешащее солнце скрылось за горизонтом. Повеяло прохладой. Утомлённый зноем город, отдыхал.
Я подошёл к окну и распахнул его. Горный ветер ворвался и напоил своей свежестью моё унылое жильё. Подставляя лицо под его бурные прикосновения, я зачарованно смотрел на белоснежные вершины.
Кто был на Востоке, навсегда останется в плену его дивной красоты. Праздничное ликованье красок невозможно выразить словами. Смешавшись с запахами, они устроили настоящий фейерверк, заставляя блекнуть фантазии своих восторженных поклонников. До сих пор мне снится восточная ночь — полная чарующих запахов и звуков. Её непроглядная тьма усеяна мириадами звёзд. Изысканным очарованьем веет ночное небо и пряным вкусом вторит ему ощущение сказки, унося воображение прочь. Такой эта ночь была во времена Гарун Аль Рашида, такой осталась и теперь.
В горах безжалостное время иногда позволяет любоваться красотой скал. Их отвесные стены, словно глубокие колодцы. Вырытые могучими исполинами, они хранят вековое молчание. Звенящая тишина, над изломанными краями, непреклонна как суровый страж. Но не все эти колодцы пусты. Время покоит свои тайны в синеве бездны. Громадная толща воды не спешит поделиться секретами. Её зеркальная поверхность способна отражать мысли. Мне захотелось раствориться в этой прохладе, ощутив себя частью природы. Я смотрел на неприступные вершины, и одиночество тоской сжимало сердце.
Мысли же мои, несмотря на потрясение, были на редкость ясны. Скажу больше, я их чувствовал. Мне нравилась их тепло, они не метались хаотично, но каждая имела свой путь. Это было приятное ощущение слаженности и гармонии.
Первую ночь мне не спалось. Мысли уносили меня в прошлое, такое теперь далёкое и нереальное. Угадывая самые сокровенные желания, они услужливо меняли картину за картиной. Это была удивительная экскурсия. Блуждания по
галерее, имя которой мои воспоминания, продолжались до утра. Погрузившись в них с головой, я снова был с теми, кто мне дорог. Незаметно рассвело.
Я подошёл к окну, и одёрнул занавеску. Реальность, затаившаяся в ночи, пристально смотрела на меня. Её прижатые к стеклу очертания не оставили камня на камне от моего умиротворения. До сих пор не могу забыть этого взгляда, от которого стало зябко и тоскливо.
Мысли с наступлением утра изменили своё отношение ко мне, и я уже не чувствовал былого дружелюбия. Они метались, будто что-то вспугнуло их. Неожиданно зазвонил телефон. Надрывая голосовые связки, он настойчиво

пытался мне что-то сказать. Механически я отключил его, и тревога, терпеливо дожидавшаяся своего часа, набросилась.
Неприятная противная слабость появилась от мысли, которую я неуверенно пытался прогнать. Какое-то противоестественное желание надвигалось на меня изнутри. Что-то, чего я никак не мог понять, желало, чтобы я узнал нечто, доселе мне неведомое.
Наверное, всё это выглядит бредом, но я так и не смог отвязаться от зловещей мысли. Она постоянно притягивала моё внимание словно магнит. Смутное непонятное желание овладело мной …
Всегда завидовал тем, кто способен полностью контролировать свои мысли, для меня же это — нереально. Я не в состоянии запретить мозгу думать. Мысли, обретая форму слов, бывают порой очень навязчивы. Я вообще полагаю, что мозг живёт своей, ни от кого не зависящей жизнью, живёт и диктует мне правила …
То невесёлое время, наградило меня не только занятными воспоминаниями. В память о нашем знакомстве, оно подарило мне странный сон. На протяжении многих лет он навещает меня с завидным постоянством. Очень хочу им поделиться, и надеюсь, он найдёт более благодарного зрителя, который сможет по достоинству его оценить.

Сон

Всякий раз, закрывая глаза, я вижу пустыню – это царство мёртвого времени. Твари земные, коих Господь осудил мучиться в этом аду, ищут убежища, спасаясь от гибельных лучей. Раскалённый песок, устав от бесконечной пытки, молит небо о пощаде, а расплавленный воздух — обжигает гортань.
Захватившие огромные территории пески так и не смогли убить оазис, тот, что лежит в самом сердце пустыни. Невысокие деревья служат единственной преградой для песков, окруживших со всех сторон, и скрывают от посторонних глаз родник. Его спасительная прохлада – редкое проявление милосердия, и нет большей радости нежели, насыщая влагой измученное тело, чувствовать, как возвращаются силы, а вместе с ними и жизнь.
Могучий лев отдыхал в тени деревьев, наслаждаясь прохладой родника. Пристально вглядываясь в обожжённую солнцем даль, он вдруг заметил силуэт,
усталой походкой направляющийся в сторону оазиса. Выждав секунду другую, зверь нехотя поднялся, и двинулся на встречу путнику.
Утомлённый путник, желал только одного, скорее добраться до оазиса, чудом возникшего у него на пути. Ветер срывал повязку с его смуглого лица.
Усталость – эта верная спутница странствий, навалилась, и давила всей своей тяжестью.
Путник, сгибаемый ветром, монотонно брел, глядя себе под ноги. Внезапно, охватившее чувство тревоги заставило его поднять глаза. Заметив хищника, он

стал испуганно озираться. Надежду на спасение подарило высохшее дерево, стоявшее неподалёку. Смертельная опасность вернула силы, и путник стремительно помчался, бросая на бегу посох и котомку. Достигнув дерева в считанные мгновенья, он проворно забрался на безопасную высоту.
Огромными прыжками, лев попытался настигнуть свою будущую жертву, но расстояние было слишком велико, а путник так резв, что из этой затеи ничего не вышло.
Неудача привела хищника в бешенство, и он прыгнул, пытаясь в прыжке достать насмерть перепуганного человека. Тот от ужаса хотел забраться ещё выше, но, сотрясаемый дрожью не смог проделать этого достаточно ловко и сорвался вниз. Глухо стукнувшись о землю, путник замер. Было это результатом оцепенения или нет — неизвестно, только хищник не стал мешкать.
Бросившись на беспомощное тело, он вмиг разорвал его на куски. Утолив свою неистовую жажду, лев развалился на песке и принялся лениво вылизывать себе лапы …
Я всегда просыпаюсь на этом месте.

Реальность

Прошло несколько дней. Закаты смешались с рассветами, и я потерял счёт времени. Хуже того, непонятное беспокойство стало донимать меня. Я стал размышлять над его природой, как внезапно обожгла мысль. Облучение! Мне необходимо пройти курс химиотерапии. После недолгих раздумий, я нашёл домашний номер доктора. Трубка мягким женским голосом сообщила, что хозяин на работе. Пришлось перезвонить на работу. На этот раз мне повезло, к телефону доктор подошёл сам.
Мы долго обменивались любезностями и только после того, как все приличия были соблюдены, коснулись основной темы. Доктор убеждал меня немедленно приступить к процедурам. Аргументируя тем, что, я, дескать, напрасно теряю время, он пригрозил: если проигнорирую его рекомендации, то через пару месяцев ему не с кем будет спорить. Услышав это, я от неожиданности смолк. Доктор быстро спохватился, и попытался перевести всё в шутку. Но, слово — не воробей. Разговор не клеился. Сухо обменявшись пожеланиями всех благ, мы, к обоюдному облегчению, закончили нашу беседу.
Оставшись наедине со своими мыслями, я снов погрузился в уныние. Правда, это было не как раньше. Теперь, между мной и чувствами стояла невидимая, но вполне осязаемая стена. Я как будто наблюдал за собой со стороны и чувствовал, как холодной скользкой массой в меня вползает тревога. Из любопытства я даже прикоснулся к ней. Она отсвечивала и переливалась у меня на ладони и была настолько податливой, что могла принимать какую угодно форму. Невероятные, сумасшедшие ощущения.
Внезапно всё исчезло. Мы оказались наедине, лицом к лицу, я и последняя фраза доктора. Обретя очертания какого-то сказочного существа, она

попыталась загнать меня в угол и поставить перед выбором. Но, увы, решать мне ничего не пришлось. Выбор я уже сделал, причём интуитивно. Однако ум,
обиженный таким невниманием, взбунтовался и потребовал аргументации. Необходимые доводы, как всегда, нашлись очень скоро. Мне вовсе не хотелось вновь подвергаться сочувствию, и, убедив этим свой мозг, я окончательно решил больше не ездить в больницу. Определённость наступила, и она принесла облегчение.
Отношение людей к смерти — предмет моего искреннего удивления. Казалось бы, сознавая её неизбежность, стоит призадуматься, но, увы, времени недостаёт. Однако стоит ей приблизиться и заглянуть в глаза, как всё мгновенно становится на свои места.
Смерть! Одно твоё присутствие рождает чудо. Тот, кто ещё вчера считался царём, мгновенно превращается в раба. Он становится рабом страха — своего самого неумолимого властелина. Редко кому удаётся освободиться из его невидимых пут. Немного мне приходилось встречать людей, ставших исключением из этого правила, но обиднее всего, что сам я не отношусь к их числу.
И вдруг капризная уходит, оставляя до поры то, что принадлежит ей по праву, но мало кто способен извлечь из этого хоть какой-нибудь урок. Мало кто вспомнит, как дышал, чувствовал в последний раз.
С момента операции прошло не более трёх недель, а в моём сознании произошёл настоящий переворот. Моими постоянными спутниками стали мысли о смерти. Со временем, они перестали вызывать нервозность, став вполне обыденными. Постепенно я привыкал к ним, и на многое смотрел через их призму. Моё мировоззрение менялось. Медленно и неотвратимо я погружался в пропасть, именуемую равнодушием.
Неожиданно мысли о смерти натолкнули меня на желание достойно встретить её. Не будучи религиозным, я с удивлением обнаружил в себе тягу ознакомиться с текстами Библии. Дома не было этой книги, и, пожалуй, это был единственный раз, когда я покинул своё убежище.
В детстве я много и увлечённо читал. Теперь же, открывая Библию, спотыкался на каждом слове. Всё настолько с трудом мне давалось, что от отчаяния я много раз бросал, а затем заново пытался её читать. Не могу сказать, что нашёл для себя какие-то ответы, скорее вопросы, однако, мало помалу я вчитался и находил это занятие довольно увлекательным. Правда, периоды умиротворения чередовались приступами отчаяния, и вне себя от раздирающих
противоречий я метался по квартире. Иногда, я жадно хватался за Библию, пытаясь отыскать в ней спасение, а бывало, забрасывал её и часами неподвижно лежал, уставившись в потолок.
В это время я практически перестал употреблять пищу. Зелёный чай с душистым горным мёдом — вот и весь мой рацион. Часто тело моё сутками находилось без движения, и я просто забывал что-нибудь поесть. Время обходило стороной моё жилище, впрочем, меня это не особенно расстраивало.
Как-то, встречая рассвет, я с удивлением обнаружил, что пейзаж за окном разительно переменился. Затворническая жизнь настолько преобразила меня,

что я долго пытался понять, что же всё-таки произошло. Немного помучившись, я с трудом сообразил, что пришла осень. Констатация этого
очевидного факта заставила меня запаниковать. Я чувствовал, что между изменениями в природе и мной, есть какая-то связь, но тщетно пытался её проследить. Она всё время ускользала. Упрямо идя за ней, я, наконец, получил ответ. С момента операции прошло гораздо больше трёх месяцев!
Странное дело, я вовсе не почувствовал облегчения от этого, казалось бы, радостного известия. Даже наоборот, меня словно обманули. Душевное равновесие, доставшееся таким трудом, рушилось. Глядя на его обломки, я в глубине души протестовал против подаренной мне неожиданной отсрочки. Мысль о том, что я буду жить, казалась абсурдом. Я уже настолько свыкся со смертью, что отвергал любую попытку даже думать о будущем.
К вечеру мои нервы были взвинчены до предела. Я отвык от сильных эмоциональных потрясений, и сейчас они приносили вполне ощутимую физическую боль. Но больше всего, мучила мысль, что кто-то жестоко посмеялся надо мной. Ни о чём другом, я не мог и думать. Спасительный обман превратился в изощрённую пытку. Правда, продолжалось это недолго.
Неумолимое, как палач, время в очередной раз профессионально выполнило свою работу. Возврат к действительности оказался куда быстрее, нежели уход от неё. Почувствовать это, словно кубарем слететь с горы. Много усилий приходиться тратить на подъём, спуску же отводиться лишь несколько мгновений. Необходимость — эта основа существования, вырвав меня из мира иллюзий, разом нацепила на шею ярмо проблем. Заполнив всё свободное время, они ввергли меня в привычный водоворот суеты.

Знакомство

Прошло чуть больше месяца. Жизнь медленно и неотвратимо брала своё. Время вновь стало набирать скорость, и я уже не успевал любоваться рассветами. Какие-то нерешённые дела постоянно задвигали на второй план что-то простое, но вместе с тем очень важное. Я почти не задумывался о смерти, и лишь странный сон не давал мне окончательно забыть то, что случилось со мной несколько месяцев назад.
Однажды, я внезапно проснулся посреди ночи. Показалось, что кто-то позвал меня. Раскрыв глаза, я продолжал лежать в темноте.
— Проснулся? – совершенно отчётливо услышал я. На этот раз голос раздался очень близко.
— Забавно, какой странный сон – подумалось мне.
— Это не сон, – словно читая мои мысли, возразил голос.
Я резко поднял голову, и стал оглядываться.
— Ты кого-нибудь ищешь? – раздалось в темноте.
Я занервничал и про себя выругался.

— Причин для беспокойства нет, — вновь раздался голос. На этот раз в нём послышались откровенно насмешливые интонации.
Вконец сбитый с толку я поднялся с кровати и вышел на балкон. Подойдя к раскрытому окну, полной грудью вдохнул осеннюю прохладу. Она была с горчинкой дыма от костров, где находили последний приют ставшие
ненужными сухие листья. Эта ритуальная кремация повторялась из года в год, но никогда она не казалось мне такой символичной. Постояв немного, я окончательно проснулся.
— Чудная погода, не правда ли? – вежливо спросил голос.
— Чёрт возьми, — стараясь казаться спокойным, произнёс я. Сердце же при этом бешено заколотилось, — кто это меня разыгрывает?
— А у кого ты спрашиваешь? – всё так же невозмутимо поинтересовался голос.
Я хотел ещё что-то сказать, но в этом уже не было никакой нужды. Голос звучал у меня в голове, и, наверное, вряд ли кто-нибудь ещё мог его услышать. Я побрёл в спальню, где, включив свет, зачем-то уселся перед зеркалом. Внимательно разглядывая своё отражение, не сразу понял, что пытаюсь отыскать на лице признаки безумия.
На первый взгляд всё было в норме. Даже голос молчал. Но стоило мне немного успокоиться, как я услышал буквально следующее:
— Постарайся взять себя в руки. Это вовсе не игра воображения.
И снова тишина. Прошло, наверное, минут пятнадцать или двадцать. Волнение моё, постепенно пошло на убыль. Мозг достаточно быстро адаптировался в этой ситуации, и казалось, что происходящее ему даже нравится. Но что-то во мне противилось этому. И это что-то было на эмоциональном уровне. Такого своего раздвоения я понять не мог, как ни старался.
— Вот в этом и заключена проблема, — снова прервал молчание голос. – Зачем всё время пытаться размышлять, вместо того, чтобы просто отдаться на волю чувств, ведь для чего-то они предназначены?
Наш разговор начинал принимать весьма занятный оборот. А голос тем временем продолжал:
— Ты никогда не задумывался об этом, потому что твой мозг заключён в темницу, и темница эта – здравый смысл. Жить, во всём полагаясь на него, довольно скучное занятие. Но как только кто-то посмеет заступить черту, как общество с радостью осудит то, что само давно сделало нормой. Скажи, для чего чувства, которые служат вам верой и правдой, вы постоянно
пытаетесь подчинить слепому рассудку? Увы, ему не дано властвовать над
эмоциями. Позволь показать тебе то, без чего ваше существование
невозможно. Закрой глаза и смотри.
Голос действовал на меня, словно гипноз, вынуждая покорно повиноваться. Веки налились свинцом и под тяжестью опустились …
Я парил в воздухе. От восторга перехватило дыхание и хотелось кричать. Такого чувства я ещё не испытывал. Взмывая к солнцу, я наслаждался полётом. Прямо подо мной расстилался огромный ковёр из облаков. Синева неба звала и манила, но я всё же решил вернуться, и, пролетая сквозь облака, стал

стремительно приближаться к земле. Вдруг, облака вокруг меня превратились в свинцовые тучи. Низко свисая над самой землёй, они кутали её в грязный, перистый кокон. Дневной свет от этого становился тёмно-бардовым, и всё вокруг приобрело мрачноватый оттенок. Зрение мое превратилось в оптический прибор, и слегка сосредоточившись, я получал увеличение, какого не
мог себе даже представить. Признаюсь, я совсем не был готов к подобному зрелищу, и предательская слабость заставила меня невольно вздрогнуть.
Поверхности земли видно не было. Она вся была усеяна обнажёнными людскими телами. Внимательно разглядывая эту огромную копошащуюся пирамиду, я обнаружил, что её ступеньками служат человеческие головы. Пирамида беззвучно шевелилась, напоминая гигантский муравейник.
Людей, сумевших забраться на её вершину, всё время засасывала эта кишащая масса и раздавленные, они вновь становились её основанием. Другие, постоянно стремились вверх, и что-то жуткое было в этой решимости любой ценой подняться выше. Судорожно цепляясь за торчащие руки и ноги, они давили тела и наступали на головы. Раскрытые рты, застыли в немых проклятьях. Болью и отчаянием давалось каждое движение. Всё происходило в полнейшей тишине, и мне казалось, что эта мучительная борьба продолжается вот уже целую вечность.
Наблюдая сверху за открывшейся мне жутью, я неожиданно понял, что общение между людьми происходит не словами, а чувствами. Различая самые яркие из них, увидел, что боль, например, была цвета крови. Вспыхивая мрачным сиянием она озаряла картину, возникшую словно из кошмаров.
Ослепительно белым сверкала зависть. Обманывая зрение, она меняла тона, коих было множество, но не становилась от этого привлекательнее. Внезапно появившись, она тут же исчезала, прикрываясь равнодушием, но я знал — это была всего лишь очередная маска. Затаив дыхание, следил я за этой чарующей красотой, от которой по телу пробегал озноб.
Самым мрачным цветом обладала, пожалуй, ненависть. Её цвет был — воронёной стали. Я никогда не смогу объяснить, почему именно так определил цвета. Сделав это неосознанно, думаю, что не ошибся. Вся панорама время от времени освещалась яркими вспышками чувств. Молниями пронзая тела они бросали вызов небу, которое пряталось за облаками.
Я попытался найти любовь или надежду, но тщетны были мои старания. Они находились где-то там, внизу, придавленные огромной человеческой массой. Устало скользя взором по её поверхности, я увидел, как ослепительный луч
стального цвета вознес на вершину очередного счастливца. Едва успев глотнуть свежего воздуха, тот был сразу же обвит словно щупальцами, десятками тянущихся к нему рук. Мгновение, и ненасытное человеческое болото поглотило его мокрое слабое тело.
Раскрыв глаза, я некоторое время лежал без движения. Воображение ещё не успело отойти от шока, но пульс постепенно приходил в норму.
— Как ты думаешь, — спросил голос, — для чего человеку посылаются болезни, и являются ли они для него злом?

Я продолжал молчать. Тогда он стал рассуждать, сам с собой, как будто меня не существовало.
— С точки зрения больного, несомненно — болезнь это зло. Но, совершенно иного мнения будет другой. Впрочем, возможно, кто-то и проявит сочувствие, но лучше б ему остаться равнодушным.
Эти слова вызвали во мне тягостные воспоминания, и вновь я совершенно отчётливо ощутил на себе взгляды полные жалости. Меня передёрнуло. Голос, словно не замечая моей реакции, продолжал:
— Чужая боль мало кого заботит. Интересно другое. Ваши религии основываются на покорности и смирении, но прошли века, а они так и не научили принимать вас страдание как должное.
Воцарилась пауза. Я использовал её для того, чтобы осмыслить полученную информацию. Не скажу, что чувствовал себя здорово, и не то чтобы очень плохо, скорее по-разному. Эмоции подсказывали абсурдность происходящего, и где-то ещё теплилась надежда проснуться. Другое дело — мозг. Он словно объявил мне войну и весьма искусно плёл стройные нити логических выводов, убеждая, что всё происходит наяву. Его доводы страдали безупречностью, но эмоции восставали, не желая мириться с логикой. Размышляя, подобным образом, я был застигнут врасплох следующей фразой:
— Когда кто-то в силу определённых причин остается наедине с самим собою, он остро начинает чувствовать свою исключительность. Согласись, ведь это удивительное чувство?
Молнией сверкнула мысль – это сатана! Конечно, как же я сразу не догадался! Моё сознание всколыхнулось. Сердце, поднимая давление, бешеным насосом качало кровь, направляя потоки в мозг. В горле пересохло. Я попытался облизать сухие губы, но язык был жёстким и только царапал.
— Значит, ты считаешь, что я дьявол, — медленно заговорил голос.
Я старался сдерживаться изо всех сил, но выдали мысли. Они словно нарочно вертелись вокруг этого имени. Страх своими липкими пальцами прикоснулся к моему телу. Я начал мелко дрожать.
— Позволь тебя спросить, — снова прервал молчание голос, – чего ты так боишься?
Я молчал по-прежнему, но дрожь, почему-то, стала стихать.
— Исчерпывающий ответ. Всё же, если дьявол существует, кто, по-твоему,
его создал и для чего?
Странное дело, вопросы действовали на меня как обезболивающее, и понемногу я стал успокаиваться. Не дожидаясь моих ответов, голос тем временем продолжал:
— Ты не в состоянии что-либо сказать из-за боязни нарушить запрет.
— Запрет? – слабо подумалось мне.
— Запрет, наложенный на тебя религиозным воспитанием, — спокойно пояснил голос.
— Но у меня нет религиозного воспитания, – мысленно возразил я.
— Религиозное воспитание – это установка. Как и любая другая, она передаётся генетически, и для этого вовсе не обязательно становиться священником.

Разговор уходил в сторону, уводя за собой и мой страх. Испытав некоторое облегчение, я постарался взять инициативу в свои руки:
— Установка?
— Вы сплошь состоите из них. В каждом из вас их множество. Именно они дают импульс движению мысли, принимая за вас решения. Вы просто не можете этого осознать. Я не стану объяснять тебе, как действует этот механизм, а просто продемонстрирую его, — ответил голос.

Догма

Внезапно я увидел себя в незнакомой комнате. Помимо меня, в ней находилось ещё несколько человек. Они вели неторопливую беседу и не обратили внимания на моё появление. Я внимательно слушал, о чём говорил пожилой мужчина, и мысленно соглашался с ним. Он утверждал, что религии всего мира, призывают к равенству между людьми. Ещё он сказал, что в любом тексте, будь-то Священное писание или роман, каждый при желании найдёт оправдание своим поступкам, но не стоит судить о целом, видя только его часть.
Его оппонент, горячий юноша, звенящим от волнения голосом доказывал, что православие – самая агрессивная из конфессий. Он убеждал присутствующих в косности и невежестве её священников. Приводя в доказательство факты преследования староверов, он не нашёл ничего лучшего, как обвинить реформаторов церкви во всех смертных грехах. Завершая своё пылкое выступление, юноша отметил: что исповедуй Россия иную религию, мы бы жили в другом государстве.
Пока длилось его короткое, но очень импульсивное выступление, мною владели противоречивые чувства. Странность ситуации заключалась в том, что я не религиозен. Моё отношение к этим двум, складывалось из чувств симпатии и антипатии. К тому же я не был достаточно подкованным в вопросах религии, потому и не мог возражать. Не в состоянии привести веские аргументы,
единственное, что я мог, это неприязненно посмотреть юноше в глаза, что я и не преминул сделать. Видимо взгляд мой не сулил ничего хорошего, поскольку тот стушевался.
Так же внезапно всё исчезло. Я снова оказался на своей кровати. Резкие перемены в ощущениях невольно затормаживали рефлексы. Буквально мгновение назад, я испытывал злость, и был уверен, что это реальность. Как вдруг ум констатировал игру воображения. Находиться в нескольких измерениях одновременно было непривычно, и признаюсь довольно тяжело.
— Полагаю, — голос не оставлял мне выбора, — ты не станешь отрицать своё молчаливое несогласие с точкой зрения молодости? Неожиданно для самого себя, ты отдал предпочтение зрелости, хотя религия для тебя пустой звук. Чем это объяснить?

Я внимательно слушал и в который раз щипал себя за руку. Проснуться мне всё никак не удавалось, а голос всё говорил и говорил, не обращая никакого внимания на мои бесполезные попытки:
— А ведь всё достаточно просто. Юноша, выражая своё мнение, невольно затронул те глубинные слои твоего подсознания, где зарождаются эмоции, откуда они берут своё начало. Когда-то, твои далёкие предки принимали или отвергали идеи, будоражившие их современность. Самые стойкие из этих идей постепенно преобразовались, и стали чувствами, а, следовательно, догмами. Со временем, наслаиваясь, друг на друга, эти чувства и создали то, что называется — национальным характером. По этой причине, ты сам не всегда можешь объяснить своё поведение. Идеи твоих предков, став чувствами, достались тебе по наследству. Из глубины веков руководят они твоими поступками. Непростительная ошибка сомневаться в их ценности, даже когда они устарели и перешли в разряд предрассудков. Тем более нельзя делать этого вслух, да ещё и в присутствии посторонних. Ты не согласился с юношей, из-за проявленного им неуважения к чувствам твоих предков. Невольно оскорбив эти чувства, он тем самым нанёс оскорбление и тебе. Впрочем, мне не вполне понятны причины твоего недовольства. На мой взгляд, юноша не сказал ничего обидного, а просто констатировал общеизвестные факты. Разве ты не знал, что любая религия только тогда сможет в полной мере стать владычицей помыслов, когда ее апостолы готовы проводить политику нетерпения в отношении любого инакомыслия. Основой всякого религиозного движения, если, конечно же, оно желает стать единственно верным, является агрессивный фанатизм. Христианская религия не исключение в данном случае. Чтобы в этом убедиться, достаточно вспомнить как огнем и мечом насаждалось христианство. Как инквизиция сжигала на кострах тысячи ни в чем не повинных людей, вся вина которых заключалась лишь в том, что они не захотели предать веру предков. Но кто вам сказал, что все должны поклоняться одному Богу? Религий на планете много и вполне закономерно, что разные народы привыкли к своим богам. Другое дело, что кого-то из вас это не устраивает. Поэтому вы и не оставляете попыток заставить верить всех в единого, общего Бога. Ведь новый Бог всегда ест Бог богов, и Владыка владык, Бог великий, сильный и страшный. С точки зрения прагматизма – вы
поступаете правильно. Ведь куда проще управлять массами, владея самым грозным оружием в мире — идеологией. Навязывая свои идеи тем, кто с ними не
согласен, вы не гнушаетесь кровопролитием. Но что значат человеческие жертвы, они всего лишь ритуальные приношения на алтарь новой веры. И никому нет до этого никакого дела. Наоборот, чем больше крови – тем чище и прочнее вера. Ведь как только найдется человек с сильной волей и объявит себя пророком, так тут же появятся его последователи, готовые преданно и фанатично ему служить. И слепые в своей вере, они смогут изменить общественное сознание, и пробудить в людях глубинные чувства, которые, проснувшись после долгой спячки, объединят массы в едином и страшном порыве. Вот тогда и придет время разрушить устаревшие, отжившие традиции, освобождая место новому, свежему учению. Правда, если взглянуть

повнимательнее на это новое, то окажется, что оно ни что иное, как основательно подзабытое всеми — фундаментальное, базовое мировоззрение, всего лишь слегка измененное привлекательными одеждами современности. И эти, на первый взгляд, незаметные изменения гармонично сочетают устаревшие верования с вновь обретенной религиозной традицией, дополняют, обогащают ее, делают отличной от других. Именно такому колоритному смешению обязано своим появлением Православие. Удачно сочетая лучшие христианские заповеди с различными элементами язычества – оно дало благодатную почву для безумной, но прекрасной попытки построения идеального общества. Воодушевленная жертвенность присущая христианству и невероятная жестокость свойственная язычеству – породили свирепого монстра, еще недавно занимавшего одну шестую часть вашей планеты. Его исчезновение с карты мира – не трагедия, а вполне закономерное, с точки зрения любого развития, завершение очередного цикла. Наивно полагать, что на этом история закончилась.
У меня медленно «закипали» мозги. Информация усваивалась сразу, странно только, как сильно болели виски. Черепная коробка физически не вмещала такой непривычный объём.
— Твоя боль скоро пройдёт. — Голос был сдержан, я бы даже сказал, терпелив. — Так кто всё-таки породил сатану? Теперь ты знаешь, что для тебя является запретом. Только что ты разозлился на человека за мнение, которое оскорбило твои чувства. Заметь, разозлился без всякой видимой причины, даже не осознавая почему. Это сработала установка. То же самое происходит и теперь. Ты не можешь мне ответить, потому что она запрещает тебе думать. Установка – это догма, и её формула очень проста: нет, потому что нет. Но эта формула очень эффективна, и потому невероятно трудно бороться с догмами. Но никто особенно и не пытается, а те, которые пытаются, заранее объявлены сумасшедшими.
Голос смолк. Я был в плену его мыслей. Странное дело, многое из того, о чём он говорил, находило во мне понимание. В голове почему-то прокручивался вопрос, ответа на который я не знал.
Словно подслушав мои мысли, голос вкрадчиво заговорил:
— Бог создал лучшее из творений, но, увидев результат своего труда, понял, что
совершил ошибку.
— Лучшее? – мои более чем скромные познания не давали ни единого шанса в этой дискуссии.
— Да, лучшее, и наказан сатана, потому что он лучший. Лучшие всегда и во всём виноваты. Их вина в том, что они не такие как все. Ты по-прежнему полон осуждения, но вдумайся, в чём он провинился? Ведь его проступок всего лишь в решимости иметь собственное мнение. Не это ли является той самой вожделенной свободой, которой вам всегда не хватает? А впрочем, никто и никогда так страстно не желает свободы как рабы.
— Да, но он искушает людей …
— Искушает? Позволь, разве не в Библии говорится: И, было после сих происшествий, Бог искушал Авраама. И разве не христиане всего мира во

время молитвы просят: И не введи нас во искушение но избави нас от
лукавого … По-твоему они обращаются к сатане?
Я словно онемел. Голос, выдержав паузу, насмешливо продолжал:
— Но даже если допустить мысль, что искушением люди обязаны дьяволу, то всего лишь единственного аргумента будет вполне достаточно, для его оправдания.
— У меня возникает чувство, что ты с ним лично знаком, — в ответ я попытался шутить, но вышло плохо.
— Быть может, но позволь всё же продолжить. Как ты думаешь, служит ли оправданием то, что, искушая вас, он показывает Богу, что вы такие же слабые и тоже можете ошибаться? Почему вы имеете право на ошибку, а ему в этом праве было отказано? Чем вы лучше его? – игривость тона мгновенно сменилась довольно жёсткой непреклонностью.
— Тебя послушать, так сатана ангел, — я едва успевал ориентироваться в его настроениях.
— А он и есть ангел, падший только. Но, на мой взгляд, это лучше чем быть рабом. Кстати, ты заглядывал в Библию, где в ней говорится, что дьявол враг Бога?
Перечитывая Библию, я порой делал закладки, и достаточно неплохо, как мне думалось, был знаком с текстом. Но в данном случае затруднился ответить, вот если только перечитать?
— Не стоит тратить время, — голос был верен себе. Задавая очередной вопрос, он смолкал, чтобы затем в самый неожиданный момент одной точной репликой расставить акценты, — ты не найдёшь в Библии этих слов. Их там просто нет. Но, несмотря на это, вы продолжаете популяризировать миф, причём самым действенным способом. Вы рекламируете запрет, а это, согласись, не логично. Любой запрет порождает тайное желание. Если сатана враг – забудьте о нём, и пусть забвение послужит ему наказанием.
— Да, но сатана искушал Христа, и об этом написано в Библии …
— Все люди подвержены искушению, надеюсь, с этим ты согласен? – мгновенно парировал голос.
— Да, но …
— А с чем согласен, что Иисус человек, или что все искушаются? – на этот раз
он и не пытался скрыть свою иронию.
Я понимал, что он смеётся надо мной, и потому сильно разозлился. Голос, почувствовав мою злость, примиряющим тоном сказал:
— Почему ты сердишься? Рабу пристало скрывать свои эмоции, и потом согласись, искушение – это настоящее благо для человека. Мир без него станет абсолютно пресным время провождением. Исчезнут эмоции, чувства. Люди постепенно превратятся в равнодушных животных, и тоскливо пережевывая безвкусную пищу, будут погребены под тяжким, мрачным слоем безразличия.
В ответ я не смог ничего произнести, но сердце бешено заколотилось. Ещё никто не смел так, со мной разговаривать. От ярости я прикусил губу.

Видимо, моё состояние удовлетворило собеседника. Выждав предварительно некоторое время, он мягко спросил:
— Напрасно ты обиделся на раба. Ведь вы сами, по доброй воле считаете себя таковыми. Или это позволительно только вам? Другие же, не имеют право об этом упоминать?
Я продолжал молчать.
Не дожидаясь ответа, он в своей обычной манере принялся рассуждать:
— Разве не парадокс, что люди наделенные разумом, иногда не в состоянии правильно воспринимать информацию. Причём информацию письменного источника. Почему вы готовы смириться с тем, чего на самом деле нет? Кто внушил вам, что вы рабы, причём внушил настолько, что вы сами этого не замечаете?
Вольно или невольно, но я стал прислушиваться к его рассуждениям. Правда, они в большей степени походили на сетования, но это ничего не меняло, и потому мой мозг моментально отреагировал вопросом:
— Что ты имеешь в виду?
Голос, не спеша, понимая, что заинтересовал меня, принялся неторопливо объяснять:
— Ответь, пожалуйста, почему вы, считая себя Божьими рабами, в тоже время называете Всевышнего отцом? Задумывался ли ты когда-нибудь, что если вы созданы по Образу и Подобию, то этим наносите Ему серьёзное оскорбление? Возможно ли, чтобы раб был подобен Богу? Для чего Творцу создавать рабов? Он в них не нуждается. Он всесилен. Быть может это кто-то, умело манипулируя религией пытается превратить вас в беззащитные жертвы? Причем, весьма небезуспешно. Для чего необходимо постоянное внушение что смирение и покорность – наивысшее состояние человеческого духа! Разве это так? Разве не отчаянная решимость поднимала человеческий дух на сияющую высоту славы? Разве не ей, с особенной силой проявленной в смутное время, многие народы обязаны тем, что еще существуют на этой планете? Разве не называется этот прекрасный порыв подвигом и героизмом? И разве не подвиг свидетельствует об истинной, божественной сущности человека?
Повисла короткая пауза. Возразить было нечем. Получив это молчаливое подтверждение моей растерянности, он закончил свою мысль:
— Ну а если ты не согласен, то, тогда хотя бы называй вещи своими именами.
Зови Бога не отцом, а как и принято в подобном случае – хозяином. Но ты
ведь не станешь этого делать. И причин тут много, и лицемерие лишь одна из
них. Молчишь. Неужели тебе самому, никогда не приходило в голову – что
дети не могут быть рабами родителей. Не могут по определению! Иисус
первым объявил об этом во всеуслышание, вспомни: и отцом себе не
называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах… Ты
знаешь, что с ним после этого произошло. А ведь он очень старался
объяснить вам это. Пытался из последних сил. Но даже теперь, сделав из него
мученика, вы не хотите услышать то, о чём Он говорил. Если вы верите в
Иисуса, то почему не верите его словам?

Чувствуя, что я нахожусь на пределе, голос решил смилостивиться и мягко произнёс:
— Ещё немного, и установка, она же догма, освободит тебя. Сейчас для неё
сложилась весьма критическая ситуация.
Сопротивляясь навязчивым мыслям, я всё же автоматически переспросил:
— Критическая ситуация?
— Я уже говорил тебе, что догма, действует по принципу: нет – значит нет. Это очень скверная позиция. Она страдает отсутствием гибкости, потому что базируется на эмоциях. Отстаивая свою точку зрения, ты слепо подчинялся запрету, то есть эмоциям. Быстро исчерпав весь запас аргументов, ты опять к ним вернулся.
Из сказанного я не понял ничего …
Голос терпеливо, словно добросовестный учитель, стал подробно объяснять:
— Исчерпав во время спора все доводы, единственный выход — разозлиться, что ты наглядно и продемонстрировал. Но, на самом деле это сделала догма. Она почувствовала твою слабость и пустила в ход верный и проверенный резерв.
Злость – надёжное, самим временем испытанное средство. Человек не
слышит аргументы, когда он зол, убедить его невозможно. Она разозлила
тебя и тем самым вернула прежние позиции, не давая продолжать
дискуссию которую ты уже проиграл.
— Как я устал, – равнодушно подумалось мне.
— Я предлагаю оставить эту тему. Отрицания и так достаточно в вашей жизни, чтобы уделять ему слишком много внимания, — миролюбиво предложил голос.
— Отрицания? Какая связь между религией и отрицанием, — мелькнула мысль.
— Религия – это отрицание жизни земной во имя жизни вечной, этому, кажется, вас учат. Но ты всё ещё со мной не согласен, хотя, и не в состоянии доказать обратного, — резюмировал голос.

Без названия

Я давно не пытался контролировать свои мысли. Мозг подчинил себе все функции, оставляя мне только плыть по течению. Не давая ни минуты передышки, голос продолжал «вливать» в мои мозги информацию:
— Вы имеете властелина, о существовании которого даже не догадываетесь.
— Не изъясняйся загадками, прошу тебя — мои реакции были рефлекторными.
Голос, оставив мою просьбу без внимания, бесстрастно продолжал:
— Знакомо тебе выражение Вселенский Разум?
У меня уже не было сил даже думать. Я давно превратился в губку, размером с человека и продолжал бессознательно впитывать.
— Вы питание этого разума, — монотонно продолжал голос, — компоненты, столь необходимые для поддержания нормального функционирования целой

системы. Системы, всю глобальность которой ты, к сожалению, не только постигнуть, но и представить не в состоянии.
Чувствуя моё недоверие, он усилил давление:
— Попробуй взломать границы здравого смысла. Освободи свой мозг. Тебе не кажется странным, что, достигнув определенного прогресса в развитии, вы так и не смогли разгадать самую большую тайну. При этом познания ваши, безусловно, достойны всяческих похвал. Вы давно и с успехом пересаживаете органы, и даже пересадка сердца, ни у кого удивления не вызывает. Но вот одна область по-прежнему остаётся для вас загадкой, и эта малоизученная область — человеческий мозг. Ты никогда не задумывался почему?
Неожиданно у меня открылось «второе дыхание». Я не стал размышлять над его природой, а сразу включился в дискуссию:
— Не могу с тобой согласиться. Человечество достигло впечатляющих успехов только благодаря развитию интеллекта. Сравнивать знания современного
— человека и его предка, никому не придёт в голову. Это вещи
несопоставимые.
— Вот именно об этом я и говорю, — спокойно парировал голос, — предлагаю немного коснуться стимуляции головного мозга. Что такое стимуляция, надеюсь тебе понятно? Возьмём для примера наркотики.
— При чем здесь наркотики? – его резкие скачки от одной теме к другой, меня путали и раздражали.
— А что ты знаешь о наркотиках? Что тебе известно о наркотической зависимости, которая становится устойчивой практически сразу, после первого употребления? – голос был по-прежнему спокоен.
У меня уже давно сложилось впечатление, что, прекрасно сознавая мою ограниченность, он нарочно дразнил меня, получая при этом определённое удовольствие.
Явно плавая в формулировках, я и не надеялся на достойный ответ, и потому невнятно пробормотал:
— По-моему, наркотическая зависимость это скорее болезнь …
На этот раз он не стал насмехаться надо мной, а заработал как хорошо отлаженный механизм, без сбоев:
— Наркотическая зависимость – это состояние, при котором потребность в
наркотике столь высока, что практически отключается самоконтроль.
Причина, по которой люди ей подвержены, отчасти зависит от тех скрытых
процессов, которые происходят в человеческом организме. В пространстве
чуть повыше бровей человека, расположена железа, она называется эпифиз.
— Знакомое слово … — припомнил я.
— Ты путаешь с гипофизом, — мягко поправил голос, — эпифиз тесно связан с производством в организме особого гормона, который влияет на сужение и расширение сосудов, а следовательно на напряжение и расслабление мышц. Организм вырабатывает этот гормон во время предельной умственной концентрации, это может быть как молитва, так и медитация. Но неверно было бы думать, что это единственная возможность получить этот гормон.

Существует и другой, гораздо более доступный способ «расширить, либо
сузить сосуды». Как ты уже догадался — это алкоголь. Люди с незапамятных
времён пользуются его услугами, но вернёмся к нашему гормону. Его
название серотонин, и в природе он встречается в смоле диких фиг, то есть в
тех самых смоковницах, под которыми испытывали озарение древние
пророки. Под такой смоковницей и Будда познал истину – источник
страданий. Упоминание о смоковнице встречается и в Библии: … и, увидел
издалека смоковницу, покрытую листьями, пошел, не найдет ли чего на ней;
но, придя к ней, ничего не нашел, кроме листьев, ибо еще не время было
собирания смокв. И сказал ей Иисус: отныне да не вкушает никто от тебя
плода вовек! Но самое интересное то, что никто и нигде не упоминает, как
называлось библейское древо познания добра и зла. Правда, надо отдать
должное, существуют различные версии названий, но они весьма далеки от
истины. Между тем, если внимательно читать Библию, то из неё следует: …
И увидела жена, что дерево хорошо для пищи и что оно приятно для глаз и
вожделенно, потому что даёт знание: и взяла плодов его и ела, и дала также
мужу своему, и он ел. И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что
наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания.
Я по-прежнему не понимал. Голос, отвечая на мой молчаливый вопрос, повторил последнюю фразу:
— И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания.
И только теперь я начал осознавать, что, стоя возле дерева, самое простое – это сорвать с него листья. Но мой собеседник никак не прореагировал на мое «прозрение», а продолжил свою мысль:
— Так вот, серотонин — это и есть тот наркотик, который естественным путём вырабатывает организм. Другое его производное, имеется в структуре мухоморов. Его название у сибирских народов: «панк» или «банг» — синоним иранского названия конопли. Но не только шаманам была ведома сила мухоморов. Древние германцы готовили из них напиток и пили его перед
битвой. Зелье превращало воинов в неистовых разрушителей — берсеркеров.
На американском континенте широко использовались грибы пейотль,
экстракты из лиан и крепкий табак. Ацтеки, употребляя «ололиуку»,
вещество, которое, как они говорили: позволяло постигнуть всё, чего не
может понять человеческая мысль, создали великую, могучую цивилизацию.
— Ты хочешь сказать, что люди всю свою историю пользуются наркотиками? – я и в самом деле, не мог связать всё воедино. Наркотики, стимуляция, какая между ними связь?
— А связь вполне очевидна. Наркотики являются стимуляторами, как впрочем, и религия, и многое другое, — произнося эту фразу, голос внимательно наблюдал за моей реакцией.
Разумеется, я не мог этого видеть воочию, но порой мне казалось, что я кожей ощущаю его присутствие, и даже могу определить, что он делает в данную минуту.

— Религия – это способ мировоззрения, и … — я попытался в очередной раз возразить.
— Согласен, но человек сказал: «религия это опиум для народа». Уверяю тебя, слова эти не потеряют своей актуальности никогда. Если религия способ мировоззрения, то наверняка существуют и другие, наркотики, например, — перебил меня голос, не давая договорить – чем они различаются?
— Религия – это мир, в котором нет зависимости, а наркотики её порождают, — слабо запротестовал я.
— Мир, в котором нет зависимости, называется иллюзия, и со временем, он становится грозной альтернативой реальности, — довольно жёстко возразил голос, но затем, смягчившись, добавил: — мир иллюзий лёгкий, многогранный, и потому он такой желанный. Но он существует только в воображении, и не важно, религия это, наркотики или ещё что. Иллюзии призваны служить верным средством от депрессии, и поверь, никто ещё не справлялся с этой задачей так успешно. Для чего вам даются религиозные учения?
— Наверное, как свод определённых правил, которые мы должны соблюдать, — я как всегда не блистал ответами.
— А почему ты думаешь, что вы должны их соблюдать? – настаивал голос.
Я молчал.
— Если бы ты попробовал хоть на некоторое время отказаться от стереотипов, многие вещи стали бы тебе понятнее. Ваш мозг гораздо быстрее реагирует на все виды раздражителей. Поэтому желания возникают стихийно, спонтанно, не зависимо от вашей воли. Но не все свои желания вы в состоянии осуществить, и тогда, как неизбежное следствие, наступает разочарование. Постепенно оно перерастает в депрессию. Именно в этот момент человеку и требуется нечто, способное вывести его из этого состояния, куда он попал, заметь, по своей доброй воле. Как правило, прекрасным средством служит упомянутый уже алкоголь, он глушит человека, отвлекая его от реальности. Но действительность
возвращается, и надо либо смириться с ней, либо продолжать глушить себя
дальше.
— Да, но при чём здесь религия? – недоумевал я.
Голос словно ждал моего вопроса, и, предвкушая удовольствие, заговорил:
— Ты прав. Религия, это материя куда более тонкая. Её предназначение и
заключается в том, чтобы смирять инстинктивные порывы. Религия – это
превентивная мера. Она изначально объясняет, что не стоит поддаваться
искушению, поскольку искушение это грех. Но верующие, ненамного лучше
вооружены против депрессии. Они также не застрахованы от разочарований.
Религиозные институты, долгое время служившие оплотом нравственности,
давно устарели. Виной тому развитие цивилизации, а она ни коим образом
не способствует улучшению здорового климата в обществе.
— Но при чём здесь развитие цивилизации? – я запутывался всё больше и больше, и просто старался оттянуть время, чтобы успеть, хоть немного «переварить» услышанное.

Но голос был беспощаден, и это случалось всякий раз именно тогда, когда я особенно остро нуждался в передышке. Поэтому, словно не замечая моей усталости, он продолжал:
— Развитие цивилизации только увеличивает круг потребностей, не всегда давая при этом средства к их удовлетворению. Это зачастую приводит к глубокому внутреннему конфликту, в результате которого и наступает депрессия, то есть состояние, при котором чувство удовлетворения полностью исчезает. Опасность этого состояния в том, что, проникая глубоко в подсознание, оно разрушает целостность человека. Личность не сумевшая реализоваться, вынуждена спасаться в мире иллюзий. В этом контексте, наркомания — это попытка убежать от действительности. Наркотические вещества играют роль психологической анестезии.
— Но не все ведь подвержены депрессии! — мой мозг неожиданно пришёл мне на выручку.
Не ожидая его поддержки, я отстранился, что бы немного оправиться, и молча наблюдал за дискуссией как бы со стороны.
— В большей или меньшей степени, — мягко говорил голос, по-прежнему не обращая никакого внимания на мое замешательство, — существуют даже иллюзии, которые долгое время успешно обманывают всё человечество, поэтому рано или поздно всеобщее разочарование неизбежно.
— Какие же? – мой мозг не нашёл чем возразить на это смелое заявление.
Голос не стал тянуть с ответом и сказал:
— Свобода. Вы дали ей жизнь, даже не подозревая, что это иллюзия. Прошло очень много времени. На ее алтаре умерщвлены миллионы, а она по-прежнему всё так же для вас недоступна. То, что вы называете свободой, всего лишь незнание причин, которым покоряетесь.
— Не согласен, – возражении вырвалось автоматически. Понимая, что на этот раз мой собеседник промахнулся, я решил немного отыграться. Моя внезапная решимость понравилась мне самому, и потому я спросил: — что дает тебе право так утверждать? Разве история не доказывает обратного?
Человечество совершило огромный скачок в своем развитии. Мы давно не
живем в феодальных государствах.
От удивления голос смолк. Он не был готов к такому порыву, и внимательно посмотрев на меня, раздраженно произнес:
— Разве? Твои аргументы настолько несостоятельны, что мне становится
досадно за напрасно потраченное время. Неужели ты сам все еще
продолжаешь верить, что живешь в свободном и справедливом мире? Мне
искренне жаль, если это действительно так. А что по поводу феодальных
государств, то здесь ты прав. Вы живете не в средние века. Ваши
общественные образования явили миру совершенно иной строй. Его отличие
от феодального незначительно, но все – же весьма существенно и
заключается в том, что когда-то у простого народа грубой силой забирали
продукт его труда. В современных государствах ситуация, на первый взгляд,
несколько иная, но это только на первый. Вам удачно создали видимость
справедливого уклада жизни, и даже заставили поверить в него. Для этой

цели создан внушительный идеологический аппарат. Но, увы, это всего лишь
химера. Вы настолько зомбированы, что, по-прежнему работая на феодалов и
получая за это жалкие гроши, все еще продолжаете верить в иллюзию, что
вам оказывают благодеяние, обеспечивая тяжелой работой. Правда, свободы
в этом, ровно столько, сколько было ее и до вас. Свобода – это фактическое
равенство, а не иллюзия равенства. Но самое печальное, что никуда вы от
этого не уйдете, потому что вас связали правилами поведения, назвав их
законами, и постоянно внушают, что все именно так должно и быть. При
этом заметь, законы охраняют лишь интересы власть имущих, именно в этом
их истинное предназначение. Но со временем вы понимаете, что
большинство законов несправедливо. Вот тогда и наступает время для
очередной безуспешной попытки добиться справедливости. Но здесь вам
предстоит трудный выбор. Как нарушить то, что кажется незыблемым,
словно само время? Законы! Как преодолеть страх наказания? И он оправдан
этот страх. Ведь те, кто писали законы, предвидели возможность
неповиновения, и предусмотрели жестокую кару за подобное своеволие. Они
понимали, что рано или поздно обман раскроется. Ведь если законы
справедливы, для чего наказание за их неисполнение? Законы создаются для
устрашения человека, но против народа они бессильны. Некоторые из вас
знают это. Они также знают, что законы только тогда имеют право на
существование, когда в полной мере защищают справедливость.
Несовершенство законов, словно шоры на глазах общества. Не имея
возможности посмотреть, что происходит вокруг, вы постоянно вынуждены
двигаться в строго указанном направлении. Даже имея волю и желание, вы
все равно не сможете свернуть с намеченного для вас пути. Несправедливые
законы – это туман, застилающий сознание. Он не позволяет даже на секунду
допустить мысль, что жизнь может быть устроена совершенно иным
образом. Ваши законы, угрожая всякому свободному от предрассудков уму –
обрекают вас на духовное рабство, следствием которого является рабство
физическое. Непонятно другое, почему с легкостью нарушая божьи заповеди,
вы боитесь нарушить то, что написано обычными людьми?
Голос смолк. Я чувствовал себя совершенно разбитым. Единственной моей опорой оставалась интуиция. Маленькой надеждой проснуться, пробиралась она сквозь колючие заграждения выстроенные логикой.
А голос тем временем продолжал. Эффектно выдержав паузу, он затвердел. Стальные нотки, зазвенев, превращали каждое слово в удар молотом. Гулким эхом отдаваясь у меня в мозгу, они били со всего маха сокрушая последнее сопротивление:
— Ваша жизнь подчинена единственной цели — выжить. Выжить в этом жестоком мире. Выжить любой ценой. Шаг за шагом, приближаясь к заветному благосостоянию, вы, удовлетворяете свою самую древнюю потребность. Потребность в безопасности. Но вот парадокс, чем больше вы её удовлетворяете, тем больше она требует от вас. Вы боитесь, боитесь жить, боитесь умереть, боитесь всего! Страх под маской здравого смысла господствует в ваших сердцах. Вы жаждете свободы, а закованы в кандалы

общественного мнения. Вы сами породили систему, в основе которой лежит
страх. Стимулятор всего лишь жалкая попытка убежать от этой системы. Вы
пытаетесь спрятаться в мире иллюзий, потому что они — делают вас
свободными. Свободными от вашего мира, свободными от страха. Все по
разному желают этой свободы. Одни любят с неистовой силой, другие
захлебываются от ненависти, третьи превращаются в каменные изваяния, и
часами блуждают в лабиринтах мирозданья. Потребность в свободе подобна
извержению вулкана. Разрушительная энергия водородной бомбы ничто в
сравнении с ней. Она способна взорвать мир, но вместо этого лишь
разрушает её породившего!

Биоматериал

Я решил любым путём избавиться от его преследований, и заметался по квартире. С невероятной скоростью, перемещаясь по периметру своего жилья, я в отчаянии пытался выбраться за его пределы. В моём мозгу творилось невообразимое! Он наотрез отказался мне повиноваться. Я пытался сконцентрироваться на желании выйти, но не мог этого сделать! В очередной раз, приближаясь к двери, я с изумлением взирал на неё, пытаясь понять, что же всё-таки со мной происходит?
Со стороны мои хаотичные перемещения напоминали беспорядочный полёт каучукового мяча. Брошенный сильной рукой, он отскакивает от стен и меняет траекторию в зависимости от угла отражения, но никогда по-своему
усмотрению. Неожиданно эта траектория направила меня к раскрытому окну. Я стал стремительно приближаться к его манящей свежести, и почти наполовину оказался снаружи …
Внезапно мозг во всю мощь включил желание покинуть жильё, но вместе с ним автоматически сработал инстинкт самосохранения. Почти вываливаясь из
окна, я едва успел схватиться за подоконник, и невероятным усилием вернул тело обратно. Падая на пол, сильно ударился, и провалился в темноту.
Очнулся я от монотонного шума. За окном хлестал дождь, и я сильно продрог. Попробовав, было повернуться, я тут же застонал. Всё тело моё ныло,
и очень хотелось пить. С трудом, превозмогая боль, я упёрся рукой о перевёрнутый стул, и, поднявшись, заковылял на кухню с единственным желанием утолить жажду.
Открывая кран, я жадно поглощал живительную влагу. Вода немного освежила и вернула силы. Я умыл пылающее лицо. Холод остудил кожу. Слегка прихрамывая, я побрёл в комнату. По пути мне попадались разбросанные предметы, как будто кто-то нарочно устроил погром. Войдя в комнату, я задёрнул шторы и включил музыку.
Голова была пуста, ничего не докучало. Музыкальная композиция уносила в мир страстей. Её сюжет увлекал своей непредсказуемой новизной.

— Я вижу, тебе это нравится? – Странное дело, я не стал нервничать услышав голос и похоже, он это оценил. — Позволь в качестве ещё одного примера, представить тебе музыку. Она является одним из самых действенных стимуляторов. Её высокая эффективность объясняется способностью в кратчайшие сроки вводить человека в состояние повышенной возбудимости.
— Но музыка существовала во все времена, — выдавил я аргумент. У меня совсем не было желания с ним спорить.
— Конечно, только раньше она не несла столько отчаяния и агрессии. — Его манера соглашаясь возражать, и оборачивать мои аргументы в свою пользу делала нашу дискуссию непредсказуемой. Он словно загонял меня в ловушку, но я как мог выворачивался и пытался сопротивляться, и потому мой ответ не был оригинален:
— Это очень легко объяснить. В старину сама жизнь была несколько иной, а музыка всегда отражает время, в этом её предназначение.
Повисла пауза, во время которой мне показалось, что он улыбается. Видимо действительно что-то произошло, потому что он явно стал относиться ко мне намного деликатнее, нежели первое время. Наблюдая за моим удивлением, голос мягко возразил:
— Музыка всего лишь отражает ритм времени, а он всё время возрастает. Если хочешь в этом убедиться, то сравни ритмичность музыки разных эпох с биением сердца.
Внезапно, воображение как в былые времена перенесло меня в уютный зал с пылающим камином, и я оказался в блистательном окружении изящных дам и галантных мужчин. Удивительное создание грациозно возвышалось над каким-то громоздким инструментом и плавными движениями рук, извлекало из него чарующие звуки. Эти звуки погрузили меня в сладостное умиротворение.
— Представил? Хорошо. А теперь заставь человеческое сердце биться в ритме современной музыки.
Голос бесцеремонно вырвал меня из этой идиллии и погрузил в какую-то кромешную тьму. Вдруг, вокруг меня засверкали ослепительные вспышки и
повсюду раздался оглушающий звук. Я стоял посреди огромного зала, а несколько десятков изуродованных этими звуками тел бесновались вокруг. Мне стало жутко, ужасно заболела голова.
Мгновенье, и я вновь оказался на своем излюбленном диване, правда головная боль не проходила.
Голос поджидал меня, и, удостоверившись, что я готов воспринимать информацию полушутя спросил:
— Ну и в каком случае твое сердце вполне здорово, а в каком работает на износ?
Не дожидаясь моих возражений, он вежливо предложил вернуться к предыдущей теме. Меня это снова удивило. Ещё ни разу он не спрашивал моего согласия, а сам всегда диктовал условия. Почувствовав моё недоумение, голос произнес:
— Значит, ты не веришь, что вы, существа населяющие землю, всего лишь биологический материал, имеющий способности к развитию. Хорошо, но в

таком случае чем ты объяснишь то, что эти способности в неравной мере
распределены между вашими особями?
Во мне заговорила обида, и я возразил:
— Во-первых, я не согласен с терминологией, а во вторых, конечно, люди неодинаковы, но в этом и состоит смысл всех религий — стремиться к равенству.
— Неубедительно. Всё же, почему умственные способности у вас развиты неодинаково? – словно не слыша, мягко продолжал настаивать голос.
Я не знал, что на это ответить, и потому сказал:
— Наверное, различная среда обитания, условия жизни, воспитание.
— Условия жизни здесь абсолютно ни при чём, — он сделал небольшую паузу, а затем продолжил, — Это печальное следствие стимулирования определенных участков территории в зависимости от времени эксперимента, — выдав мне эту фразу, голос замолчал.
Признаюсь, я уже стал, было успокаиваться, но он снова меня озадачил и потому я переспросил:
— Эксперимента?
— Совершенно верно. Эксперимента. История человечества создавалась представителями различных цивилизаций. Вы до сих пор пользуетесь арабскими цифрами, но что тебе известно об их цивилизации? А ведь когда-то их величию завидовали звезды. Впрочем, я могу привести ещё множество примеров, но теперь всё это в прошлом, в далёком прошлом, засыпанном песками великой пустыни, имя которой время.
— Я, наверное, совсем отупел, потому что не вижу никакой связи, — у меня жутко болела голова, и хотелось лишь одного, чтобы эта боль поскорее прошла.
— Величие гениев, вспышку мысли во тьме невежества, объяснить просто, — по-прежнему не обращая на меня никакого внимания, продолжал монотонно
бубнить голос, — в момент рождения, у всех людей считывается генетически
заложенная информация, так называемая генная память. Наиболее
перспективным, впоследствии, стимулируют мозг. Они становятся, так
называемыми гениями, то есть проводниками или посредниками,
как тебе больше нравится, между человечеством и той основополагающей
системой, о которой я ранее говорил.
— Но для чего? – от моей головной боли не осталось и следа, я весь превратился в слух.
— Вы сами, того не подозревая, обладаете сокрушительным оружием. Оружие это – та колоссальная энергия, которую вырабатывает ваш мозг. Навязанное вам повсеместно мировоззрение не более чем запрет развивать эту энергию.
И опять голос не давал мне покоя. Только на этот раз, он шёл отовсюду. Слова не исчезали, они становились веществом, и я мог их чувствовать. На ощупь они были мягкими и теплыми, а голос все звучал:
… Вы слышали, что сказано древним: не убивай, кто же убьет, подлежит суду. А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду; …

— Что это было? – я не мог понять, что со мной произошло. Подобное состояние было мне в новинку.
— О чём ты спрашиваешь? – делая вид, что не понимает, удивлённо спросил голос.
— Я не только слышал, а видел и ощущал …
— Ничего удивительного, это твой мозг заработал в новом для тебя режиме. Он настроился на передаваемую информацию, включив одновременно все органы чувств, поэтому ты и получил такой непривычный для себя результат. Объяснение удовлетворяет? – спокойно пояснил он.
— И, да и нет. Ты сказал, что нам блокируют эту энергию? – я всё ещё до конца не понимал.
— Вам запрещают её даже развивать, — лаконично ответил голос, — как ты думаешь, почему наркомания приобрела особенную актуальность именно в ваши дни?
— Почему? – я недоумевал, при чём здесь наркомания.
— Потому что появилось гораздо больше людей, подверженных стимуляции головного мозга. Информация – это страшное оружие, и обладание им, как и любым другим оружием сопряжено с гигантскими перегрузками, в первую очередь эмоциональными. В настоящее же время, многие, не имея к этому предрасположенности, сами пытаются стимулировать свой мозг, и как вы говорите «расширить сознание». В ход идёт всё, и наркотики в том числе. Всё, что еще недавно считалось пороком, а теперь стало нормой. Стремительно развиваясь, прогресс обрекает вас на вымирание, потому что перенёсшие стимуляцию практически не способны к продолжению рода. Получив доступ к информации, они соприкоснулись с гениальность, и потому обожглись. Если бы гениальность была свойственна вам от рождения, она передавалась бы по наследству, но, увы, это не так. С
медицинской точки зрения гений – это человек, у которого происходит
постоянное повышенное кровоснабжение головного мозга, но, как правило,
в ущерб остальному организму. Вот почему многие выдающиеся люди
физически не всегда благополучны. Кровь, усиленно питая головной мозг,
повышает уровень работоспособности, но в этом и заключена проблема. Для
усиленного снабжения мозга кровью, организму необходим регулярный
стресс, который и обеспечивает это давление.
— Но нельзя же всё упрощать и сводить мировоззрение человечества к питанию головного мозга? Мозг и так хорошо питается, — искренне удивился я.
— Ты заблуждаешься, впрочем, как и многие. Если бы вы достаточно питали свой мозг, вам не требовалось бы такое огромное количество негативной энергии, которая в свою очередь разрушает ваш мир. Вы жестокие существа. Но на твоем месте я не стал бы особенно расстраиваться по этому поводу, ведь жестокость – это естественный, самой природой созданный механизм и наивно полагать, что человечество когда-нибудь сможет без него обойтись. Вся ваша история, нравится тебе это или нет — череда бессмысленных
—

— военных столкновений. Вы находите любые предлоги, лишь бы иметь повод и возможность выплеснуть наружу накопившуюся злобу и агрессию.
Я возмутился такой постановкой вопросы и возразил:
— Спорное утверждение. В мире не только негативная энергия. В мире много хорошего, и люди часто бывают счастливыми.
— Часто, но не всегда, — согласился со мной голос и продолжил, — потому что
счастья много быть не может, хотя бы по определению. Слово счастье –
означает сейчас, следовательно, это не постоянная величина, а сиюминутное
явление, — с лёгкостью разбивая все мои доводы, он внимательно наблюдал
за тем, как я на это реагирую: – и потом, скажи пожалуйста, для чего нужно
постоянно пытаться осчастливить всех, вместо того чтобы не делать
несчастными тех, кому и так живется неплохо. Ведь праведность не только
когда творится добро, но также когда не совершается зла. Нельзя
проповедовать справедливость поверженному оппоненту, стоя у него на
груди.
Я почти механически ответил:
— Всё равно, в это трудно поверить.
Он не стал больше спорить, и на некоторое время воцарилась тишина. Я пытался осмыслить услышанное. Неожиданно голос предложил:
— Давай представим ситуацию, что мозг ребёнка, развиваясь в чреве матери, фиксирует все всплески её эмоционального состояния. Ведь ты наверняка слышал выражение: что чувствует кормящая мать, отражается на ребенке. Так почему же нельзя допустить, что, радуясь или огорчаясь, она уже во время беременности формирует наклонности своего будущего чада.
— Это не более чем слова, — я отмахивался от него, как только мог.
— Допустим. Но всё же, что если от того, в каком эмоциональном состоянии проходит беременность, напрямую зависит будущий характер ребёнка? – с убийственным спокойствием продолжал голос, — Вдруг это происходит
следующим образом. После рождения мозг, оставшись без подпитки в лице
матери, начинает жить самостоятельной жизнью. А именно, все те эмоции,
которые он фиксировал во время беременности, начинает проецировать на
ребенке, своём основном источнике питания.
— Фантастика какая-то, — я возражал, но, как-то робко, неуверенно.
Голос, делая вид что, не обращает никакого внимания на мои реплики, тем не менее, не пропускал ни одной. Подобная манера убеждения, была очень
действенной. Невольно я снова начинал чувствовать неуверенность, а он в мягкой форме продолжал навязывать мне своё:
— Помимо того, что мозг добывает пропитание старым способом, он ещё и учится. Ребенок, взрослея, приобретает опыт, в первую очередь эмоциональный. Маленький человек изучает этот мир, и потому обречен сделать то, за что его непременно накажут. В результате чего – стресс. Кровяное давление поднимется. Мозг, фиксируя этот всплеск, получит свою порцию. В следующий раз он обязательно вынудит ребенка сделать то, что наверняка повлечёт за собой наказание. Он спровоцирует желание, ведь они
—

— возникают спонтанно. Причём помощником ему будет та установка на запрет, которую дали родители вместе с наказанием.
— Значит, мозг питается негативными эмоциями? – я отчаянно пытался разобраться в том, о чем он мне говорил.
— Нет. Мозг питается кровью. Негативные эмоции дают больший эффект, потому, что лучше запоминаются. Вот почему эмоциональная окраска во время беременности определяет будущий характер ребёнка. Каждый человек имеет наклонности, сформированные в нём задолго до его появления на свет. Мозг принимает доставшиеся в наследство от матери: боль, страх, радость, всё, что является самым сильным впечатлением, первым эмоциональным опытом. Ребёнок, набираясь опыта, в первую очередь приобретает страх.
— Но почему именно страх? – у меня уже практически не оставалось сил возражать, и потому я просто спрашивал, что бы хоть как-то обозначить своё участие в нашей дискуссии.
— Потому, что на страх опирается опыт. Страх самое сильное чувство. На нём основаны все негативные эмоции. В Писании, которое все еще тебя убеждает, сказано: Ваш отец Диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нём истины. Когда говорит он ложь, говорит своё, ибо он лжец и отец лжи.
— Ну и? – я всё так же продолжал тупо спрашивать.
В голосе послышалось едва уловимое раздражение, но он сдержался, и ответил вопросом на вопрос:
— Что, по-твоему, рождает ложь?
И тут же сам сказал:
— Ложь рождает страх.
— Ты хочешь сказать, что дьявол – это страх? – я попытался сделать вывод из
услышанного.
Его раздражение моментально испарилось, и, улыбнувшись, он возразил:
— Нет. Дьявол – это дьявол. А страх – это страх.
— Я тебя не понимаю …
Он не дал мне договорить, но я и не обиделся на подобную бестактность. Тем более что она избавила меня от необходимости спрашивать.
— Ты всё ещё не можешь выйти за границы «здравого смысла» и
допустить, что падший ангел — не самый страшный враг человечества. Да и
враг ли он вообще? На минуту представь себе, что его не существует. Кого
тогда ты станешь ненавидеть и бояться?
Я молчал. Признаюсь, этот вопрос поставил меня в тупик. Я никогда не задумывался над столь сложными, для меня, темами. Не зная как вести себя дальше, я поочерёдно обратился сначала к разуму, и только затем к интуиции.
Разум достаточно твёрдо посоветовал мне согласиться с неопровержимыми, как он сказал, доводами. Я для виду согласился с ним, а сам спросил интуицию, что она обо всём этом думает. Её положение было довольно сложным, и я это прекрасно понимал. Почувствовав мои колебания, интуиция ненавязчиво указала на состояние дискомфорта, которое постоянно меня преследовало.

В отличие от разума, она давала советы не в такой категоричной форме. И это убеждало куда сильнее. У меня было странное чувство, как будто я уже сталкивался с чем-то подобным. Память услужливо напомнила обратную ситуацию. Буквально несколько дней назад, голос говорил, что любая позиция, если она базируется на эмоциях, как правило, страдает отсутствием серьёзных аргументов. Категоричность разума, лишний раз убедила меня в этом, и чуть помедлив, я прислушался к интуиции.
Впервые за последние несколько дней, мне стало легко, как будто я справился с невероятно сложной задачей. Переполняло чувство гордости. Находясь в приподнятом настроении, я ожидал появления старого знакомого. Он, как всегда, явился по первому зову, и сразу спросил:
— Как ты думаешь, что первично, мысль или чувство? Что рождает поступок?
— Не знаю … — от моего приподнятого настроения не осталось и следа. Не ожидая ничего хорошего от такого напора, я приготовился. И как оказалось не зря.
— На самом деле это не важно. Полезнее знать другое. В момент принятия решения, – голос сделал многозначительную паузу, — человек сталкивается с
выбором и столкнувшись, порождает нечто, способное замучить и более
совершенное существо, нежели он сам. На свет появляется ее высочество
Сомнение.
Воцарилась небольшая пауза. Я пытался разложить информацию по полочкам, но голос изъявил желание продолжить:
— За что, по-твоему, Бог наказал Адама?
— За ослушание, наверное, — отвечая, я ожидал очередной иронии, но голос был милостив.
— Не совсем так. Он не потерпел сомнения, потому что, только засомневавшись, и нарушив запрет, люди смогли отведать плодов с древа познания добра и зла. … И заповедал Господь Бог человеку, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть, а от дерева познанья добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрёшь.
Блеснув в очередной раз отличным знанием Библии, голос воодушевлено продолжал:
— Сила сомнения велика. Едва зародившись, оно превращается в чудовище и начинает терзать своего господина. Ему существует и более изысканное определение, выраженное законом «Единства и борьбы противоположностей».
Чувствуя, что мой мозг работает на пределе, голос сделал небольшую паузу. Она продлилась буквально несколько секунд, но этого оказалось вполне достаточно. Убедившись, что я снова готов к восприятию, он произнёс:
— Сомнению всегда предшествует выбор. Выбор в свою очередь порождает сомнение. Единство, в данном случае — необходимость выбора, а борьба противоположностей – различные мнения.
— Но ведь мнения могут быть и одинаковыми? – вставил я.
— Одинаковые мнения, это отсутствие выбора, — отрезал голос.
Не ожидая такой агрессии, я озадачился, но у меня всё же хватило смелости не согласиться:

— Не убедительно …
— Тогда я повторю свой вопрос, если дьявола не существует, кого тогда вы станете ненавидеть и бояться?
Сбитый с толку резкими переменами его настроения, я молчал. Почувствовав это, голос словно оправдываясь, вновь попытался придать нашей дискуссии форму дружеской беседы. Успокаивающим тоном, каким обычно убеждают подвыпивших друзей, он спросил:
— Откуда тебе знать, быть может, дьявол это тёмная, непонятная сторона Бога, его обратная сторона? И если всё же допустить мысль, что его не существует, как в таком случае прикажешь быть с Богом?
Я видел, что голос желает сгладить, возникший было конфликт, и потому решил пойти ему навстречу. Но, это вовсе не означало, что я полностью согласен с его доводами. Выждав для приличия секунду другую, я спросил:
— Ты намекаешь, что если нет дьявола, то не нужен и Господь?
Ожидая положительный ответ, я приготовился было возразить, но голос сказал совсем другое:
— Нет, Бог вам необходим. Природа не терпит пустоты, и там, где умирает Вера, рождается вседозволенность, которая мгновенно сметает ограничения. И тогда наступает пресыщение – прямая дорога к разочарованию. А это означает, что со временем человек вновь будет вынужден искать потерянных богов. Но их место уже занято. Им на смену пришли другие боги. Ведь вы постоянно нуждаетесь в их покровительстве, потому что с момента получения свободы выбора, в вас зародилось сомнение. Сомнение в собственной правоте, а значит страх совершить ошибку. Вы не отдаёте себе в этом отчёта, но сомнением взнуздан мозг, и ничего не поделать с этими удилами. И сразу возникает необходимость в том, на кого при случае можно переложить ответственность за принятое решение. Для вас – это дьявол, он как никто другой подходит для этой роли. Религия, предлагая вам верить, дает возможность избавиться от сомнения, а значит и страха. Что ж, в этом есть здравая мысль. Мозг, не
отравленный сомнением, мобилизует волю и делает невозможное. По своей сути вера – это чрезвычайная концентрация энергии, направленная для
достижения определённой цели. Библия так говорит об этом: если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей; «перейди оттуда туда», и она перейдёт: и ничего не будет невозможного для вас.
— Но тогда получается противоречие, — перебил я. Впервые почувствовав гордость, что могу уличить его в несостоятельности аргументов, я с нетерпением ожидал, что он скажет.
Но радость моя оказалась преждевременной. Голос спокойно переспросил:
— Противоречие в чём?
— Для чего нам блокировать энергию, запрещая ее развивать, если она же и является питанием для той системы, о которой ты еще совсем недавно говорил, какой в этом смысл? – задавая этот вопрос, я уже не чувствовал уверенности.

Голос недоумённо посмотрел на меня, и мне показалось, что он с трудом пытается сдержаться, и не обозвать меня непроходимым тупицей. Поразмыслив ещё некоторое время, он, с едва скрываемым раздражением, пояснил:
— Определённые ограничения существуют только в отношении негативных эмоций, поскольку те являются наиболее быстрыми способами кровоснабжения, и только в силу этого небезопасными, для всего организма в целом. Если бы усиленное кровоснабжение было вызвано одними положительными эмоциями, человеческая жизнь длилась бы намного дольше, но, увы, этого не происходит. Для чего тратить время, изнуряя себя постом и молитвой, ведь гораздо проще преступить мораль и сделать нечто, что заставит сердце, бешено колотиться, и эйфория надолго обеспечена.

Интуиция

Наше общение было совершенно непредсказуемым. Я никогда не мог предугадать, чем закончится очередной разговор. Огромный объём информации, не вызывал больше безумных скачков давления. Проблема была в другом. Она выползла оттуда, откуда её никто не ждал. Появился страх. Словно охотник в засаде, он подстерегал везде. Бесшумной походкой его тень преследовала меня, превращая бессонные ночи в мучительный кошмар.
Никогда раньше, я так не радовался солнцу. Размышления о смерти, ранее такие знакомые, стали невыносимы. Животный ужас приводил меня в трепет от
одной мысли о яме, в которую зарывают человека. В одну из таких ночей, голос изволил меня навестить.
— В очередной раз убеждаюсь, что страх — самый мощный стимулятор, — иронично заговорил он, — но особенно страх смерти! Эта тема вечна и постоянно терзает умы. Один человек как-то сказал: Страх смерти — есть сознание греха. Ты уже чувствуешь сознание греха?
Я молчал.
— А может, ты полагаешься на того, кто изрёк: размышляй о смерти! Кто говорит так, тот велит нам размышлять о свободе. Кто научился смерти, тот разучился быть её рабом.
Неожиданно откуда-то всплыло: И познаете истину, и истина сделает вас свободными.
Голос, наконец, замолчал и оставил меня в покое. Он достиг своей цели. Его вопросы проросли и пустили корни. Я стал размышлять над услышанным.
Перерывы, которые он мне давал, становились всё более и более длительными. Но, главное страх отступил, причём так же внезапно, как и появился.
Постепенно я приходил в себя. Было отрадно, что мысли, словно чувствуя за собой вину, подчинялись с особым усердием. Никогда ранее я не знал такой лёгкости мышления. Прекратив всяческое сопротивление, они внесли в мою душу спокойствие, в котором было что-то отдававшее плесенью. Сделав

несколько неудачных попыток, мысли окончательно примирились с чувствами, но я не понимал причин собственного недовольства. Казалось бы, всё достаточно неплохо складывается, но чего-то всё же недоставало. Жизнь стала казаться мне немного пресной.
Размышляя как-то над проблемой болезни, а точнее о том, по каким критериям она выбирает свои жертвы, я впервые задумался и о себе. Спрашивая себя, почему это случилось именно со мной, я стал перебирать в уме всевозможные причины. За этим занятием, меня и застал голос.
— Значит, ты желаешь знать, почему это произошло? – вместо приветствия спросил он.
— В общем-то, да, — он приучил меня отвечать кратко, по сути.
— Ну и какие версии мы имеем? – в голосе послышались глумливые интонации.
— К сожалению, пока не густо, — я действительно не мог предположить, в чём было дело.
— А ты не допускал мысли, что это случилось из-за твоих переживаний? – голос затронул больную тему.
— Нет. Диагноз поставлен другой, — признаюсь, мне вовсе не хотелось, что бы наш разговор пошёл в этом направлении.
— Диагноз всего лишь следствие, — словно не замечая моего намёка, упрямо продолжал голос.
— Не думаю, — я уже понял, что отвертеться мне, как всегда, не удастся.
— Как часто после случившегося, ты желал себе смерти? – похоже, голосу нравилась роль палача.
Желая поскорее закончить неприятную тему, я ответил:
— Я действительно некоторое время думал об этом, но как мне кажется, слишком далеко в своих мыслях не заходил. Во всяком случае, не припоминаю, что бы особенно сильно желал себе смерти.
— Тебе не очень понравится, то, что я сейчас скажу, — голос был на редкость жесток, — но причина кроется в следующем. Суть проблемы вовсе не в том, что ты слишком часто стал задумываться о смерти, а в том, что ты желал её,
и делал это очень искренне, по настоящему. Желая себе смерти, ты
наслаждался чувством, рождавшимся в тот момент, и хотел отомстить всему
миру. Нервное возбуждение, вызванное мыслями о смерти, превосходно
питало твой мозг. От переживаний ты даже лишился сна, и так
продолжалось довольно долго. Но прошло время, и понемногу ты стал
успокаиваться. Страдания, то есть эмоции, постепенно угасли, но было уже
поздно. Всё это время, ты жил на опасной грани. Твой мозг, привык
«хорошо» питаться, и главное, знал верный способ добывать себе пищу.
Успокоившись со временем, ты лишил его мощной стрессовой подпитки,
этого допустить он не мог. Вся его колоссальная энергия, была
мобилизована и направлена против тебя. Твой организм был ослаблен, и с
лёгкостью спровоцировав болезнь, он вернул тебе состояние возбуждения,
столь необходимое для его усиленного питания. Теперь ты поневоле должен

был постоянно переживать. Не удивляйся, ты расплачиваешься за свою
слабость. Вам свойственно умирать от внушения, случайности, глупости, но
никогда от истощения мозга. Даже после вашей смерти он продолжает жить
ещё некоторое время.
Не зная верить услышанному или нет я, в очередной раз, обратился к интуиции и только затем к разуму. Странное дело, они были на редкость единодушны, и в один голос твердили мне, что это сон, и вскоре всё закончится. Не ожидая такой поддержки, я приготовился к подвоху, и как оказалось не зря.
— Интуиция? – голос словно сидел в засаде. Подстерегая мои мысли, он мгновенно на них набрасывался, – Что это? Откуда берётся это неясное, неосознанное желание поступить так, а не иначе. Как работает этот механизм? Быть может, интуиция – это расчёт, произведённый со скоростью во много раз превышающей саму мысль, как у детей? Пока они не испорчены воспитанием, живут интуицией, наглядно демонстрируя безупречность инстинкта. Совсем другое дело, убелённые сединой. Совершая свой выбор, они вынуждены прислушиваться к опыту, не особенно обращая внимание на голос сердца. Странная закономерность: если ребёнком руководит инстинкт, то взрослым опыт, то есть страх. Но ребёнок, при этом, всегда будет в ладу с самим собой, взрослый, как правило, редко, потому что над ним довлеет – надо. Ему трудно избежать внутренних противоречий, которые иногда зовутся угрызениями совести. Он ещё долгое время будет колебаться, сомневаясь в правильности своего выбора, потому что никто так часто не сокрушается, как опытные знающие люди. Опыт – веский аргумент, но он порождает сомнение в правоте интуиции, тем самым, отрицая последнюю. Редко кто готов пойти ему наперекор, даже если сердце подсказывает иное. Когда багаж знаний растёт, а опыта не хватает, интуиция уже не в почёте. Вот тогда и обращаются за советом к опытному, нередко забывая про врождённый инстинкт. Но что может посоветовать вечно сомневающийся? Мудрец, к которому пришли за советом, переполнен благих намерений, а куда они ведут?
Мои опасения подтвердились. Интуиция твёрдо стояла на своём. Странно, но теперь доводы голоса убеждали меня в правоте собственных чувств, всё это
время они не ошибались. Мой мозг формировал пока ещё слабые, но настроенные по-боевому аргументы. Возглавлял это ополчение старый, потрёпанный в боях довод: первое впечатление самое верное. Его простота и непреклонность, вселяли в меня уверенность. Я решил основать свою защиту на фразе, с которой когда-то и началось наше необычное знакомство. Однажды
голос спросил меня: почему бы ни отдаться на волю чувств? Теперь я окончательно решил им довериться. Распаляя себя, я с нетерпеньем стал ожидать его появления. Он не заставил себя долго ждать. Только на этот раз я не медлил, и, почувствовав его присутствие, первым спросил:
— Но ведь человек вполне может обойтись и без стимуляции?
Голос, чувствуя мою решимость, холодно встретил вопрос:

— Разумеется, может. Но тогда он становится подобен лежащему в коме, тем не менее, живет, точнее существует. В чём его главное отличие от вас? – тут же попытался он перехватить инициативу.
— Как в чём, он болен, и нуждается в жалости и уходе, — мой пыл не остудила его решимость.
— Почему ты так считаешь? В отличие от вас, он вполне счастлив. Его не преследует постоянный страх совершить ошибку, он живёт так, как предписывают религии, в полном смирении со своей участью. Его абсолютно покорное существование — воплощение всех религиозных учений. Согласно им, он образец для подражания, но немногие из вас к этому стремятся. Ты думаешь что счастье, это возможность совершать выбор? Откуда такая уверенность? Это всего лишь отличает вас от животных, но когда ситуация не оставляет выбора, особенно в вопросах того, что возвышает одного над другим, вот тогда ваше звериное нутро и обнажается. Самые свирепые хищники выглядят по сравнению с вами, добродетельными животными. А всё потому, что в вас с трудом уживаются два начала. Первое: это ваше истинное, животное происхождение. Оно выражено потребностью уничтожать себе подобных, и отличает вас особой жестокостью — убивать ради удовольствия. Но второе, лишая сна, не даёт покоя. В глубине души, чувствуя сопричастность к чему-то возвышенному, вы ничем не можете объяснить свою безумную жажду – познать неизведанное. И надо признать, современный человек не вправе считать себя только земным жителем. Он постепенно трансформируется в биологический робот, компьютер. Такие понятия как нравственность и совесть, становятся не более чем компьютерными вирусами, поскольку биологический механизм должен руководствоваться единственно верным ориентиром – целесообразностью. Современный мир прекрасно иллюстрирует всё это. В нём прагматизм давно превратился в новую религию, поскольку стало привычным поклонение ему.
Моя готовность к разговору оказалась развеянной в прах. Желая дать достойный отпор, я и не заметил, как вновь оказался жалким студентом, возомнившим себя равным педагогу. Такой поворот событий меня ошеломил, и я продолжал слушать с замиранием сердца.
А голос, сознавая, что снова поверг меня, увеличил скорость передачи информации:
— Чем ещё можно объяснить существование людей в таких различных условиях, и всё это на одном промежутке времени? Почему прогресс, возводя одну цивилизацию за другой, не дарит свои блага всему человечеству одновременно? Я в который раз повторю: всё предельно просто. Вы не можете считать себя в полной мере земными жителями, поскольку заражены информацией. Некоторым из вас была дарована эта милость. Наивные, они искренне верили в интуицию, чутьё, но это не так. Стимулируя мозг, им всего лишь немного приоткрыли завесу, и они смогли сами черпать из бездонного колодца знаний. Этим, а ничем другим и объясняются определённые рывки в развитии отдельных цивилизаций. Причина гениальности проста, больше крови в мозг, причём любой ценой. Порок, преступление, редко добродетель. Но вот

парадокс, положительные и отрицательные эмоции воздействуют на человеческий организм по-разному. В одном случае это ведет к его преждевременному износу, в другом же наоборот. По этой причине, вам и даются учения в виде религий. Говоря библейским языком: … Светильник для тела есть око. Итак, если око твое будет чисто, то всё тело твоё будет светло; если же око твоё будет худо, то всё тело твоё будет темно … Ваш мозг, и есть этот божественный светильник. Но светильник не может гореть без пищи. В этом контексте, смысл всех религий – выбор. Выбор способа кровоснабжения головного мозга, то есть божественного светильника.
— Да, но светильник для тела есть око? – вновь предпринял я жалкую попытку возразить.
Голос вздохнул.
— Я уже говорил тебе о расположенной чуть повыше бровей, железе. Напомню, она называется – эпифиз. Являясь неотъемлемой частью головного мозга, эта железа вырабатывает естественный наркотик, столь необходимый организму. Когда-то, в старые времена, на этом месте изображали мистический третий глаз и поклонялись ему. Не имея ни малейшего представления о данной железе, люди с древнейших времён связывали с ней способности к ясновидению.
Моё возбуждение достигло пика. Тело горело. Мощнейший приток крови стремительно разносил по венам и артериям невероятную информацию.
— Истинных жителей земли, — продолжал, как ни в чем, ни бывало голос, — осталось немного, и вскоре они совсем исчезнут с её лица. Их уничтожит цивилизация. Отсутствие информации, пагубным образом сказывается на их развитии. Они не в состоянии за короткий промежуток времени достигнуть существенного прогресса. Развиваясь очень медленно, они явят собой прекрасный пример того, каким могло бы быть всё человечество, не существуй вмешательств, оказавших влияние на образование современных цивилизаций. Информация давно покорила вашу планету. Она завоевала её посредством тех, кого вы считаете гениями, выдающимися людьми. Но вы не можете знать, что все, кто ею заражен, постепенно трансформируются. Это непременное условие. Умы, инфицированные информацией, отмеченные её высшей печатью гениальностью — обречены на вымирание.
Информация размножается не физиологическим путём. Она берёт своё
начало у истоков знаний, учений, всего того, что движет прогресс. Ошибку
совершают, когда говорят: кто владеет информацией, владеет миром. Это не
так. Это информация владеет миром, поскольку сама она целый мир.
Человек, не более чем затянувшийся эксперимент, но в ближайшее время и
он подойдёт к завершению. Получив в дар информацию, вы стали особенно
опасны. Умственные изменения, трансформируя физическое состояние, к
сожалению, не в состоянии уничтожить животные инстинкты. Самые
опасные из вас те, кто успешно сочетал в себе совершенство знаний и
звериное чутьё. Прошло немного времени, а вы уже устремили свой
алчущий взор на бескрайность вселенной. Вооружённые информацией,

обуреваемые неуемной жаждой уничтожения, вы достигнете высокого
уровня технологий. Платой за это будет гибель планеты Земля. На этом и
завершится история человечества.
Я слушал слова, но не воспринимал их. Всё перевернулось с ног на голову. Что со мной было, что происходит теперь? Состояние такое, будто само время превратилось в тягучую, бесформенную массу. Эта масса живет своей жизнью, я знаю это. Я чувствую, как она реагирует на изменение моего состояния, но не это пугает меня. Я сам начинаю реагировать на изменение состояния этой массы. Каждая клеточка моего тела получила собственную жизнь, кем или чем дарованную? Я распадался на миллионы моего я. С одной стороны очень хотелось собраться, с другой, что-то во мне противилось этому. Я раздваивался, реальность и вымысел сливались, наслаивались друг на друга, и я куда-то провалился …

Видение

Свинцовые тучи медленно ползли по тёмному небу. Усталое, оно в изнеможении нависло над землёй. В воздухе, пропитанном влагой, томилось нервное ожидание. И только одинокий странник — ветер — отчаянно рвал лохмотья, сваленные у подножия крестов. Всё слишком походило на сон, чтобы быть явью. Но реальность терпким запахом конского пота рассеивала иллюзии.
Мрачные кресты, возвышаясь на холме, давили своей обыденностью. Мёртвые, почерневшие брёвна, на которых в муках умирали несчастные, были пропитаны болью и страданием. Странную картину конца света явили они. Вокруг них, собралась большая толпа. Хлеба и зрелищ – этот извечный закон правил ею во все времена. Тыча грязными пальцами, чернь весело скалила
зубы, и громко смеялась, услышав предсмертный стон. Каждый из этой толпы, сгибался под тяжестью собственного креста, но видеть мог только чужие.
Глухо ворча, стража отгоняла ударами копий тех, кто осмеливался слишком близко подойти. Лениво опершись на щиты, легионеры презрительно взирали на толпу. Они могли бы в считанные мгновения обратить её в бегство, но
сегодня нужды в этом не было. Только этим и объяснялась их снисходительность.
Чуть поодаль, на отшибе, сгорбившись, стояло несколько человек. Молчаливыми изваяниями из плоти и скорби смотрели они на стражу, уставшую от ненависти. Им явно не хватало вожака, чья железная воля имеет власть посылать на смерть. Они могли бы, не раздумывая, броситься на стражу, но его не было среди них. Не в силах поддаться единому порыву, эти люди не знали, что раскаиваться за это, им придется, пожалуй, всю оставшуюся жизнь.
И только Один, с креста расположенного посредине, мог видеть то, что было скрыто от взоров остальных. Его затуманенный болью взгляд временами останавливался на всаднике, безучастно наблюдавшем происходящее.

Тело Его всей своей тяжестью повисло на кистях, большими гвоздями приколоченных к сырой древесине. Когда Он проваливался в пустоту, всадник расплывчатыми линиями сливался с окружающей пустыней, но с болью сознание возвращалось, и всадник всё так же неизменно находился перед взором.
Его норовистый конь, слегка встряхивая большой головой, вёл себя на удивление спокойно. Могучую шею покрыло серебро капель. Грацией веяло благородное животное, чей бег не остановить смертному.
Всадником была стройная девушка, лет двадцати пяти. Её белокурые волосы, стягивал на затылке тугой хвост. Тонкие нервные руки крепко сжимали поводья. Стальные пластины, скреплённые изящными кольцами, надёжно прикрывали запястья. На поясе ручной работы висела дорогая сабля. Потемневший от пыльных дорог плащ свободно падал, прикрывая могучий круп коня. Два осколка синего неба пристально изучали Распятого.
При виде венца из шипов вокруг её рта обозначились жёсткие складки. Сколько раз она устало корила судьбу, выбравшую ей такую работу. Оглянувшись, словно посылая молчаливый упрёк, всадница пришпорила коня.
Послушный воле хозяйки, конь мгновенно оказался возле крестов. Натянув удила она выпрямилась в стременах, и осторожно, стараясь не поранить, сняла
терновый венец. С трудом, поднимая отекшие веки, Распятый посмотрел на неё и улыбнулся.
Внезапно небо лопнуло, и сквозь разорванные тучи на землю обрушился поток, смывая грязь с её истерзанного тела. Буквально за короткое время вся её поверхность покрылась мутным, клокочущим слоем воды. Люди стали разбегаться, в поисках укрытий. На холме осталась только стража.
Всадница кинула прощальный взгляд на то, что длится мгновенье, застывая в веках, и мягким галопом понеслась в бесконечность собирать обильную жатву.

Смирение

Я проснулся и посмотрел в окно. Солнце светило во всю, но вставать мне не хотелось. Продолжая нежиться в постели, я ожидал появления голоса. Того
почему-то, слышно не было. Так я продолжал лежать ещё некоторое время, затем поднялся и пошёл на кухню в поисках чего-нибудь съестного.
Давно на меня не нападал такой звериный аппетит. Я выпил холодного чаю и заглянул в холодильник. Кроме трёхлитровой банки мёда, он ничего не смог мне предложить. Переломив пополам лепёшку, я намазал её мёдом, и с превеликим удовольствием принялся за этот огромный бутерброд. Расправился с ним я довольно скоро, и немного подкрепившись, призадумался. Голос, словно нарочно не подавал признаков жизни. Я не стал особенно огорчаться по этому поводу, а засобирался на базар с целью пополнить запасы продовольствия.

Выходя на улицу, невольно зажмурился от яркого солнца. От слабости меня слегка пошатывало. Не рискуя садиться за руль, я поймал такси и благополучно добрался до центрального рынка.
Базар встретил меня оживлением. Его разноголосый хор раздавался на всю округу. Я подошёл к прилавкам и в растерянности не знал на чём остановить свой выбор. Обходительные торговцы, улыбаясь белозубыми улыбками, весело нахваливали товар. Я взял немного зелени, фрукты, и зашёл в мясной павильон поздороваться с дядей Мишей.
Дядя Миша был достоянием базара и старым приятелем моего отца. Ещё мальчишкой, во время эвакуации, он оказался в Азии. С тех пор подрабатывал сначала рубщиком, а затем и продавцом мяса. Жизнь была главным, да, пожалуй, и единственным учителем дяди Миши. Встречая меня улыбкой, он поинтересовался: куда это я запропастился?
Я сказал, что немного приболел, и посмотрел на него. К счастью, добрые лучики морщинок его глаз не превратили взгляд в сочувствие, а лишь участливо озаботились. Не задавая больше никаких вопросов, дядя Миша кивнул напарнику на прилавок, и пригласил меня в свою каморку, пить чай. Его каморка отличалась чистотой и опрятностью. Всё было на своих местах, ничего лишнего, но вместе с тем и по-домашнему.
Заваривая крепкий зелёный чай, дядя Миша протянул мне пиалу. Принимая освежающий напиток, я отвёл глаза. Он, прекрасно чувствуя моё состояние, не стал больше ни о чём спрашивать, а принялся рассказывать свежий анекдот.
Анекдот и впрямь был хорош. Потягивая горячий чай, я оттаял. Заботливые движения дяди Миши убаюкивали. Словно читая мои мысли, он предложил остаться на обед. Мне не хотелось злоупотреблять его гостеприимством, и вежливо поблагодарив, я отказался. В ответ, дядя Миша только развёл руками, и видно было, что он по настоящему огорчён. Провожая меня, он стоял и задумчиво смотрел мне вслед.
Я вышел из павильона и прошёл мимо чайханы. Её мангалы дымились, источая аромат жареного мяса. Огромные казаны с пловом приглашали присоединиться к трапезе. На топчане, благостно отдуваясь, пили чай разомлевшие гости. Суетливые чайханщики разносили дымящийся шашлык.
Я миновал этот уютный уголок чревоугодия и медленно побрёл вдоль чинар. Прохожие оживлённым потоком обходили меня справа и слева. Жизнь била
ключом. Незаметно, ноги сами вынесли меня к Храму, стоявшему недалеко от рынка. Я остановился возле его ограды, и с недоумением огляделся.
Давно я не был в церкви. Окрестив меня вскоре после рождения, никто не занимался моим религиозным воспитанием. Время было такое. Единственное что я помнил, это были вечерние молитвы моей бабушки, да будет ей пухом земля. Все мои познания, сводились к крёстному знамению, которым она каждый раз осеняла меня перед сном.
Я вошёл в храм и неловко остановился. Возникло странное ощущение: вдруг почувствовал, что почему-то не смею поднять глаза. Превозмогая себя, я всё же посмотрел вокруг. На службе присутствовало немного прихожан. В основной

своей массе, это были старушки, и люди в возрасте, который смело можно было назвать почтенным.
Величавый батюшка проникновенным голосом читал молитву. Слабеющий хор нестройно пытался её всё время подхватить. Постепенно я стал чувствовать себя так, как будто оказался в месте, где меня давно желают видеть. Не пытаясь обмануть себя, я принялся изучать внутреннее убранство храма.
Оно было великолепно. Роскошь алтаря поневоле притягивала взор. Я посмотрел вверх и увидел фрески, поразившие моё воображение. Монотонность молитвы, превращала увиденное в какую-то нереальную, неподвластную времени субстанцию. Она уносила меня куда-то в далёкое прошлое. Невольно веки мои опустились, и я оказался среди людей облачённых в латы и отчётливо услышал за стенами конский топот.
Десятка два уставших воинов стояло перед алтарём, держа в руках тяжёлые шлемы. Бряцанье шпор и лёгкий скрежет кольчуг были непривычными для моего слуха. Внезапно, позади меня что-то громыхнуло, и я испуганно обернулся. Оказалось, это упал один из щитов, предварительно оставленный у входа. Никто даже не шелохнулся. Испытывая чувство стыда за свой испуг, я постарался взять себя в руки и посмотрел на священника. Седой, как лунь, священник читал молитву.
Я сделал несколько шагов, и приблизился к алтарю. Чувство неловкости постепенно проходило. Его сменило вначале робкое, но затем всё более усиливающееся желание высвободить душу. Я захотел исповедоваться. Не зная как правильно к этому приступить, я просто жаловался Господу, и казалось, что Он услышал меня. Желая выговориться и очиститься, я и не заметил, как служба подошла к завершению. Ратники стали один за другим подходить и прикладываться к кресту.
Незаметно для себя я тоже, шаг за шагом, стал приближаться к распятию. Какая-то неведомая сила влекла меня. В душе творилось что-то невообразимое. Я вдруг всей кожей почувствовал — время остановилось. Вся моя жизнь осталась позади, где-то там, далеко, за стенами храма. Время существовало только в одном измерении: здесь и сейчас. Сейчас, и никогда больше. Прошлое, будущее, всё перестало иметь для меня значение.
Ещё немного, и распятие коснётся моего лица. Почтительно склонясь, я поцеловал крест, и, поднимая глаза, неожиданно увидел Того, Кого распяли
прошлой ночью. Он смотрел на меня и грустно улыбался. Это было выше моих сил. Ноги мои подкосились, тело стало ватным, и я куда-то поплыл.
Не помню, сколько прошло времени, только очнулся я в беседке. Напротив меня сидел священник, но на нём была другая одежда.
— Как вы себя чувствуете? – заботливо спросил он. Впитавший атеизм с молоком матери, я ожидал услышать приторный тон, но голос был прост, и это обезоружило.
Не отвечая, я помотал головой из стороны в сторону. Священник понимающе махнул рукой: мол, не говори, не надо. Мы смотрели друг на друга и молчали. Меня переполняло чувство благодарности. Того, что случилось сегодня, было и вправду чересчур для меня. Сначала дядя Миша, затем этот, совершенно

незнакомый мне человек. Давно я не испытывал благодарности за простое человеческое понимание. Молчаливое понимание.
Священник встал и двинулся к храму. Я хотел, было последовать за ним, но что-то меня удержало. Оставшись в беседке, я стал осматривать территорию. Возле ворот домика, где, по-видимому, обитала семья священника, стояло несколько покосившихся от времени крестов.
Я поднялся и осторожно к ним приблизился. С интересом читая таблички с именами, я узнал, что это были могилы священников, некогда здесь служивших. Немало подивившись этому факту, я вернулся в беседку. Прозвенел колокол. Ко мне подошла пожилая женщина и пригласила к обеду. Я не испытывал особого голода, но с удовольствием принял приглашение.
Трапеза проходила чинно, но вместе с тем очень просто. Я смотрел на окружавших меня людей, и думал, что нахожусь среди инопланетян. В отличие от меня они были счастливы, причём счастье их заключалось в чём-то невероятно простом, чего я почему-то никак не мог понять.
Мне совсем не хотелось покидать это место. Никто не приставал ко мне с глупыми вопросами, каждый был занят своим делом. Прошло немного времени, а я так привык к этому безропотному миру, что, уходя, испытал щемящую тоску, как от расставания с близкими мне людьми.
Выйдя за ворота, я дал какую-то мелочь старушкам, собиравшим милостыню. Они с благодарностью приняли моё скромное подношение и пообещали за меня молиться. Я же поймал такси, и поехал домой. Машина, мягко качаясь на поворотах, убаюкивала. В такт её движению, в моей голове роились мысли.
Прошлого не существовало, будущее было скрыто за дымкой, а в душе поселилась уверенность, что настоящее продлится вечно. Почему-то я задумался о смерти. Её мрачный образ значительно посветлел. Я больше не видел серьёзной проблемы в том, что могу завтра умереть, наоборот, это только подстёгивало моё желание прожить день как можно полнее. Я хочу успеть сказать все хорошие слова именно сегодня, именно сейчас. Я должен ценить каждый прожитый день как последний, иначе для чего ещё предназначена жизнь?
Неожиданно я почувствовал, что смирение делает меня сильнее. Призывая не конфликтовать с настоящим, оно вселяет спокойную уверенность в будущем.
Почему раньше, я этого не понимал? Для чего нужна злоба, ведь она только отнимает драгоценное время, которого и так немного отпущено.
Я подумал, быть может смирение — это скрытая формула жизни? И вдруг совершенно отчётливо осознал, что неизвестный священник, и дядя Миша, люди, окружавшие меня в церкви, живут по этой простой и в то же время невероятно сложной формуле. Живут, понимая и принимая мир таким, какой он есть. Живут каждый день словно последний, радуясь всякой прожитой минуте. Именно в этом и заключается их счастье.
Мне казалось, что все вокруг разделяют мои чувства. Словоохотливость водителя, который взахлёб что-то рассказывал, скрашивала путь. Мир, словно радуясь моему прозрению, искрился всеми цветами радуги.

Недалеко от центра машина вынуждена была затормозить. Причиной остановки стала митингующая толпа. Я вышел из машины и сразу превратился в заложника её озлобленного настроения. Она подхватила и прижала меня к трибуне, стоявшей на небольшом возвышении. Трибуна пустовала, но все продолжали чего-то ждать. Я озирался, пытаясь понять, что же всё-таки послужило причиной сбора. Десятки голосов, раздаваясь одновременно, долетали лишь обрывками фраз.
Внезапно толпа пришла в движение. Ожесточённые тычки стали злее и болезненнее. Завидев кого-то, она издала гул одобрения. Прокатившись по рядам и набирая силу, он подобно цунами обрушился на седовласого старца, которого вели под руки два суровых молодых человека. Дойдя до трибуны, старец упёрся в неё слабеющими руками и отпустил сопровождение.
Толпа смолкла. Воцарилась звенящая тишина, так что слышно было тяжкое придыханье старца. Он обвёл толпу глазами.
— Дети мои, — произнёс старец неожиданно сильным голосом, — вы унижены и напуганы. Вы давно перестали радоваться жизни. Матери ваши доживают свой век в нищете, а отцы спиваются. Ваши дети отравлены наркотиками и не верьте тем, кто обещает помочь. Увы, это не так. Беда в нас самых. Утратив наследие отцов, мы потеряли способность жертвовать собой во имя идеала, и тем предали законы, которые создали величие наших предков. Мы перестали уважать правила, на которых покоятся устои общества, и они зашатались! Став заложниками страха, мы растеряли, собранную по крупицам, сокровищницу веры!
Старец сделал паузу, и перевёл дыханье. Через секунду другую, он продолжал:
— Настало время вернуть себе то, что принадлежит нам по праву! Пора вспомнить, что величие народа в его нравственности. Вера в справедливость – эта основа нравственности. Только она закаляет характер! Только она делает человека непобедимым, а порой и беспощадным орудием воли народа! Кто утратил её, тот обречён! Где есть вера, там нет места сомнению. Ибо сомнение — это смерть! Сомнение в абсолюте веры, неизбежно порождает другую. Сомнение в авторитете власти приводит к её свержению. Когда говорят, что власть слаба это неверно, это говорит сомнение, которое уничтожит то, что некогда было властью, потому что власть это сила, а она
по определению не может быть слабой. Сомневающийся страшен! Он
подобен топору палача, занесённому для удара. Исторгнем сомнение из
наших сердец!
Произнося свою речь, старец воодушевился. Его слова хлестали по щекам, воспламеняя сердца. Толпа внимала, затаив дыхание. Тяжесть его слов давила на каждого, и заставляла сгибать шею. Единодушие витало в воздухе. Оно было невыносимо. Медленно, но неотвратимо в толпе росло желание что-то сделать, что-то изменить. Я поспешил выбраться …
Когда я отошёл на довольно приличное расстояние, то увидел, как толпа взволновалась. Приняв какое-то важное решение, она стала превращаться в угрожающую стихию. Расстояние было достаточно большим, и я не слышал какое, но дальнейшее, заставило меня запаниковать.

Старец словно невидимыми нитями управлял толпой. Умело, разжигая её ненависть, он в какой-то момент, почувствовал, что теряет свою власть над ней. Тут же он попытался вернуть бразды правления в свои руки, но было уже поздно. Так любопытный ребенок, забавляясь со спичками, не замечает как маленький и слабый огонёк вдруг, в одночасье, превращается в огромное бушующее пламя и уничтожает всё на своём пути.
Толпа обратила свой затуманенный ненавистью взор на машины, стоявшие вдоль тротуаров, и принялась их переворачивать. Камни полетели в окна квартир, обитатели которых не без интереса наблюдали, чем же закончится этот митинг. Прохожие стали разбегаться, опасаясь за свою жизнь. Облако стального цвета повисло над толпой.
Происходящее не находило одобрения в моей испуганной душе. Я не понимал, для чего ещё требуется проливать реки крови, чтобы, в конце концов, осознать – это бессмысленно! Почему мы обречены, постоянно ходить по замкнутому кругу? Словно услышав мои мысли, на пути бушующей толпы возник с десяток солдат. Спешно выгружаясь из машины, они перекрывали улицу.
Офицер выстроил взвод. Сухо щёлкнули затворы. Он сделал несколько шагов, и, приблизившись на расстояние, с которого его было слышно, громким голосом произнёс:
— Предлагаю всем немедленно разойтись.
Толпа замерла, но и расходиться не торопилась. Она жадно следила за поведением офицера, надеясь отыскать в нём хоть маленькую слабину. Офицер спокойно стоял перед толпой. В его жилах текла овеянная громкими победами гордая кровь славян. Взгляд выражал уверенность и непреклонность. Простота его слов, морально обезоружила толпу. Она перестала чувствовать свою правоту. Перед ними стоял один. Стоял спокойно и выжидал.
Противостояние человека и толпы, продолжалось недолго. Самые отчаянные сделали жалкую попытку взбодриться криками, но те потонули во всеобщем молчании.
Сомнение наблюдало со стороны за этим молчаливым поединком. Почувствовав своё семя в толпе, оно с сожалением посмотрело на офицера, и,
бросившись, в считанные секунды расчленило то, что ещё минуту назад было грозной силой. Задние ряды толпы стали быстро рассеиваться в улочках.
Положив начало, сомнение отсекло центр от авангарда. Когда, через минуту самые решительные оглянулись, за их спинами не было никого …

Разочарование

Дорога домой заняла гораздо больше времени. По всему городу бродили разъярённые толпы людей. Их возбуждённые лица подозрительно косились в нашу сторону, но к нам, слава Богу, никто не прицепился. Остановив машину

возле моего дома, водитель наскоро попрощался, и стремительно укатил восвояси.
Странное безлюдье во дворе сразу же бросилось мне в глаза. Скамейки были пусты, и только осенний ветер гнал по тротуарам сухие листья. Я торопливо вошёл в подъезд и почти бегом поднялся по ступенькам. Состояние было такое, будто-то бы я во сне, и всё в этом сне мне удивительно знакомо. Когда-то я вот так же испуганно нёсся по ступенькам, так же не мог попасть ключом в замочную скважину и, наконец, так же облегчённо вздыхал, захлопнув за собой дверь.
Оказавшись в квартире, я нервно закурил. Мысли лихорадочно пытались связать происходящее в одну понятную мне картину, но что-то не складывалось в их сложных вычислениях. Я никак не мог поверить, что увиденное мной на улице, всего лишь очередной плод воображения. Всё было слишком, по настоящему реальным.
Неожиданно я услышал голос. Нервное возбуждение не позволило мне сразу обратить на него внимание, и потому я ещё долго был во власти своих мыслей, и только по происшествие некоторого времени смог расслышать то, о чём он говорил.
Но теперь я почему-то не мог ему отвечать. Голос меня больше не слышал. Наше общение напоминало монолог, поскольку обратной связи не было. Я словно онемел. Раз, за разом пытаясь пробиться сквозь эту завесу молчания, я вдруг в ужасе понял, что боюсь остаться совершенно один в этом жестоком
мире, оказавшимся настолько хрупким, что стоило мне только покинуть своё убежище, как он сразу же начал рушиться.
Голос напрочь потерял способности читать мои мысли. Теперь он просто выдавал мне информацию, а я по своему желанию мог либо воспринимать её, либо блокировать ей доступ. То, о чём я так страстно мечтал на протяжении последних месяцев, наконец-то, сбылось. Я избавился от его навязчивости, но почему-то вместо радости победы, испытал горечь разочарования. У меня накопилось множество вопросов, но задать их, к сожалению, не было никакой возможности.
Первое время, просыпаясь по утрам, я всё ещё надеялся, что смогу поговорить со своим приятелем, но, увы, это было уже не в моих силах. Я закуривал утреннюю сигарету и запивая её чашкой кофе, равнодушно смотрел
на горы. Они больше не казались мне белоснежными, снег, украшавший их вершины, был серым и грязным.
Несколько раз я пробовал сам, собственными силами разобраться в том, что мне говорил голос, но это оказалось лишь напрасной тратой времени. Без обратной связи, сказанное им напоминало полную абракадабру. Мне не оставалось ничего, как только смириться, и я честно попытался это сделать, тем более что во внешнем мире начались необратимые изменения, и необходимо было срочно что-то предпринимать. После долгих и мучительных раздумий я принял решение покинуть этот солнечный край.
С этого момента все мои мысли были заняты совсем другими проблемами. Потрясение, которое я пережил несколько месяцев назад, теперь испытывала

вся страна. Привычный уклад жизни миллионов, рушился прямо на глазах. Всё стремительно менялось. Засыпая в одном государстве, мы просыпались в другом. Каждый по-своему реагировал на эти изменения, и забавно было наблюдать за достойными в лучшие времена мужами, которые почему-то враз оказывались растерянными и испуганными, словно застигнутые на месте мелкие воришки. Никто толком не знал что происходит. Никто не мог толком объяснить, что следует делать, и следует ли вообще.
Не могу сказать, что я лучше всех знал, что именно необходимо делать, это было бы неправдой, но всеобщая паника отпустила меня одним из первых. Мой испуг достаточно быстро прошёл, и почему-то откуда-то вдруг взялась уверенность, что происходящее всего лишь сон и вскоре я смогу проснуться, при этом разум и интуиция не стали ссориться как прежде.
Признаюсь, меня радовало, что в данной ситуации, они не находят повода для конфликта. Наверное, всё это происходило оттого, что мне гораздо удобнее было считать реальность сном, чувствовал я себя при этом намного увереннее. Сознание того, что действительность не более чем иллюзия, придавало мне силы.
В скором времени билеты были куплены, вещи уложены и мне предстояла долгая дорога в никуда. Я попрощался со всеми, и решил некоторое время побыть наедине со своими мыслями. Странное дело, голос всё это время продолжал мне что-то говорить. Я уже давно к нему не прислушивался, но сегодня, мне показалось, что он пытается ответить на вопросы, которые
постоянно крутятся у меня в голове. Я попробовал сосредоточиться и моментально, как в былые времена окунулся в стремительные потоки информации.
Закрывая глаза, я вдруг почувствовал, как информация ожила. Мои мысли растворялись в этом огромном океане. Не было никакой нужды в посреднике, роль которого так успешно выполнял голос. Вопросы формировались в стройные ряды и, соприкоснувшись с этими безбрежными просторами, превращались в ответы.
Информация, отвечая на моё недоумение, выбрала не совсем обычный способ. Она сплела воедино все мои страхи, всё то, что не давало мне покоя последние несколько недель. И, используя ей одной понятную аргументацию, постаралась свести до минимума усилия, потраченные мною для понимания.
Однако, я так и не смог с нею заговорить. К сожалению, невозможно общаться с тем, кто, реально существуя, в то же время иллюзорен. Я, разумеется,
попытаюсь в точности воспроизвести всё услышанное, но боюсь, что не смогу ручаться за объективность моего повествования. А оправданием мне пусть послужит то обстоятельство, что прошло достаточно много времени, и некоторые фрагменты начисто стёрлись из моей памяти.
Впрочем, отвечая на главный, мучающий меня вопрос: почему целая система рушиться, информация не стала пускаться в пространственные рассуждения, а сразу обозначила как данность — существование некой совокупности верований, чувств и интересов, которая, объединяя определенную группу людей, оказывает влияние на развитие этой группы, делая это посредством некоторых основных

идей.
Идеи эти, как религиозные так и политические – являются своеобразными ступенями по крутой лестнице достижения прогресса. Отмирая со временем, они теряют своё влияние, уступая дорогу более молодым и новым, но, при ближайшем рассмотрении, эти новые, по своей сути, ничем не отличаются от старых. Их основное различие – во внешней форме, но ни коим образом не в содержании.

Система

Иными словами, любая идея, долгое время служившая основанием общественному строю, рано или поздно обязательно утратит влияние, которое она оказывала на умы, тем самым, обрекая на исчезновение всё, что с нею связано. Разрушение это начинается не в одночасье. Годами накопленное разочарование, без видимой глазу причины, постепенно подтачивает устои, на которых держится общество. По камешку, здание, именуемое государством, начинает осыпаться, и, наконец, к всеобщему ликованию рушится.
Но еще не успеет остыть пепел на руинах, а уже на развалинах старого общественного строя апостолы новой веры будут пытаться соорудить другой фундамент, справедливо полагая, что не стоит восстанавливать то, что, по их мнению, нуждается в капитальном строительстве.
Ещё вчера привычный ход вещей сделается невероятным, непредсказуемым. Суровое время проб и исканий, столь необходимое для переворотов и потрясений наступит, а всё потому, что обществом станет править растерянность. Смущение и неуверенность, вот во что превратиться некогда великая страна.
Но к чести общества, оно недолго сможет терпеть подобное унижение. Растерянность и нерешительность окажется хороша только в дни сомнений. Она не сумеет удержаться у власти, и очень быстро уступит место пьяному
разгулу. Начнётся вечный праздник для души: веселье будет сменять похмелье, но недолго продлиться этот утомительный карнавал.
Всё в мире, а особенно хорошее, имеет свойство быстро заканчиваться. Наступит тяжкое похмелье, и как всякое похмелье ничего кроме разочарования
оно не принесёт. Сложившуюся ситуацию необходимо будет срочно менять. Тоска по сильной руке, не раз высказанная в пьяном бреду, вскоре станет явью.
Но кому охота разгребать то, что было пиром, а превратилось в отходы, и в обществе вновь зародится сомнение. Едва зародившись, оно станет быстро набирать силу от грубых просчётов власти, тем самым, представляя реальную угрозу для её существования. Мужая, оно поставит власть перед выбором, впрочем, находиться перед выбором – удел любой власти, с одной стороны, нужно постоянно учитывать интересы обеспеченных, с другой, не разочаровывать надежд неимущих. Одинокая мысль немым вопросом вторглась в это неутешительное повествование: значит, мы обречены на постоянные перемены?

Информация моментально отреагировала, хотя я на этом и не настаивал:
— Не всегда. Мудрая, с точки зрения здравого смысла власть, всегда изберёт гибкую линию поведения, которая не позволит интересам сторон вступать в открытый конфликт, тем самым, избегая на время очередной междоусобицы. Но в этом есть как свои плюсы, так, разумеется, и минусы. Основной плюс в том, что такое поведение даёт возможность выиграть время, избегая прямого конфликта. Однако время это довольно ограничено. И в этом заключается главный минус.
Идеальным паритетом для любой власти, является жесточайшее соблюдение определённого свода правил выражающих интересы большинства. Но, к сожалению, власть часто забывает что: будь то законы демократии, или законы диктатуры, они всегда будут востребованы обществом на конкретный промежуток времени. Поскольку общество вовсе не склонно прощать слабость и нерешительность в вопросах напрямую затрагивающих его интересы.
Разумеется, всегда найдутся и те, кто обязательно будет возражать против любого решения принятого в интересах большинства. Из желания выделиться, либо по причине несогласия, это не важно. Важно другое. Возражая, они положат начало сомнению, которое присуще любому общественному образованию, и только в силу этого несёт угрозу правящему классу.
Рассматривая сомнение как категорию, ни в коем случае не следует забывать, что любое недовольство общества, это следствие разочарования его несбывшихся надежд, надежд облаченных в саван страха. Страха перед будущим.
И снова я невольно задал вопрос: что же в таком случае остаётся власти?
Информация, как и в прошлый раз, оказалась терпеливой, и без тени недовольства, утолила моё любопытство:
Обычно власть начинает прибегать к репрессиям. Выжечь сомнение калёным железом, простой, но вместе с тем самый опасный способ. Его опасность в таинственном ореоле, который всегда сопровождает тех, кто жаждет славы мучеников.
Я честно пытался сдерживаться, но информация провоцировала вопросы. Они возникали спонтанно, сами собой: но возможно ли преобразовать сомнение в
сдерживающий механизм противовесов, для разумного соблюдения естественного баланса общества? Преобразовать, не пытаясь его уничтожить?
Информация перестала реагировать на мои вопросы, и теперь мне самому приходилось выискивать ответы. Впрочем, это оказалось не слишком сложным занятием. Плавая в таинственном океане формул и каких-то непонятных мне символов и обозначений, мой мозг без особого труда обнаружил искомые данные. Они были примерно следующего содержания:
Гораздо эффективнее смириться, и не обращать особого внимания на слабые выпады сомнения, или говоря попросту оппозиции. Они словно лёгкие укусы мелких насекомых на теле большого животного. Их назойливое жужжание не представляет серьёзной угрозы в том случае, если животное не станет двигаться по направлению к болоту, туда, где их тьма, и они могут его серьёзно побеспокоить. Но когда из маленького насекомого вырастает огромный

слепень, вот тогда и возникает реальная угроза смены общественной формации. Именно в этот момент и следует с размаху прихлопнуть его. Это будет единственно верным механизмом, поскольку не следует раз за разом, по первому зову, слепо менять привычный уклад жизни.
Какой бы революционной ни казалась очередная перемена, по своей сути она всего лишь очередной виток в эволюции человеческих взаимоотношений. Последние же лежат в основе любого государственного образования, будь то тотальная диктатура или полная анархия, и при любых условиях всегда и во всём остаются неизменными. Кажущиеся на первый взгляд важными изменения, происшедшие после очередной смены власти, являются только поверхностными, поскольку правящий класс – величина постоянная, незыблемая. Если в древние века сознание общества требовало от формы правления открытой тирании, то только по одной причине. Другая форма правления не смогла бы удержать в повиновении народы, не приемлющие иного языка, нежели грубая сила.
Сила и по сей день является неоспоримым, и надо признать самым действенным рычагом. Изменения, которые произошли с этим механизмом внушения, сравнимы, разве что с обёртыванием огромной железной кувалды в
мягкую пушистую ткань. Её удары при этом, не оставляют видимых увечий, но вместе с тем крушат и ломают кости.
Сменяющие друг друга общественные образования, вместе со своими названиями, также сменили названия правящих классов, делая их всё более обезличенными и эфемерными. Прекрасным примером чего служат последние изменения, которые произошли в результате различных революций. И не важно, как назывались эти революции, буржуазными или социалистическими: все они, уничтожив правящий класс — дворянство, породили бюрократию, эту
обезличенную массу сильную корпоративным духом и традициями. Она давно стала новой правящей кастой …
Я всё больше и больше запутывался во всём этом и потому усилием воли остановил поток информации. Разум послушно окунул меня в тишину. Я
подошёл к окну и внимательно посмотрел на звёзды. Они сияли и переливались. Не в силах оторвать глаз от их завораживающей красоты, я вдруг
почувствовал, как внутри меня растёт необъяснимое тёпло. Это тепло поглощало меня, подчиняя всю мою сущность своему мягкому диктату. Удивительное слияние со Вселенной внезапно ощутил я. Звёзды посылали мне воздушные поцелуи, мягкое спокойствие разлилось по всему телу.
Желание поблагодарить небо за эту бесценную награду, в сравнении с которой все блага цивилизации кажутся иллюзорными, а потому и ненужными,
стало медленно переполнять меня. Стоя возле раскрытого окна, я одиноко смотрел на звёзды.
Наша хрупкая Вселенная постоянно угрожающе менялась, но меня это больше не тревожило. Я чувствовал: любое изменение окружающего мира, может быть вызвано только переменами, которые происходят внутри меня и ничем больше. С невероятной доселе ясностью осознал, что являюсь маленьким, но в тоже время необходимым винтиком этого сложного

механизма. И понимал, как, ширяясь в моём сознании до горизонтов бесконечности, этот механизм, при всей своей универсальности, зависит от эмоциональных колебаний происходящих в моей душе.
Так и стоял, погружённый в молчание. Стоял и смотрел на звёзды. Такое маленькое, затерянное в этих бескрайних просторах Вселенной существо, но вместе с тем и неотъемлемая часть нашего сложного, непонятного и чудесного в своей многогранности мира.