Чтобы сократить Алабамовский тракт, решили пойти напрямик — через Средние горы. Может и не пошли бы, да поверили Маврику Хруму, что так будет намного короче.
— Почти в два или три раз, — уверенно заявил он, едва лишь запахло ночевкой под холодным ноябрьским небом.
Труппа нерешительно остановилась. Тогда Маврик Хрум торопливо продолжил:
— Поверьте мне, ребята! Если свернем сейчас влево, то очень скоро выйдем на старую заброшенную тропу. Тропа непременно выведет нас к перевалу Одинокого стражника и двум пикам свободы. Если минуем оба пика в хорошем темпе, то сразу же окажемся на берегу Сонного озера. Тут же увидим древнюю корабельную пристань. Ходили слухи, что соорудили её в самом начале образования озер и океанов. Кто соорудил — неизвестно? Может хоп-гоблины1, а может мехо-говары2, а может сам Господь Бог, теперь уже никому неведомо. Но это все пустяки, потому что рядом с этим древним корабельным строением примостился поселок горняков и золотоискателей. А там, где находятся горняки и золото, там завсегда можно обнаружить уютный постоялый двор, салун с девочками или захудалую таверну.
Едва расслышали слова о салуне и девочках, как тотчас же свернули с дороги влево и пошли по старой заброшенной тропе к перевалу Одинокого стражника. Шли быстро, почти не оглядываясь по сторонам. Говорили мало, в основном думали о предстоящем уютном пристанище, и, разумеется, прибыльных заработках в Когобат Сити. Впереди уверенно шагали широкоплечие карлики Маврик Хрум и Олаф Мутонсон. Подле них крутилась тройка поджарых борзых псов. За карликами и псами шустро двигался поэт и художник Тристан Малибога. Вслед за ним шагал слепой великан Саама Питкин со своим ручным говорящим вороном — наследником умных говорящих птиц, умудрившимся выжить после трех ядерных конфликтов и одной психотронной войны, благодаря которым эти пернатые твари вполне удачно мутировали и научились не только прекрасно копировать человеческую речь, но и весьма точно излагать собственные мысли. Ворон живо откликался на кличку Молоток Говорящий, а Саама Питкин на прозвище Гигант Мыслей. Молоток Говорящий беспрестанно напоминал людям о чем угодно, но главное, чтобы они не забывали о своем рослом могучем товарище, и аккуратно следили за тем, куда ступает этот здоровенный непутевый верзила. Слушая умную говорящую птицу, поэт и художник Тристан Малибога справно делал то, что велели, и пунктуально сообщал своему здоровенному непутевому спутнику о том, как и куда тому нужно ступать, чтобы не навредить себе и не покалечить окружающих.
— Пош-шел! Пош-шел на хер, калека! — незамедлительно подбадривала Сааму Питкина ручная говорящая птица. — Не зад-держивай пр-роход, Гигант Мыслей!
Сиамские братья близнецы Варго и Ларго Черри топали третьей парой. Оба являлись великолепными акробатами, что позволяло им чувствовать себя практически на любой поверхности вполне сносно. Искусные мастера спиритических сеансов Лиза Меченная и Помпа Продувной шагали четвертыми. Замыкали шествие сказочник Маккой Несерьёзный и парочка грустных ездовых осликов. На осликах находился почти весь реквизит и съестные припасы. Личные вещи, деньги и необходимые подорожные документы тащили при себе, упрятав их в увесистые заплечные мешки. Таким образом, шагали около часа. Затем вышли к перевалу Одинокого стражника и сразу же остановились как вкопанные — тропы не существовало. Вместо положенной стежки имелся приличный горный завал, целиком и полностью состоящий из крупных каменных глыб и мелких осколков.
— Что случилось? — тотчас же спросил слепой великан Саама Питкин.
— Да! — в мгновения ока добавил его ручной говорящий ворон. — Что та-ама, типа случилось-случилось?!
— Похоже, пришли, — мрачновато произнес поэт и художник Тристан Малибога.
— Тогда мне, пожалуйста, пива и девочек! — требовательным басом объявил Саама Питкин. При этом его ручной говорящий ворон безотлагательно потребовал того же самого.
— И по-бб-ольше! — громко присовокупила толковая говорящая птица.
Все засмеялись. Правда, неуверенно, ибо погода становилась все отвратительней. Небо темнело прямо на глазах. Кроме того, задул холодный северный ветер. Он принес с собой первые капли дождя, близкие вспышки молний, тяжеловесные удары грома и густой запах гнилых давно опавших листьев.
Спасли положение поджарые борзые псы. Именно они указали на местоположение неведомой пещеры, в противном случае пришлось бы повернуть обратно на Алабамовский тракт и переться на ночь глядя неведомо куда. Псы лаяли призывно и заливисто. Первыми, кто откликнулся на их зов, оказались усталые ослы и сказочник Маккой Несерьёзный. Потом откликнулись все остальные. Когда подошли к пещере поближе, то сразу же выяснилось, что вход в неё образовался благодаря горному завалу. Конечно, с одной стороны он почти полностью перегородил дорогу к Сонному озеру, но с другой стороны открыл вход туда, где можно было провести сырую осенью ночь в относительном тепле и безопасности.
— Вот чем хороши неожиданные сюрпризы в горах, — в приподнятом настроении заявил Маврик Хрум, — что позволяют без особого труда почувствовать любые положительные изменения на собственной шкуре.
Остальные сурово насупились, но промолчали. Разве что Молоток Говорящий с большим чувством юмора послал Маврика Хрума на три заветных буквы.
— Человек-трепло-трепло! — коротко добавил он, после того как отматерил Маврика Хрума вплоть до седьмого колена.
Пещера оказалась довольно обширной. В неё без особого труда поместились не только люди, но и псы, не говоря уже о грустной парочке ездовых осликов. Однако самое любопытное оказалось в том, что в пещере имелся изрядный запас хвороста и дождевая вода. Вода скапливалась в небольшом продолговатом водоеме. Его, вероятно, специально выдолбили в самом дальнем конце пещеры, чтобы он при случае наполнялся живительной влагой, которую несли ему трещины на потолке и стенах. Один край водоема граничил с ровной скальной поверхностью, отполированной до зеркального блеска. Присмотревшись чуть более внимательно, сказочник Маккой Несерьёзный обнаружил на поверхности едва заметный рисунок лошади. Изображение выглядело настолько древним, что выяснить его природу не представлялось никоим образом. Лоб лошади украшал длинный витой рог. Неизвестный художник уделил этому предмету самое пристальное внимание. Казалось, что этот внушительный костяной нарост живет своей собственной жизнью. Больше всего он походил на смертоносный наконечник старинного копья, устремленный в грядущее времена из непроницаемой тьмы столетий.
— Похоже на единорога… — уверенно изрек Маврик Хрум, когда с художественной оценкой было покончено раз и навсегда. Он осторожно коснулся рисунка шершавой ладонью и задумчиво добавил. — А единорог — это миф, сказка.
— Лет через сто мы и сами станем мифом, — философским тоном произнес поэт и художник Тристан Малибога.
— Мы все уже миф, миф и сказ-зка, сказ-зка! — как ни в чем не бывало, заметил ручной говорящий ворон.
— Заткнись, глупый дятел, — ласково сказал ворону Саама Питкин и легонько долбанул толковую говорящую птицу по кумполу — крохотному и хрупкому, словно уголек в печи. Он долбанул её огромным двухпудовым кулаком, способным запросто проломить добротную кирпичную стену шириною до полуметра. Он долбанул её трогательно, с небывалой нежностью, будто славная подслеповатая мамаша, озабоченная дурным воспитанием родного ребенка. Однако гордое пернатое существо отреагировала на эту курьезную заботу исходя из собственных птичьих соображений.
— Сам заткнись, чу-чело, хам, обор-ванец, мол-лоток туповатый! — незамедлительно отрезал ему сообразительный разговорчивый ворон.
После слов молоток туповатый, все почему-то заржали как ненормальные. Тем временем погода снаружи окончательно испортилась. Казалось, на мир наехало громадное стадо обезумевших бизонов. Оно прогрохотало по небу миллионом увесистых копыт и высекло из него, по меньшей мере, дюжину ослепительных молний. Потом пошел дождь — монотонный и тягучий, словно затянувшийся удар гулкого бубна.
Не обращая внимания на бардак, царивший снаружи, принялись разбивать костер. С этим занятием покончили споро, благо хвороста действительно хватало, и шастать по окрестностям в поисках подходящих сучьев не пришлось. Люди не суетились, делали все расторопно и привычно, как будто выполняли древний давно заученный ритуал. Не прошло и получаса, как в пещере уже вовсю дымился котелок с наваристой перловой кашей. Пока варили кашу, между делом, достали широкое полотняное покрывало и постелили его на пол пещеры. Затем, не мешкая, заставили его разнообразной снедью. Еще мгновение и в каменном пристанище аппетитно пахло нарезанным хлебом, луком, сыром и копченой колбасой. Как всегда в таких случаях, об ослах позаботились в первую очередь, а потом уже только о себе. Таким образом, кушать сели примерно около восьми вечера, предварительно подложив под задницы теплые меховые подстилки. После первой тарелки с наваристой перловой кашей, карлик Маврик Хрум завел грустный разговор о тяжкой доле бродячего артиста.
— Говорил же я вам, — ворчливым тоном произнес он, — говорил, что не нужно было показывать Философическую Камасутру в Саллос Тауне. — Тамошние жители этого трюка никогда не поймут. У них же там все поголовно пуритане, а нашего мастера спиритических сеансов Лизу Меченную издалека видать, тем более, если она слегка только приодета. А если она совсем без одежды — так на неё вообще кто угодно покуситься может, включаю любого стопроцентного пуританина.
— Да! — тотчас же обнародовал свое мнение Молоток Говорящий. — Не баб-ба, а чистый эр-рогенн! А пур-ритане — с-сволочи! — немногословно добавил он.
Выслушав скорбный монолог Маврика Хрума о пуританах Саллос Тауна, Лиза Меченная строго заметила, что почти академический трюк под названием Философическая Камасутра, не имеет нечего общего с дурными наклонностями некоторых брюзгливых мужчин. Скорее он принадлежит к разряду малого оккультно-эротического представления, суть которого заключается в том, чтобы повергнуть обывателя в затяжной гипнотический транс. Вырваться из такого транса по силам исключительно волевым субъектам человечества. Словом речь идет о проверке того или иного разумного существа на элементарное животное начало, точнее на его звериную сущность…
— Вот-вот, — живо подхватил Маврик Хрум. — Это самое элементарное животное начало мы с вами и наблюдали в Саллос Тауне. Люди вообще мало похожи на людей. Алчность и корысть — вот все из чего состоит капитальный человек. — Маврик Хрум красноречиво плюнул в костер. — По мне так лучше с ослами, да вон с единорогами дружбу водить, чем с истинными людьми. По крайней мере, натуральные ослы никогда тебя не подведут.
В этот момент грустная парочка ездовых осликов, флегматично жующая овес, который им подвесили в специальных мешках перед мордами, с неожиданным интересом уставилась на Маврика Хрума. По счастью никто из людей этого не заметил, однако, неповторимый контраст между философскими умозаключениями отдельных представителей человечества и ослиной противоположностью всего остального мира, говорил сам за себя. Наверное, минуты три в пещере стояла глубокая загадочная тишина, потом где-то снаружи ослепительно сверкнула молния, через мгновение грянул гром, после чего дождь и ветер завыли и забарабанили еще сильнее.
— Вот видите, — немедленно заявил Маврик Хрум. — Даже благословенные небеса — и те принимают мои слова, как должное. Я более чем уверен, что если бы могли понимать язык небес в полной мере, то узнали бы о себе значительно больше бранных слов, чем слышим на самом деле.
— Такова вселенная, — задумчиво произнес сказочник Маккой Несерьезный. — Вначале она предоставляет каждому из нас безграничный простор для чистосердечной деятельности, ничего не обещая взамен. Она, словно огромная межзвездная библиотека, наполненная чудесными открытиями, обещает нам прекрасный познавательный процесс во имя добра и справедливости, однако затем, когда от так называемого добра и справедливости становиться совсем невмоготу, непременно подсовывает нам обветшалый листок о нашем бренном существовании. Что поделать, друзья мои, но именно таким вот образом мироздание умудряется сузить наш обширный горизонт до размеров крохотной надежды на лучшее будущее.
— Какая такая надежда?! — горячо заметил Маврик Хрум. — Какая к черту надежда, когда кругом одна обстоятельная безнадега и фуфло!
— Точ-но! Точ-но! — радостно проворковал ручной говорящий ворон. — Кругом одно фуфло и без-наде-га! Фуфло и без-наде-га!
— Надежда есть! — твердо сказал Маккой Несерьёзный.
— Канечна! Канечна! — громогласно подхватила вконец обнаглевшая птица. — Надежда есть! Маккой сказал! Маккой сделал! Надежж-да есть! Время пошло! Пощ-щады не будет!
— Хорошо, хорошо… — Маврик Хрум сердито засопел. — Тогда посмотри вокруг, Маккой Несерьёзный. Посмотри внимательно. А теперь скажи нам, где сейчас находится твоя пресловутая надежда, а где теперь находятся наши усталые худосочные задницы?
— Надежда есть, — упрямо повторил Маккой Несерьёзный и мягко улыбнулся. — По крайней мере, в потустороннее существование.
Не желая принимать такой легкомысленный ответ за чистую монету, компания с любопытством притихла. Люди взирали на Маккоя Несерьёзного с особенным блеском в глазах. Даже поджарые борзые псы, ездовые ослики и Молоток Говорящий — и те навострили уши, желая узнать о пресловутой надежде чуть больше положенного кукиша. Завидев такое дело, Маккой Несерьёзный сурово нахмурился. Ему пришлось изрядно шевельнуть извилинами, чтобы придумать чего-нибудь рассудительное и познавательное, подстать самой вечности, что окружала компанию бродячих актеров со всех сторон. После довольно долгой паузы он ответил примерно следующее:
— Значит так, люди, — сказал он суровым тоном и сделал крайне серьезное лицо. — Кто знает, какая судьба уготована каждому из нас на этом белом свете. Но если, к примеру, завтра, кто-нибудь из нас проснется с раздробленными ногами или с каленой стрелою в груди, может ли это означать, что весь остальной мир несправедлив по отношению к тому, что мы называем нашей с вами жизнью? Ведь мир живет своей собственной жизнью, а мы живем своими маленькими настроениями, надеждами и страстями. Разница лишь в том, что мир не требует для себя ничего такого, чего не может быть в этом мире. А мы напротив — хотим больше того, чем имеем. Однако спросите себя, друзья мои, разве жизнь каждого из нас не есть большая из всех возможных наград, которые существуют в этой злободневной реальности, а?
Выслушав таковую душевную отповедь Маккоя Несерьёзного, все принялись устраиваться на ночлег. По всей вероятности, речь мудрого сказочника сумела вконец доконать собравшееся общество и никто не желал более никакой болтовни. Почили так же скоро, как и поужинали, оглашая пещеру утробным храпом и сонными причмокиваниями. Сторожей не выставляли, в основном полагаясь на чутье поджарых борзых псов и ослиную настороженность. К тому же, при первых признаках опасности ручной говорящий ворон сумел бы запросто разбудить не только всю округу, но и далекие звезды. Шло время. Все давно уже спали, когда Маккой Несерьёзный открыл свои мудрые заспанные вежды. В его усталых глазах, казалось, навечно застыл один единственный вопрос — вопрос о мире, безжалостно вырванном из таинственного царства грез. Решив, что грезы тоже являются вполне обоснованной частью вселенной, Маккой Несерьезный молча перевернулся на правый бок и задумчиво посмотрел в костер. Костер еле тлел, требуя положенной пищи. Тогда Маккой Несерьезный неспешно поднялся на ноги, и аккуратно накормил огонь свежей порцией хвороста. Костер ярко вспыхнул, осветив обширный каменный мешок сполохами багрового света. Вместе со светом на стенах заплясали загадочные ночные тени. Сделав доброе дело Маккой Несерьезный побрел в сторону водоема. Его мучила жажда. Возле водоема он мягко опустился на колени и принял позу молящегося магометанина. В последний момент ему показалось, что единорог напротив него точно так же неторопливо опустил голову к водоему и жадно потянулся к желанной влаге. Его витой рог при этом едва коснулся застывшей воды. В следующий миг Маккой Несерьезный увидел прямо перед собой свое чистое удивленное отражение. Оно воспроизводилось перед ним как в зеркале. В этом зеркале, словно на волшебной картине неизвестного мастера, стали быстро появляться размытые изображения людей и животных. Постепенно они приобрели четкие формы и замерли в одной точке. Маккой Несерьезный тотчас же узнал в людях своих спутников. Он также узнал поджарых борзых псов и понурых ездовых осликов. Все они спали. Спали в знакомой пещере, подсвеченные живописными бликами сытого кровавого огня. Спали до тех пор, пока картина вдруг не ожила. Маккой Несерьезный видел расширенными от ужаса глазами как в пещеру ворвались десяток озлобленных орков и столько же разъяренных хоп-гоблинов. В лапах у них находились огромные боевые топоры, костяные палицы и зазубренные копья.
Все происходило тихо, как во сне.
Первыми погибли поджарые борзые псы. Их буквально \»голыми руками\» растерзали в клочья. Растерзали вместе с безобидными ослами и увесистой поклажей.
За ними с огромной скоростью были убиты сиамские братья близнецы Варго и Ларго Черри. Оба не издали ни звука, в мгновение ока порубленные на куски живого человеческого мяса. Они молчали при жизни, и оба умерли, не сказав ни слова. А все потому, что их остроумные длинные языки были вырезаны задолго до этого. Их вырезали сердобольные палачи из Города Солнца — столице мироздания, расположенной в самой середине цивилизованной империи. Судьба не оставила сиамским братьям никакой надежды. Судьба рассудила иначе. Судьба вообще не любит молчаливых человеческих акробатов. Она превращает их в то, во что их по обыкновению превращают боевые палицы и топоры разъяренных орков.
Затем погибли Лиза Меченная и Помпа Продувной, любивший свою умную меченую женщину подобострастно и молча, подобно жалкому рабу, прикованному к своему тяжкому жребию из прихоти всесильных небожителей. Их насадили на копья с такой легкостью, словно они являлись всего лишь обыденной частью чужой и законной добычи. Мастеров спиритических сеансов мотало из стороны в сторону, словно покорные марионеточные чучела. Им не помогло ничего из того, что касалось их знаний о темном и беспросветном будущем. Видимо будущее не желало интересоваться надеждами тех, кто беспрестанно заглядывает не в те дыры. Наверное, именно в смерти эти люди сумели познать элементарное животное начало во всей его подлинной звериной сущности.
Потом наступил черед поэта и художника Тристана Малибога. С ним покончили так же споро и непринужденно, как и с поджарыми борзыми псами, как с парочкой понурых ездовых осликов. Правда, отрезок окровавленного скальпа, подброшенный к самому потолку пещеры, очень долго, слишком долго, словно осенний лист старого засохшего клена, заторможено опускался обратно вниз, к тому, что осталось от его растерзанного в клочья хозяина. Отрезок человеческого скальпа выглядел как пергамент, как сушеная страница, с мясом вырванная из ветхой книги вечного бытия. На этой странице имелись каракули, имелся скабрезный текст, экслибрис и татуировка, где можно было прочитать коротенький рифмованный текст — случайный стих уничтоженного художника и безымянного поэта.
Мы все умираем с усталой оглядкой,
Как спелые злаки, убитые жатвой.
Мы все умираем, кто ночью, кто днем,
Вчера мы пожили и прошлым живем…
Далее, вдогонку за стихами и доморощенной изящной словесностью, живо и дьявольски красочно разобрались с широкоплечими карликами Мавриком Хрумом и Олафом Мутонсоном. Их превратили в мелкий рубленный фарш без лишних поварских хлопот. Маврику Хруму не помогло его всегдашнее ворчание и бранная речь. Брань и ворчание передалось оркам и гоблинам. Они с превеликой охотой сделали из карликов натуральное человеческое месиво и винегрет. А это означало буквально следующее, это означало, что надежда предпочитает натуральное человеческое месиво и винегрет более всего остального на свете. Надежда вообще не знает других блюд, кроме дымящихся людских останков.
Вслед за ними насупил момент истины для слепого великана Саамы Питкина. Этот Гигант Мыслей доставил ораве разъяренных тварей несколько откровенно неприятных минут. Несмотря на врожденную слепоту, ему хватило сил на то, чтобы раскидать дюжину орков и хоп-гоблинов одним внушительным махом. Ему всадили два топора в печень и столько же в грудь, всадили по самый обух и даже больше, его всего истыкали копьями, ножами и дротиками, забрызгав пещеру потоками жаркой человеческой крови, прежде чем он рухнул на пол как подрубленный кряжистый дуб. Его яростный рев слышали, наверное, сами боги, равнодушно взирающие на то, как всякая нечисть и поганое отребье деловито рубило на равные доли добродушного слепого великана. За сопротивление и дикую силу, орки проломили Гиганту Мыслей голову и страшными ударами костяных палиц превратили мозг Саамы Питкина в сплошную багровую кашу. И хотя надежда не любит грубую народную кашу за неприглядный внешний вид и скудную начинку, эта грубая народная каша пришлась ей вполне по вкусу.
Последним шел сказочник Маккой Несерьезный. Он смотрел в зеркальную глубину водоема и никак не мог оторвать глаз оттого, что видели его застывшие от ужаса очи. В воде отражалось его ошеломленное лицо и часть нательной рубахи — чистой и накрахмаленной как воздух нирваны. Сквозь отворот на рубахе проглядывала белая оголенная грудь и маленький серебряный крестик. Неожиданно эту белую оголенную грудь пробил наконечник тяжелого зазубренного копья. Острие вышло смачно, с диким хрустом. Оно выбило наружу кровоточащее сердце и горячие человеческие внутренности. Маккой Несерьезный не поверил картине, которую нарисовала ему вода.
— Это все видение… — ошеломленно подумал он. — Это все только чудиться мне…
Маккой Несерьезный отшатнулся от воды как проклятый. Он резво вскочил на ноги и замер на месте. Страшная боль пронзила его до самой макушки и кончиков пальцев. Маккой Несерьезный опустил глаза и судорожно глянул вниз — наконечник огромного зазубренного копья аккуратно торчал из его разорванной и распоротой груди…
— Это все миф, сказ-зка! — прокричал откуда-то издалека ручной говорящий ворон. Ворон кричал из последних сил, он орал и каркал из других времен, он походил на обезумевшую пернатую тварь — сумасшедшую черную птицу, случайно залетевшую в чужое незнакомое измерение. Ворон был вестником из иного пространства, из другой вселенной, готовой пожрать все притихшее мироздание в любую секунду. Ворон кричал долго-долго, до тех пор, пока жизнь медленно, но верно, капля за каплей, неотвратимо и болезненно уходила из сказочника Маккоя Несерьезного.
— Это все миф! Сказ-зка!
— Это все миф! Сказ-зка!
— Миф! Сказ-зка!
— Сказ-зка!
— Сказ-зка!
— Да!.. Это все миф!..
1 Хоп-гоблины — по сути, изначальные гоблины на Земле. Гонимые расплодившимися племенами коренных североамериканских индейцев, хоп-гоблины вынуждены были переселиться в Европу и Скандинавию, где в дальнейшем окончательно вымерли.
2 Мехо-говары — технологически развитое племя индейцев-карликов. Мехо-говары возможные предтечи мифологических гномов, которые также осели в Европе, ведомые переселенцами хоп-гоблинами.