П а м я т и м о е г о д е д а
Л ь в а М и ш у л о в и ч а
ЭЛЕГИЯ
1
Город наших старений,
Проторенный насквозь…
В этой хляби осенней
Столько жизни сплелось.
Все уже состоялось
Между нами двумя.
Может, самая малость
Взор затмила, томя.
Все еще состоится,
Хоть на пару минут.
Наши вечные лица
В рамах окон замрут,
Как на фото семейном,
Ожиданьям вослед,
В полужесте шутейном,
А фотографа – нет.
2
Увяданье, растрата,
Прежней жизни разъем,
Годовщина и дата
Воскрешенья вдвоем.
Исхудалые тени
На свету октября,
Мы застыли в смятеньи,
Желтизну серебря.
Это небо над нами,
Замыкаясь у глаз,
Стало нашими снами
Долговечнее нас.
Вот и спим, узнавая,
Что случится потом,
Словно почва живая
Меж водою и льдом.
3
Пред разбитой скворечней
Вечен птичий испуг,
Словно прожитый, прежний
Опыт наших разлук.
Тем и дольше протянем
Мы у кромки своей
В токованьи нераннем
Умудренных кровей,
И полюбим пустынный,
Низкий свет облаков
Над заглохшей пучиной
Коммунальных снегов,
А в ногах, как литые,
Среди льдистой травы –
Вороха золотые
Обручальной листвы.
15окт. 02
ЗАПИСНАЯ КНИЖКА
Постарела, затрепалась
Память книжки записной.
Ста страниц ее усталость
Не вместила век земной.
Тут помарка, там накладка,
Вот и вся ее псалтырь.
Адресатов два десятка,
Телефонная цифирь.
Остальное позабыто
И травою поросло –
Жизни серенькое сито,
Смерти мнимое число.
Больше, значит, и не надо,
Чтобы выжить самому:
Полужеста, полувзгляда,
Полуфразы в полутьму.
29 окт. 02
РЕБЕНОК
Пока ребенок мал и худ,
Пока он ходит среди всех
Больших и старящихся тут,
Простим ему наивный грех
Цыпленка в тонкой скорлупе.
Он тельцем просится на свет,
И млеко сохнет на губе,
И слаще счастья в мире нет.
Он худ и мал, простим ему
Все годы неразлуки с ним
В сыром нетопленном дому,
Где дышим воздухом одним.
Он после, может, и простит
Собой, некающихся, нас
За наш невысказанный стыд,
Что все спасал, да и не спас.
Пока мы говорим «пока»,
И больше «да», и меньше «нет»,
Пока дрожит его рука
На всем, где ненависти нет.
6 ноября 02
УБЫТЬЕ
Истребитель пирожных, ореха,
Мастер-лучник и сеятель стрел,
Пересмешник веселого эха,
Как наивно же ты постарел,
Потому что разжиженной кровью,
Концентрической влагою слез
Все измерить надеешься вдовью
Глубь небес – до конца и всерьез.
Все ли стрелы рванутся упруго
И верна ли твоя тетива?
Ни подруги, ни доброго друга
Стариковские слушать слова.
И не надо. Стань тенью на зное
И стрелою, летящей во тьму,
Чтоб убытье твое потайное
Не досталось теперь никому.
14 ноября 02
ДЕТИ
У мальчика рифмы плохие,
Но девочка верит в слова.
Нестройных созвучий стихия
На все предъявляет права.
У девочки легкие слезы,
Но мальчик им верит, как есть,
Любимые черточки прозы
Пытаясь узнать и прочесть,
Привычные признаки быта
Для нас, да пока не для них.
Но речь их, щедра и открыта,
Не знает, что – проза, что – стих.
17 ноября 02
ПЯТЬ ЭПИТАФИЙ ЗОЛОТОМУ ВЕКУ
«Светлана не только именем, но и душою,
помолись за Асмодея не только именем,
но и тревожным и темным
расположением духа».
Из письма Вяземского Жуковскому, 1852 год.
1. Батюшков
От обеих столиц вдалеке,
С неизбывною хворью в башке,
Посредине родного содома,
Запахнув домотканный халат,
Тридцать лет и полжизни подряд
Он не чует беды и разлома.
Помни, помни… он все позабыл.
Внятных чувств остывающий пыл,
Перемешанный с кровью венозной,
Вологодским ветрам не раздуть.
Он дотянет еще как-нибудь
До конца, до могилы тифозной.
Ну и как тебе, разум слепя?
После книги, как после себя,
Только опыта переизбыток.
Лекарь вязью латинской скрипит.
Помнишь Пушкина? Пушкин убит.
Что за дело тебе до убитых?
Ты и сам в отдаленьи своем
Не способен на больший разлом,
Чем такой, с бесконечною дробью.
Ну какая-то пара веков –
Томик прозы и томик стихов,
Две опоры простому надгробью.
2. Жуковский
После Пушкина перебирать –
Бог ты мой! – долговые бумаги,
Пересматривать каждую ять,
Частной жизни казенные знаки,
Мол, а сам-то, а сам-то, как мы,
Не безгрешен, и ростом не вышел,
И просил беспрестанно взаймы,
Слаб душой, потому и не выжил…
После Пушкина – только стихи,
Только это останется в силе.
Ах, доверьте долги да грехи
Полицейскому злому верзиле,
Не Жуковскому, не старику
Со слабеющей зыбкой зеницей.
Лучших – мало, и век начеку
Метит каждого свежей землицей.
Этот город по-зимнему лют.
С кем бы словом обмолвиться… где там!
Убежать бы… да поздно: вернут.
Даже мертвого. С волчьим билетом.
3. Вяземский
Помолись, Асмодей, за Светлану,
В память вашей невстречи последней.
Лучше новому верить обману,
Чем тянуться за прежнею сплетней.
С Александровых дней только двое
Вас, наследных, держалось доныне.
Вот и время твое гостевое,
Стариковское злое унынье.
Четверть века – ни веры, ни спаса.
Четверть века – до Божьего зова.
Ах, печальный певец «Арзамаса»,
Где твое летописное слово?
Помолись, как просил ты собрата
Помолиться, не зная, что прежде
Век расколет и эта утрата
Вопреки долгосрочной надежде.
4. Баратынский
Это просто воздушный Неаполь,
Существующий здесь и нигде,
Вырастает из солнечных капель
На слоистой воде.
И – стопой маслянистою – стапель,
Словно плуг в борозде.
Краткий сон рыбаря после ловли
Рассказать не берусь.
Хохоток припортовой торговли,
Кто не здешний, попробуй на вкус.
И примерь – уж не для стариков ли? –
Италийской соломки картуз.
И пойми: ты свободен, покуда
Длится этот июль,
Расточитель извечного блуда
Корабельных свистуль.
Слушай речь южноморского люда
Да соленый прилив карауль.
Два часа – до летального сплина
И дороги к мостам над Невой.
Зябко, зябко заноет грудина,
Словно вал налетит штормовой.
Это сумерек поздних руина
Гасит свет над твоей головой.
5. Языков
Ах, друзья-сотрапезники,
Хоть из вас я меньшой,
Русской речи в наперсники
Речью выбран чужой,
Где мальчишечья вольница,
От любви солона,
Хвойной брагою полнится
До краев, допьяна,
А под утро… постойте-ка,
Я за все заплачу! –
Обрусевшая готика
Задувает свечу
На закате империи,
Чтоб увидеть восход –
Как в библейской мистерии
Знаешь все наперед…
Ах, былое содружество,
Я твой вызов приму:
Есть привычка и мужество
Умирать одному.
21 ноября – 19 декабря 02
***
Рукой обмороженной, дьявол ее не возьмет,
На улице девять, ключи зашвырнуть на комод
И долго стоять в диковатом кашне голубом,
Торча, точно пугало в поле, сутулым горбом,
Со счета сбиваясь, какая стена за плечом,
И где выключатель на ней, не поймать нипочем,
А ночь-то, наверно, все больше идет на ущерб,
На левой руке, под стеклом, лунный круг или серп,
Механика ломкая, времени скорый расчет,
И пальцы, теплея, веселую чувствуют боль,
И боль, утихая, сквозь полые поры течет,
Как тек, заполняя сосуды, ночной алкоголь.
Трезвея толчками и все замечая вокруг,
Робея, прощения просишь у близких своих,
И солнце восходит, смыкая спасательный круг,
Умерших минут не считая, считая живых…
22 дек. 02
***
Поэты школы социальной,
Некрасовской, полуопальной,
Мой разум рвется к вам, туда,
Где стынет общая беда,
В российский каменный Некрополь,
Где вместе вы – в шинели, в робе ль –
Стоите, стиснув кулаки,
Без устали чернорабочей,
Среди пробелов и отточий
Глаза смыкая от тоски…
Но как мне хочется, однако,
Сквозь века грубое рядно
Почуять жизнь иного знака
И все, что с нею сплетено.
Хотя б на малое мгновенье
Вообразить иной пейзаж –
Не черной музы погребенье
И не цензурный карандаш,
Но этот промельк новогодний
Над коммунальной преисподней –
Любви хвоистую гуашь…
25 дек. 02
ПРИТЧА
Забывая в себе человека,
Жить легко с опустевшим лицом.
Каждый круг холостого пробега
Для иных может стать образцом.
Обнажаются ткани, сосуды,
И слоятся, и сходят на нет.
Счет идет на часы, на минуты,
На десяток разменных монет,
Позабытых в дырявом жилете –
Слышал звон, да не знаешь, где он –
Серебра или гербовой меди
Не хватает до лучших времен.
И в какой-то больничке районной,
Не заметив, что помер вчера,
Крутишь попусту диск телефонный
Желтым ногтем с утра до утра.
И привычно на солнце сверкая
Кристаллической солью лица,
Все петляешь под стенами Рая,
Ад не в силах пройти до конца.
30 дек. 02
***
Хрупкие, злые, чернильные отпрыски
Интеллигентных и прочных семей,
Рядом стоящие, точно при обыске,
Кто понаглей, а не кто посмелей,
Все-то вы помните, все-то вы знаете,
В гениях числя, с кем спите и проч.,
По свету ходите, будто по наледи,
А над собою подняться невмочь…
Всюду вас мысли терзают летальные,
Как девять жизней еще впереди.
Сыплются смерти, как карты игральные,
Следом за вами – ряди, не ряди.
Впрочем, не всякого это касается.
Если не первый, то каждый второй
Крутит любовь с беловласой красавицей,
Занятый сиюминутной игрой.
Хмурые мальчики, девочки нервные,
Все ваше темное зримо до слез.
Век стервецами прожить бы да стервами,
Только давно я ваш век перерос.
Как же вы сами не выросли, бедные,
Среди летальной российской вражды?
Только и множатся списки победные
Ваши – а в старости нету нужды.
4 янв. 03
***
Жаль юностью оброненного слова
Надежды золотой.
Его, как со стекла, рука убрать готова
Податливой водой.
Ворвется ветер в дом, стуча по зыбкой жести
Все ближе и слышней.
Жаль юности, ее стыдливой чести,
Ушедшей вместе с ней.
Жаль слов и лет, случайно не забытых
Ни жизнью, ни пером.
Они живут в небесных алфавитах,
Где облака и гром.
И жаль себя, случайного, как эти
И годы, и слова,
Живущего, чтоб их связать на свете
Хотя б едва-едва.
7 янв. 03
ОРФЕЙ (из цикла «Муза – ХХ1»)
Не помнит зла улыбчивый Орфей
Среди иных со спутницей своей
На теплоходике экскурсионном.
И есть еще в заначке пять рублей,
И летний день все зримей и теплей,
И за кормою – синее с зеленым.
А спутница его почти седа,
И жизнь прошла с тех самых пор, когда
Ее искал он – и нашел однажды.
И сам он сед, но это ерунда,
Пока стучит забортная вода
В металл, а рыжий воздух сух от жажды,
И нет дождя на много дней вперед,
И тенорок запальчивый поет
По радио призывно-учащенно
Какой-то шейк, а может быть, фокстрот,
Где происходит все наоборот
Во времена чулочного капрона,
Гагарина, Гайдая и гитар,
И песен под фольклор колымских нар,
И Лема с неизменной Родниною.
Один аккорд – и видишь, как ты стар.
Гастрольных планов атомный угар
Стоит над всей огромною страною.
И слушая себя со стороны,
Привычно знать, что больше нет страны,
А есть винцо на донышке стакана,
Солено-горьковатый вкус волны,
А если мы печальны и вольны
И живы – неужели это странно?
Благодари же спутницу свою:
Она была с тобою на краю
Земли и в самой темной бездне ада.
Прими прилива донную струю.
Глоток вина – и оба вы в раю.
Всего один – а больше и не надо.
12 янв. 03
ТАМ, ГДЕ ДУША
Александру Корсунскому
Жизнь обрывается, в сущности, так:
Вдруг вспоминаешь какой-то пустяк,
Мелочь какую-то, медный пятак –
Плен нумизмата,
В употребленьи лет сорок назад,
Словно до хрипа густой самосад, —
Помнишь, по аверсу пальцы скользят,
Стертая дата.
В ясном сознаньи – куда уж ясней! —
Вспышки железнодорожных огней,
Насыпь у станции, прямо над ней
Месяц-монета.
Двое мальчишек стоят на мосту,
Путая ближнюю к лицам звезду
С дальней, летящей туда, в пустоту
Дальнего лета.
В ясном сознании, там, где душа
С обликом ласточки или стрижа,
Воздух меж ребрами зябко держа,
Любит, родная —
Мелочь какую-то вспомнишь – давно ль
Первую детскую чувствовал боль,
Ныне дрожишь, точно голый король,
Детства не зная.
Двое мальчишек, почти стариков,
Встретятся, может, на пару деньков
Выпить последнюю пару глотков –
И разбегутся.
Жизнь обрывается – ну же, лови
С нею остатки счастливой любви.
Пальцы в малине, а может, в крови:
Треснуло блюдце.
31 янв. 03
СОН О СЫНЕ
Так ясен сон о сыне,
Что трудно меж иных
Скользить, как по трясине,
В видениях ночных.
Он – словно кровля кровель
В забытости моей,
И высь его, и профиль
Мне в темени видней,
Чем собственные вещи
На стуле, на столе,
И весь их вид зловещий,
Отторгнутый, во мгле…
Проснешься – не узнаешь
Себя при свете сна,
Как тело расчленяешь
Тяжелое спьяна.
2 февр. 03
ПОТОМ, ПОТОМ…
Спи, спи еще, твой сон не разомкнут
Последние, с надеждой, пять минут:
Они – твои до утреннего часа.
Тепло дыши полуоткрытым ртом.
Все остальное – как-нибудь потом –
За ночью жизни, за числом запаса.
10 февр. 03
***
Как ты кисточкой ни мажь,
Что ни говори ты –
Мы не вписаны в пейзаж,
Мы в него зарыты.
Никаких летейских вод
Под его снегами.
Кирпича скользящий лед
Свыкся с облаками.
Мы затеряны во льду,
Мы неразличимы.
Прячут общую беду
Городские зимы.
Мы не вписаны в судьбу
Зданий, книг, полотен.
Мы – как пот на Божьем лбу,
Краток и бесплотен.
22 февр. 03
ПОД АРКОЙ ГОСПРОМА
Ах, под аркой Госпрома, под аркой Госпрома
Я бежал, башмачками стуча невесомо,
Ах, я прыгал с трамвая под маркою «А»,
И пылала свободой моя голова…
Ах, под аркой Госпрома, под аркой Госпрома
Сколько раз я друзей дожидался, как дома,
Сколько лет я, обласканный ими, взрослел,
С пиджачка вытирая чернила и мел…
Ах, под аркой Госпрома, под аркой Госпрома
Я спасался легко от июльского грома,
И в горячих раскатах не чуял беды,
Уловляя в природе людские следы…
Ах, под аркой Госпрома, под аркой Госпрома
Длится жизнь, до последней кровинки знакома,
Приучая меня не жалеть ни о чем,
И прощальный снежок шелестит за плечом.
5 марта 03
…ПОЧУВСТВОВАВ ТЕПЛО…
Скоро ангелы, почувствовав тепло,
Снизойдут к нам и помолятся за нас.
Промелькнет в окне раскрытое крыло
Близко-близко, словно свет, у наших глаз.
Всех, любя, мы именами наречем:
Жить привычно журавлем или скворцом.
Мокнет снег во льду под солнечным лучом.
Плещет лужица расплавленным свинцом.
Но ведь ангелы-то к нам не снизойдут
Ни навечно, ни на несколько минут…
Мы ни ангелам, ни птицам не нужны,
Да и мы привыкли их не замечать.
Мы устали от весны и до весны
На себе носить усталости печать.
Ах, как долго, ах, как долго этот март
Мокрым снегом наши метит каблуки…
Есть у старых зим особенный азарт –
За людскую жизнь цепляться по-людски.
И не виден, и не виден День Седьмой
За бескрайней, за безангельской зимой.
15 апр. 03
СТРАСТНАЯ ПЯТНИЦА
1
Потому ведь и молимся, пишем свои словеса,
Глядя под ноги менее, чем высоко в небеса,
Что не знаем, по сути, ни Рая, ни Ада,
Как земные друг друга во льду полюса.
2
Что услышать надеемся мы, поднимая чело,
То весеннему ливню, то вьюге январской назло?
Что хотим мы от неба? Молчания или ответа?
Но в хотении время Его не пришло.
3
Слава Богу, что Он оставляет в неведеньи нас,
Молчаливо даря или век, или год, или час,
Чтобы прожили мы это время, расслышав друг друга,
Между Адом и Раем, покуда наш слух не угас.
4
Даже в смерти своей мы не знаем Его до конца.
Если б вышло иначе, то сын оказался бы чтимей отца.
О мужчины, глядящие ввысь у отцовских надгробий!
Он стоит среди вас, не являя родного лица.
25 апр. 03
ИНАЯ ЖИЗНЬ
Вообразить иную жизнь,
Чем эта, прожитая,
Измен, предательств, укоризн
И слез не ожидая,
Как соблазнительно теперь,
В надежде предпоследней,
Когда бессмыслица потерь
Острее и заметней,
Когда с тобою говорят,
Как будто лица прячут,
С кем прожил ты сто лет подряд,
Но разговор не начат.
Ты сам уже почти сто лет
Двух слов связать не в силах,
И жизнь твоя сошла на нет
В движеньях губ застылых.
Как хочешь, но изобрази
Хоть на бумаге писчей
Мир на свихнувшейся оси,
Состарившийся, нищий,
Чтобы в предсмертии своем
Вообразить иную
Жизнь, где, как птицы, гнезда вьем,
Как прежде, заново живем
В один глоток, в один прием –
Небесную, земную.
30 апр. 03
У САМОЙ КОЛЬЦЕВОЙ
И ты меня предашь,
Хотя б из доброты,
Как твердый карандаш
Портретные черты
Царапая, прямит,
Не в силах вникнуть в суть.
Предел, рубеж, лимит –
Прости, не обессудь.
Наверное, нельзя
Так долго быть вблизи.
По аверсу скользя,
Всю ночь меня вези,
Приметливый маршрут,
Сгребая из-под фар
Живейшую из руд –
Двуногий свой товар.
Плавильня нищеты,
Уйми нас и прими.
Мы виснем, как шуты,
В пространстве над дверьми,
И стоя спим, пока
Единственный живой
Нам не намнет бока
У самой кольцевой.
Мы разбредемся там.
Нам есть куда брести
По собственным следам
С той легкостью в горсти,
Что помнит прежний груз,
Обманчивый испуг –
Горячность наших уз,
Сплетенье наших рук.
9 мая 03
СТЫД
О чем ты шепчешь мне тайком,
Скажи мне, жизнь моя?
В дыму и пламени каком,
Стыдясь, исчезну я?
Одно ли имя у стыда
Иль множество имен?
До срока или навсегда
Я всеми уязвлен?
Я знал умерших и живых
И помню до сих пор
Рукопожатие иных,
Улыбку, разговор.
Других я б даже не узнал,
Но все-таки они
Давно обжили, как вокзал,
И сны мои, и дни.
Чем дольше я среди людей,
Тем злее давний стыд.
Он липнет к телу, как репей,
И душу бередит.
Он безымянный – ну и пусть,
Он – пламень, жар и дым.
Я потерять его боюсь
И гибну вместе с ним.
13 мая 03
НА БОЖЬЕЙ ВЫСОТЕ
Очнуться внезапно средь ночи
В пустом и огромном дому,
И страх одолеет жесточе
Привычки дремать одному
И слушать, как время пластами
Своей электронной руды
С тобой поменялось местами,
На всем оставляя следы.
И в медленной той перемене
Ты бродишь до Божьих высот,
Сгибая худые колени, —
Авось тебе там повезет,
И ангел помашет крылами,
Как стрелками звездных часов,
Над окнами, над куполами,
Расслышав твой шаг и твой зов…
22 мая 03
ПЕСЕНКА
Что могло, уже случилось,
Остается только ждать,
Чем все это обернется –
Зелень, просинь, позолотца,
Голубая благодать.
Что случилось, то пребудет,
Только нужно потерпеть –
Из пелен и полотенец
По земле идет младенец,
И загар его – как медь.
Что пребудет – это наше
До креста и до столба.
Мы его не покупали,
Но оно прочнее стали –
Как талант и как судьба.
Так покоротку-подолгу
Истончились наши дни.
Как вдевают нить в иголку,
Протяни их, протяни.
23 мая 03
ВЛЮБЛЕННОСТЬ
Все женщины, любившие меня,
Со мною расставались бескорыстно.
К чему при расставании расчет?
Корысть какая в долгих разговорах
О чем угодно, лишь бы не о нас?
Мы оседали где-нибудь в кафе
Иль на скамейке возле воспаленных,
Гриппозных, жарких листьев октября,
И кожа их сухая шелушилась
В цвет жгучему понтийскому загару,
Который жадно мы приобретали
Всего лишь два-три месяца назад
Поодиночке. Длинный-длинный берег
Влюбленность нашу не соединял.
И слава Богу. Молодые годы
Хотят одних, а воздают другим.
И ранние рождения детей
Для нас, тогдашних, были потрясеньем.
Мы больше никого не замечали,
Верней, не тщились что-то изменить
В самих себе. Потребовалось время,
Которое, к несчастью, без расчета
Нам никаких уроков не дает.
О бедные влюбленности мои…
25 мая 03
РОЛЬ
То ли седины свои прячу,
То ли неба страшусь грозового,
То ли вышептываю удачу
У Отца нашего мастерового…
Жизнь спустя под кусочком ткани
Малый разум мой иудейский
Бродит в безводном песке исканий,
В его тусклом и плотном блеске.
У кипы я ищу защиты,
Ни во что, по сути, не веря.
Крепко складки ее прошиты –
Так старательны подмастерья.
Я ношу ее в Диком Поле.
Я от общей массы отлеплен.
Мне неловко от новой роли.
Мне привычен иной молебен.
И шаги мои тверже, злее
Всех песков и небесной тверди.
Далеко мне до Иудеи.
Ближе все-таки мне до смерти.
9 июня 03
***
Я не изменился ни капельки. Даже
Весь век пребываю все в том же пейзаже
С налетом бензина, мазута и сажи.
Поэтому небо я вижу все реже.
Иллюзии – те же. Прозрения – те же.
Земной кругозор ворчуна и невежи.
Мое расстоянье – одна сигарета.
Билет ни к чему. Мне не надо билета.
Такая система. Такая планета.
И все мои малые передвиженья
Для прочих людей не имеют значенья.
Вот так путешествую изо дня в день я.
Не с чувством дороги, а с чувством изгнанья
Врожденным живу на краю мирозданья.
Как будто плачу неизбывную дань я.
Затем, чтобы выдохнуть: — Господи, где я?
Какая пустыня – моя Иудея!
И жизнь прожитая не стала добрее…
18 июня 03
ПЧЕЛЫ
Легко дышать в июне:
Комар не нарочит,
И сердце где-то втуне
Само собой стучит.
Ему на свете этом
С душою жить в ладу
Не лекарским запретом,
А цветом на меду,
Где в таинстве работы
По капельке протек
На восковые соты
Игольный хоботок.
Пожалуйста, поверьте
Пчелиному письму.
А личное бессмертье
И вовсе ни к чему.
24 июня 03
***
В состязании с вечным бессмертьем
Обреченней душа.
Сколько б нам ни осталось – потерпим,
Лабиринтами плоти кружа,
И расслышим прощальное слово,
Что бы там ни стряслось,
Из глубинного слоя земного,
Проторенного нами насквозь.
И не в том ли терпение наше,
Что на небо – нельзя?
Обреченный не видит пропажи,
Тусклым взглядом по звездам скользя.
28 июня 03
***
Задержись на минуту: вот этот ночник,
Свет у шторы в углу плосколицый,
Непонятно откуда возник и приник
К темноте, и блестит половицей.
Мы не знаем о нем ничего, но о нас
Все он знает и, ежевечерний,
Загорается, гаснет, горит этот глаз –
Раскаленный, слепящий, неверный.
И движения наши при нем неверны,
Как теченья подводные, зыбки,
С опозданьем на миг от волны до волны,
От ошибки до новой ошибки.
Задержись на минуту, покуда щелчок
Не вернет нам ночную свободу,
И наступят касанья ладоней и щек,
Ускользанья и сны сквозь дремоту.
18 июля 03
ЮНОСТЬ
Михаилу Рахлину
В зеленой юности ловил я по ночам
Транзисторную стрелку волновую.
Эфир хрипел, и щелкал, и журчал,
Шептал и пел, и глотку драл живую.
Я слух и зренье школил, как умел,
В бессильной ярости, и комкал одеяло.
Но у волны свободной был предел,
У батарей – старенье матерьяла.
Она ко мне, наивная, текла
Из сил последних собственного тела,
Где коркою оконного стекла
Густая ночь рябила и редела.
И в той ночи снежок последний тек
И постепенно превращался в ливень,
Как я тогда, наивен и жесток.
Верней, жесток, но более – наивен.
29 сент. 03
СТАНСЫ РОДСТВА
Всю жизнь хотел в огромном светлом доме
Прожить, чтоб свет его перетекал
Из тени в тень, как рябь на водоеме,
На разноликой плоскости зеркал.
И чтобы в нем родство мое витало
Глаза в глаза, в посадке смуглых скул,
В лучах ключиц упрямее металла,
Чтоб сила рук моих не иссякала,
И сам не стал я бледен и сутул.
Всю жизнь прожить в одном дому огромном,
Одну свою считать, как прочих две,
Так, чтоб вольно дышалось утлым ребрам,
С привязанностью к небу и траве,
Где птицы воркованием утробным
О зелени твердят и синеве.
Мне был тот дом рождением обещан.
Все сто окон, сто комнат и фасад,
Весь сонм его мужчин, детей и женщин
О неизбывной общности гласят.
Всю жизнь прожить во сне своем невещем,
Бродить по топким тропочкам словес…
Тем явственней в конце остаться не с чем,
Чем дольше путь иллюзий и чудес.
Но все же я, словам почти не веря,
Забыв сплетенья родовых корней,
С последней силой дерева и зверя
Ищу, где почва тверже и верней.
3 – 6 окт. 03
К ***
Утешьтесь, любезные сестры
И добрые братья во слове,
Бредущие в бездну из бездны
На голос ветшающей крови,
Утешьтесь безвестностью вашей
В когда-то знакомом ландшафте,
Родство поверяя пропажей,
А если не выйдет – оставьте.
Утешьтесь хотя бы изменой
Кого-то из общего круга,
Кто стал бестелесною пеной,
Рутинным объектом досуга.
Утешьтесь хотя бы собою
На титульных общих страницах,
Меж жизнью деля и судьбою,
Чему не дано повториться.
19 дек. 03
***
Какую погоду мы ждали с тобой?
Такую, как в этом году.
Там бродит под зонтиком дождик слепой
И сякнет у нас на виду.
И кажется, он по асфальту стучит
То палочкой, то каблуком,
И город, надежней надежных защит,
За ним наблюдает тайком.
И сякнет, и сякнет, под зноем томясь,
Дождя бестелесная стать,
Как легкий трамвай ускользает от нас,
Чтоб выскользнуть где-то опять.
Чем дождь бестелесней, тем солнце нежней,
Тем время любезнее к нам,
И город немыслим без наших теней
С каймой облаков по краям.
28 дек. 03
НОЧНОЕ НЕБО
Владу Колчигину
1
Включайся, ночная механика,
Схоластика древних мужей…
Не ФУДЖИ, не КОДАК, не КОНИКА,
А звездная речь ворожей.
Светила еще не исчислены
И души парят высоко,
И чем бесконечнее истины,
Тем гуще небес молоко.
Снежок под ногами поскрипывает
И млечный сочится парок,
И звездчатый иней накрапывает –
Как школьник спешит на урок
Бессмертья, а может, забвенья –
Не ясно еще ничего –
За эти земные мгновенья
Свое распознать существо.
21 янв. 04
2
Ангел летит, отражаясь в неслышной воде,
Дальше и выше,
Так высоко, будто нет его вовсе нигде, —
Вот и гляди же,
С ним, неприметным, родство золотое свое
Выпытай, вызнай.
Нет у тебя ничего – только точки над «е»
В лучшей из жизней.
Самое страшное – это когда, присмирев,
Ты напоследок
Вдруг различаешь какой-то саднящий напев
Памятью клеток.
11 марта 2004
3. Войди!
(Из Роберта Фроста)
Добрел я до кромки лесной, и вдруг
Чудо – песня дрозда!
Вокруг были сумерки, но внутри
Разлилась чернота.
Так неуютно уснуть одной
Птице среди ветвей,
Но можно еще поддержать себя
Певчей игрой своей.
Бледнея к закату, солнечный луч
В груди дрозда не погас,
Чтобы его дыханье согреть
Песней в прощальный час.
Мне послышался в песне той
Зов ночных колоннад,
Словно деревья из глубины,
Бедствуя, гомонят.
Но я и ничуть не мыслил свернуть
От звезд в дремучий прогал,
Пусть бы звали меня туда, —
А никто и не звал.
15 марта 2004.
***
Люди прошлого тысячелетья —
Мелочь, дичь, дровяная труха,
Порождение плоти и плети,
Кислота муравьиного мха —
Этот обморок, скуку, дремоту,
Эту бестолочь, эту тоску,
Бытия бесконечную ноту,
Истеричное это ку-ку,
Господа, переждем, перетерпим,
Пусть на миг или даже на час
Время станет простым виночерпьем
И столы приготовит для нас,
Потому что мы слабы и нищи,
Если ценим не вечность, а миг,
Отыскав на своем пепелище
Ткань, монетку, булавку, ярлык —
Неприметного счастья приметы,
Хлорофилл, атмосферу, белок,
Как мы были обуты-одеты,
Что из этого каждый извлек…
И когда мы в отчаяньи нашем,
Как ни тщились, а все ж не умрем, —
Умолчим или все-таки скажем,
Причащаясь, о самом своем?..
20 марта 04
***
Я пожелал тебя во сне,
Как будто яви было мало,
И ты желанию внимала
Все слухозримей и ясней.
Я пожелал тебя в ночи
Так, словно ты навек исчезла,
И эти слезы, руки, чресла
Уже давным-давно ничьи.
Я пожелал тебя, как бог,
Унять желание не в силах.
Слова? Я не произносил их
И прежней жизнью пренебрег.
Я пренебрег, перечеркнул,
Остался только опыт жгучий,
И сон, помноженный на случай,
И пробужденья дальний гул.
16 апр. 04
ПАМЯТИ СЕРГЕЯ ПЕТРОВА
Пока в Крыму семинарист,
До одури рябой,
Ходил войной на кипарис,
Чиня татьбу с божбой,
Пока входил он в Кенигсберг
И гнал рижан в Сибирь,
И путал вторник и четверг
Полярник-нетопырь,
Пока в руке блистал багор
Со смертью на конце,
Пока решали скорый спор
Цинга и ТБЦ,
И в споре том себя забыв,
Померкли Рай и Ад,
Но жизнь была, и Бог был жив —
Поэты говорят.
По крайней мере, так один
Об этом говорит —
Пальмиры северной Расин,
Российский Еврипид,
Кто, плоть и дух перемешав
С музыкой Рождества,
Немецкой фуги медный сплав
Влил в русские слова…
20 мая 04
КИРИЛЛИЦА
Весь умиранью жаркому открыт
И безнадежно, и неуследимо,
Осенний лист, как рукопись, горит,
И речь его — сухая пантомима.
И чудится: вот перышко скрипит,
И осень длится… только это мнимо.
Огонь и дым, и пепельный петит,
Кириллица огня и дыма.
Не так ли я кириллицей зову
Всю жизнь свою, осеннюю, земную,
И буквы собираю, как листву?
Я только, может, этим и живу
И вижу все — ошую, одесную —
В горсти, в глазах, во сне и наяву.
29 мая 04
***
Ах, темный опыт мой, закрытая зеница,
Не ты ли стал одной причудою ума?
Мне жить с тобою век — и век не исцелиться.
Боли, боли во мне с рожденья задарма…
Уж как ни береги — а я не уцелею
И милости твоей — не бейся! — не приму.
Никто ведь жизнь мою не назовет своею,
Повторенным словцом прощупывая тьму.
8 июня 04
БОГ И ДРУГИЕ
Андрею Дитцелю
1. Паутина
Я устал говорить, говорить, говорить,
То ли воздух толочь, то ли воду варить,
То ль чешуйчатый иней по скляни скрести,
То ль из сивых волос паутину плести,
И по сивой стене — пауком, пауком,
На невидимой нити качаться тайком,
И концы ее туго тянуть в узелок —
Словно на зиму иней окно заволок,
Узелок к узелку паутину тянуть,
Глядя, словно в себя, в заоконную муть,
В заоконную муть, в окончанье зимы —
Из себя, из оконной фрамуги, из тьмы.
20 июня 04
2. Муха
(легкая пастораль)
… Вот вазочки, вот блюдечки, варенье,
И муха воспаряет над столом,
Однако тут не все стихотворенье,
Хоть мухе вскоре будет поделом,
Когда ее пилоткой из газеты
Прихлопнет дачник, тучен и усат,
Воображая младости приметы
И в ней себя лет сто тому назад.
Но это все же самое начало,
Поскольку муха легкая жива,
А дачницу от жара укачало —
Она легла на час или на два.
И дачник в одиночестве ленивом
Уже готов налить себе чайку,
Подумывая: — Скоро будет ливень. —
Из леса слышно дальнее ку-ку,
А муха… муха села на варенье,
Увязла, крылья легкие сложив,
И дачник, словно он — венец творенья,
Навис над мухой бедною, как взрыв…
Остановись, мгновенье, ты не вправе
Коснуться тленом гордого чела.
Пускай живет оно в простой оправе
С той стороны зеркального стекла.
28 июня 04
3. Бог
Раздвинув мох, как черная вода,
Струится муравьиная орда
Из ближних недр, из мира травяного,
Чтобы уйти отсюда навсегда,
Как мнится ей, или вернуться снова.
Но майский жук, лежащий на спине,
Один, и просит помощи вдвойне.
То припадая к мощи корневой,
То видя у себя над головой
Глубокий космос плоти человечьей,
О жизни молит Бога майский жук,
И муравьиный медленный испуг
Уже лишен какой-то связной речи.
А человек, немыслимый, как Бог,
Ступил на землю, небо заволок,
Смятению существ не уступая.
Жук, муравей, травинка, лепесток —
Все для него природа неживая,
Пока он сам не сгинет среди трав,
И в смерти Богом все-таки не став.
2 июля 04
ПЕЙЗАЖ СО СТЕНОЙ
Говорю тебе…
А. Кушнер
Оглянись, говорю, оглянись.
Вот окно, говорю, вот карниз.
За окном, говорю, высота.
Чтобы нам не вернуться сюда.
Чтобы нам не забыть, говорю,
И не помнить уже ничего.
Видишь, лето идет к сентябрю.
Нас, как времени в нем, меньшинство.
Ничего, кроме той высоты,
Мы уже не увидим с тобой.
Ни родства роковые черты,
Ни ворота с ажурной резьбой
Нас уже, говорю, не спасут
Ни в аду, говорю, ни в раю.
Оставаться немыслимо тут
И немыслимо там, говорю.
И когда мы, как жили, шагнем
В этот настежь раскрытый проем,
Нам достанется воздух ночной
С уцелевшей кирпичной стеной.
18 июля 04
ЭЛЕГИЯ
Отвращенье ко старым стихам
Неизбывное мной овладело.
Слог исправный, щебечущий гам
Звуков, слепленных слишком умело,
Смысл поверхностный, легкий такой,
Аксиома всегда под рукой,
То ль аллюзия, то ли цитата.
Самомненье всегда франтовато,
Как музейный прилизанный зал.
Неужели я это писал
Лет пятнадцать назад или боле?
Ни сомненья, ни воли, ни боли,
Где бы стих погибал, угасал.
Но ведь как-то я жил, удлинял
Тень свою! Я был изгнан из рая
И до ада пока не добрел —
Щелкал вирши и голос ломал.
Прошлой жизни немалый отрезок,
Ослепительно ярок и резок,
Надо мною вершил произвол
Оптимизма дурацкого вкупе
С перетертой морковинкой в супе
И малиновым сладким желе,
Или яблочным рыжим цукатом,
И прозрачно-хмельным, узловатым
Виноградом на праздном столе.
Я был избран, и изгнан, и проклят.
Гроздья-грядки под дождичком мокнут
Где-то близко… да мне не добресть.
Гомонит голосок винограда.
Я не слышу ни рая, ни ада.
Кто я, где я — не знаю, Бог весть.
23 июля 04 г.
***
Июль кончается, и нечего терять,
И вспомнить нечего — такой обыкновенный.
И ты берешь то книгу, то тетрадь,
Глотая пыль окраины Вселенной,
Где, прячась, буковки сливаются в одно —
Понять нельзя, печать или чернила.
Не пряла Парка пряжу, а рядно
Застиранное штопала-чинила.
Ты эту ткань попробуй-ка примерь,
Пройдись-ка в ней по-древнему устало.
Она от каждой из твоих потерь
Все более в себе приобретала,
Как некогда Гораций и Назон
Делили с ней то славу, то изгнанье,
И для тебя, наверно, припасен
Один стежок на кромке мирозданья.
Гляди, как нить суровая скользит
Под пальцами… как время деловито,
И не зефир, а буковка сквозит
Неведомого прежде алфавита.
29 июля, 20 авг. 04
***
С небосклона — и прямо в мышиный подвал,
А потом — в электрический мрак,
Где подолгу я был, где я просто бывал,
Где я буду, последний дурак,
Воспаряла душа моя навеселе,
Упадала, трезвея к утру,
Чтобы вырыть убежище в черной земле,
Не торчать нагишом на юру.
И уж если кого-то любила она,
Если выжила и не спилась,
Значит, жизни хлебнула до самого дна,
Воспаряя, греша, веселясь.
21 авг. 04
***
Нынче ангелу стремно: а вдруг собьют.
Не собьют, так зароют или утопят.
И не то, чтобы мир первобытно лют,
Но такой у него первобытный опыт.
Если даже не хватит пороха и свинца,
Мол, пирожник сдобы еще не выпек,
Хватит кайфа, чтоб вытрясти из Отца
За такую детку нехилый выкуп.
А у детки в глазах то огонь, то дым,
И крыло болтается неживое,
А из тучи бьет свинцовое с ледяным,
Превращаясь в марево пылевое.
2 сент. 04
***
Почему я все это забыл
И не вспомню уже никогда —
Потемневший рыбацкий настил,
Медь осоки и зелень пруда,
И свинцовое небо в горсти,
Только вброд по нему, только вплавь,
Уцелеть самому и спасти
Грозовую зыбучую ржавь,
Чтобы вышла она — голуба,
И прозрачна до глуби, до дна,
И со мною слилась, как судьба,
На весь век мой короткий — одна…
Я все это забыл — почему?
Так себя забывает старик,
Отрешенно ступая во тьму,
Точно в море — пустой материк.
25 сент. 2004 г.
***
С небрежной рифмою, почти щеголеватой,
Как будто за спину закинут пиджачок,
Гуляй по городу, мой давний соглядатай,
Все понимающий, пытливый старичок,
Броди, броди себе, выманимай погоду —
Златое солнышко в изломе октября,
Кати по воздуху его, по небосводу,
Будь счастлив жизнью, проще говоря…
Ты столько лет присматривался к смерти,
Ты столько слов сказал небытию,
Что преуспел в бессмысленном усердьи
За смерть свою упрятать жизнь свою.
И срам искать в судьбе твоей горчащей
Слова обманные, окольные пути,
Пока ты бродишь улицей, как чащей,
С небрежной рифмою, домашнею почти.
19 окт. 04
ИНСТИНКТ САМОСОХРАНЕНИЯ
(эссе)
***
Я впервые серьезно подумал о собственной смерти в тринадцатилетнем возрасте. Был у меня одноклассник, с которым мы мало общались, и вот вдруг, стоял хороший, очень теплый май, и до экзаменов не было никакого дела, — так вот, вдруг, ни с того ни с сего, я заявил, что хорошо бы узнать, что там после, и вообще человек живет себе, живет, и – бац… В таком духе. Не помню подробностей.
Приятель мой обалдел, глянул на меня перепуганными глазами, покрутил пальцем у виска и наконец сообщил, что он, в свою очередь, думает о моих интеллектуальных способностях. Думал он плохо, подтверждением тому служила полудетская феня, состоящая из общебиологических терминов и бытового мата.
И тогда я сообразил, что все эти дела слишком серьезны, чтобы ляпать о них языком, и лучше бы вообще помалкивать, гонять на велосипеде или ходить на каток.
Как я теперь понимаю, во мне заговорил осознаваемый инстинкт самосохранения, который я пытался выразить вслух. Наверное, мне это удалось, потому что на приятеля моего – накатило…
С того самого дня прошло очень много времени. Родились и выросли мои дети. Но думать о смерти я не перестал. Разумеется, мысли мои выражаются не в инфантильной, школьной наглядности. Они гораздо более реалистичны, хотя и не менее косноязычны, чем тогда. Я боюсь одиночества, болезней и старости. А остальное не столь существенно.
С бытовой точки зрения, я ляпаю языком, говорю разные банальности, и без того понятные любому здравомыслящему человеку. Извиняет меня то, что мой инстинкт самосохранения еще не достаточно стар и разрушен и впереди у меня есть некоторое будущее.
Мне кажется, я нашел адекватную форму для реализации своего инстинкта самосохранения. Я пишу стихи, продлевая себе жизнь; ну и близкие мои меньше за меня волнуются. Я не хочу думать, что какой-нибудь строчкой стану кому-нибудь нужен после всего: во мне наивности нет. Мне просто хочется увидеть и написать побольше.
Слава Богу, в жизни своей мне не довелось видеть много чужого горя и страданий, тем более испытывать их самому. Мне, однако, хватает опыта близких, — а он все же есть.
Ну и мне приходилось не единожды делать кому-то больно; я думаю об обидах и унижениях, источником которых я был. Осознание этого определило язык моих стихов.
Я прожил достаточно, чтобы на моих глазах ушло одно безвременье и началось другое. В этом виденьи заключена моя близкая старость – состояние, когда смерти еще нет, но и нет прежней жизни. Я увидел, что мой родной город, где я вырос и вырастил своих отпрысков, перестал существовать. Есть улицы – одни переименованы, другие – нет; есть прежние очертания домов – и все. Остальное относится к демографии, топографии, средствам массовой информации и еде. Это уже не мой город. Инстинкт самосохранения твердит, что не мой, и требует, дабы совсем не озвереть, стишков. Каких-нибудь. О чем угодно. Хотя бы о смычке города с селом. Если мне станет особенно страшно, я их и напишу. Потому что тогда было молодо, навалом колхозных яблок, которые мы собирали в громадные сосновые ящики, обитые жестью, в сельпо продавалась дешевая не «ряженая» водка, дрянные сигареты «Памир» по десять копеек за пачку и демократическая «Прима» по четырнадцать… И стихи были – дрянные, молодые и искренние. Я давным-давно позабыл их; само их дрянцо определялось не самосохранением, а самолюбованием, особенно при девицах, которым я безо всяких-яких сообщал о своей гениальности, и в которых был влюблен, считая, что и они тоже, все одновременно… Вспоминать об этом смешно и противно; очень сильный рецидив самолюбования случился со мною, когда вышла первая моя книжка; слава Богу, такая форма клинического кретинизма скоро миновала.
Вообще занятие литературой – писательское или читательское, все равно – должно быть лишено самолюбования и чрезмерных амбиций, в особенности поэзия. Эта капризная дама – штучный продукт, со всеми вытекающими. Штучные продукты не выносят молотка, гвоздодера и майны-виры. В противном случае пишущий лишается очень многого, дара в том числе.
Инстинкт самосохранения естествен, мне кажется, для всех поэтов. Он диктует не только слова, которые записываются в нужное время и в нужном месте, или произносятся вслух, или повторяются в уме. Но, что гораздо важнее, инстинкт самосохранения формирует манеру держаться наедине с собою и на людях – держаться и держать удар. Мы, поэты, — люди публичные, к сожалению. Искушения публичности преследуют нас. Тридцать лет назад это было искушение тоталитарной идеологией и ее закрытыми спецраспределителями. Пятнадцать лет назад нас пытались протягивать сквозь строй ультралевых и ультраправых притязаний на власть. Теперь с нами пьют, исходя из властного рыночного понта: дешевле дружить… И дай нам Боже силы, накатив по сто пятьдесят, во всех случаях остаться со своим даром!..
Но этого мало. Чертовщина разрушения сидит в нас самих. Если нас миновало хождение во власть, это не значит, что нас обязательно минуют погружения в алкоголь и наркоту, увязания в богатстве и нищете, бензинные лужи мегаполисов, «лисьи хвосты» химкомбинатов, ржавые банки и битое стекло пикников на обочинах, рулетки игорных домов. Говорят, двадцать первый век будет веком сентиментализма. Поживем – увидим. Что-то не верится в беспочвенные утешения, сотканные из лексикона двухсотпятидесятилетней давности. Поэт обязан обладать железным душевным здоровьем, хотя бы для себя, не говоря об остальных – любимых и любящих.
Из простого инстинкта самосохранения – хотя бы для себя – мы не можем замыкаться в собственной языковой стихии. Нам, живущим в Украине, предоставлена уникальная возможность воспользоваться своим природным двуязычием. Мне кажется, русская поэзия наша гораздо отзывчивее коренной – той, что в метрополии, — именно потому, что нам приходится усваивать разнородные лексические пласты, даже быть намного активнее, чем поэтам, пишущим по-украински.
Взаимопроникновение и взаимообогащение наших языков и, разумеется, культур – природная рефлекторная вещь. Строить из такой рефлексии какие-то программы, провозглашать манифесты, созывать митинги и демонстрации – занятие, по которому плачет психиатрическая практика. Точно так же плачет она по любителям великорусского патриотизма и украинской «свидомости». Суть не в рефлексии, не в том, что мы сидим на громадном политическом суку, а в том, что поэзия с нами делает. Она изгоняет из нас страх одиночества, опасность нездоровья, скорое приближение старости. И если инстинкт самосохранения поэта оказывается равным читательскому – не будем лукавить, мы ведь кому-то нужны – тогда никто не станет бессмысленно ожидать смерти, претерпевая нервическую сумятицу нынешней поры.
При всем этом, я думаю, не стоит относиться к себе слишком серьезно. Поэт – не только автор, но и читатель, человек из публики. А у публики на стихи прав ничуть не меньше, чем у автора, и у каждого свое понимание и свой характер. Иногда и до ссоры недалеко. Так что лучше бы отшутиться – поэту от публики, публике от поэта. Глядишь – и улицы родного города станут такими же, как в детстве, и дома окажутся гостеприимнее.
И человеческая смерть в спокойствии своем приобретет черты человеческой жизни.
***
Основной текст этого эссе я писал в апреле 2001 года. Был жив еще мой дед, Лев Мишулович — настоящий иудейский мудрец, блестящий устный рассказчик, неистощимый оптимист — человек чрезвычайной душевной наполненности. Ему шел тогда девяносто первый год…
А в декабре 2002 его не стало.
Светлая ему память.
***
Я только за черту, за смертную истому,
За эту слепоту пытаюсь заглянуть –
И выжить вопреки Гоморре и Содому
Потом, когда-нибудь.
Где больше ничего… когда-нибудь, не сразу,
Так любопытно мне, бессмертие – потом.
Я только напишу с отзвучьем эту фразу –
«Гоморра и Содом».
Я только загляну за этот верхний ярус –
Нетвердый шаг один, один поспешный взгляд,
Школярская игра, где снег плывет, как парус,
И саночки скользят.
Бессмертие – потом, когда-нибудь прочтете,
Не нужно торопить, морозный этот пыл
С отзвучием в строке, с резьбою в повороте
Я все-таки любил.
31 января 2004 г.
Харьков.
СОСТАВ
Элегия («Город наших старений…»)
Записная книжка
Ребенок
Убытье
Дети
Пять эпитафий Золотому Веку
1.Батюшков
2.Жуковский
3.Вяземский
4.Баратынский
5.Языков
«Рукой обмороженной…»
«Поэты школы социальной…»
Притча
«Хрупкие, злые, чернильные отпрыски…»
«Жаль юностью оброненного слова…»
Орфей
Там, где душа
Сон о сыне
Потом, потом…
«Как ты кисточкой ни мажь…»
Под аркой Госпрома
…Почувствовав тепло…
Страстная пятница
Иная жизнь
У самой кольцевой
Стыд
На Божьей высоте
Песенка
Влюбленность
Роль
«Я не изменился ни капельки. Даже…»
Пчелы
«В состязании с вечным бессмертьем…»
«Задержись на минуту…»
Юность
Стансы родства
К ***
«Какую погоду мы ждали с тобой?»
Ночное небо
1.«Включайся, ночная механика…»
2.«Ангел летит, отражаясь в неслышной воде…»
3. Войди! (из Р. Фроста)
«Люди прошлого тысячелетья…»
«Я пожелал тебя во сне…»
Памяти Сергея Петрова
Кириллица
«Ах, темный опыт мой, закрытая зеница…»
Бог и другие
1.Паутина
2. Муха
3. Бог
Пейзаж со стеной
Элегия («Отвращенье ко старым стихам…»)
«Июль кончается, и нечего терять…»
«С небосклона — и прямо в мыший подвал…»
«Нынче ангелу стремно: а вдруг собьют…»
«Почему я все это забыл…»
« С небрежной рифмою, почти щеголеватой…»
Инстинкт самосохранения (эссе)