Мише Мазелю
На зимнем пляже, словно тени,
голодных чаек бродят стаи.
На снежной, как фата, постели
я крошки хлебные оставил.
Сорвались с места, подбегают
и жадно подбирают крошки,
и бьются клювами, ногами
за хлеб насущный
твари божьи.
И лишь одна не успевала,
со стороны на нас смотрела,
не добегала и сдавалась…,
дрожала беззащитным телом.
Устав от гонки бесполезной,
в снегу стояла одиноко…
Казалось, что у чайки слёзы,
и не казалось —
однонога…
Но крошки хлебные — летают!
И я подбросил их повыше:
над зимним пляжем и над стаей,
так высоко, что сам не вижу.
И чайка первая взлетела,
навстречу хлебу, небу, солнцу,
и с одноногим, лёгким телом
была быстрей
и выше сотен.
И в счастье клекотала громко
на виражах и пируэтах;
над океана самой кромкой
была не чайкой, а поэтом!
И стая замерла под нею,
и удивлённо вверх кричала…
А я метался с ней по небу,
по ослепительному небу;
был не поэтом —
этой чайкой…
