Естественно предположить, что наша страна являлась огромной свалкой, где всё, будь оно поначалу даже чистым и прекрасный, вывалялось в грязи нашего времени. Но не нужно, конечно, всё сваливать на бедную, несчастную, в каком-то смысле даже прекрасную страну. Страна — лишь громадный сумасшедший дом, а главное — это психи, то есть люди, что, впрочем, одно и то же, без которых \»здание\» было бы абсолютно невинным.
Это всё мы, мы! Дети телевизора и брани, отказались от своего прошлого и будущего, живя сегодняшним днём. Мы, распустившиеся лентяи, дети крестьян и рабочих вчерашней ленинской империи. Мы отвергли изящество, красоту и культуру, мигом измерив их деньгами. Обкорнав и отбросив, гордо подняли голову, в постыдной наготе обнажив всю грязь, тёмные переулки своей души. Итак, поливая всё хамством, грубыми животными повадками, мы — гордое поколение, движемся по жизни…
Светлана Кислицкая была многогранной натурой, но нервной, ужасно мнительной девицей. Страдала истерией и начинающейся шизофренией. Была малоразговорчива, замкнута в себе, постепенно, по мере течения болезни — всё больше теряла интерес к учёбе и жизни, проявляя не свойственную ей ранее религиозность. Ей чудились святые и грешники в реальной жизни.
Конечно, если обычному, психически здоровому человеку в голову из тайников подсознания забредёт какая-нибудь дикая, невероятная мысль, он её немедленно забудет, посчитав невинным чудачеством, и перекинется на что-нибудь другое. Но когда подобное происходило со Светланой — когда какая-нибудь жуткая идея в стиле Эдгара По забредала в её мозги — то мысль вонзалась в сонное, отупевшее от будней сознание, как нож в масло, заметно искажая реальность, подобно кривым зеркалам, искажающим наши лица. И девушка менялась, всё больше становясь похожей на монстра. Несчастная молодая девушка воспринимала свою мысль, как знак свыше, считая, что общается напрямую с Богом; донельзя суеверная, она во всём видела волю Высшего разума, и спешила её исполнить.
\»Я слышу голос, — часто говорила она самой себе, — Что он мне прикажет в этот раз?\».
Повинуясь \»пророческому\» голосу она отравила, по счастью, не смертельно, свою старшую сестру, угостив её бледной поганкой; утопила в озере свою собаку, сказав родителям, что она потерялась, и избила малолетнего мальчика, приняв его за адского демона.
Но никто ничего не знал, никто ни о чём не догадывался, пока не стало слишком поздно… Часто случается, что люди замыкаются в своих мирах, как в скафандрах, и не обращают внимание даже на самых близких, смотря на них, как на пустое место глазами равнодушия.
***
В этот весенний день, когда тёплое, ласковое солнышко освещало пробивающуюся травку, и первые куцые цветочки марта, невысокая, симпатичная блондинка с сонными голубыми глазами, смотрящими в глубину себя, раздумывала о судьбе своей подруги, Анны Будник. Ту избрали козлом отпущения в классе: избивали, когда вздумается, отнимали деньги, вещи, играли рюкзаком вместо мяча, — и тому подобными унижениями доказывали ей, что она — полное ничтожество.
Почему-то в каждом классе есть подобные личности. Каждый класс выбирает для себя самого странного, самого слабого, самого непохожего на других агрессивных подонков, и дают выход своей звериной жестокости, своим комплексам. Мало кто из учителей может защитить \»козла отпущения\»; такая защита иногда гораздо страшнее, чем безразличие, так как после уроков и на переменках несчастного ожидает ещё более жестокое наказание. Это — страшно, это — позорно, об этом молчат, а затем — благополучно забывают после окончания школы. Забывают агрессоры, забывают среднестатические трусы, подчиняющиеся большинству; но забывают ли жертвы страшного произвола?
Никогда. В снах, в подсознании, в реальной жизни остаются неискоренимые ростки страха, неуважения к себе и психические травмы. Они похожи на забитых собак, пригибающих голову, когда кто-то заносит над ними руку.
\»Анна, как творческая, пассивная натура, ужасно страдает от оскорблений, о как терзается её душа, готовая вот-вот сломаться, пасть в пучины всеобъемлющего страха! \» — размышляла Светлана, шагая по размоченной грязи тропинки — недавно падали дождевые капли, дабы осеменить ростки. \»Но Анна так трогательно побеждает в своей душе вспышки злобы, агрессии, с подлинным благородством прошлых веков! Она — ангел, она — Жанна Д\’арк!\» Только эта подружка осталась в её памяти, и то, как символ христианского мученичества. Для Светланы Аня уже не была обычной, запуганной девушкой, а святой, пришедшей в этот мир, чтобы очистить его своими страданиями.
У Светланы перед внутренним взором с пугающей отчётливостью встала страшная картина из недавнего прошлого: Аня лежала на холодном кафельном полу ванной, скрутившись в позе зародыша; белое, как снег лицо, синие тени под закрытыми глазами, сжатые в смертельной тоске губы. Тонкие, почти прозрачные пальцы сжимали пустой пузырёк из-под снотворного — картинная, почти карикатурная поза самоубийцы.
Из прошлого налетели звуки, запахи, события, текущие медленно, как кровь из вен самоубийц.
Замедленная съёмка страшного фильма продолжала крутиться в её мозгу, как бомба замедленного действия, готовая вот-вот взорваться и разнести на части весь мозг.
… — Валентина Степановна, здравствуйте, а Аня дома? — Кислицкая видела саму себя с бледной улыбочкой стоявшей на пороге квартиры, где жила Аня. Им повезло — подруги жили в одном доме и парадном, только на разных этажах. Светлане стоило спуститься на два этажа ниже по прокуренной, заваленной окурками и шприцами из-под наркотических инъекций лестнице, и она попадала к подруге.
— Да Светочка, она, кажется, в своей комнате, — Валентина — бледная, хворая женщина в неряшливо застёгнутом халате — на месте оторванных пуговиц были булавки, седеющие волосы небрежной копной падали на плечи, равнодушно глазела на неё.
— Я сейчас отдыхаю, так что проходи к ней, но не шумите.
— Хорошо, Валентина Степановна.
— Если захотите поесть, разогреете себе сами, в духовке есть яблочный пирог. В кастрюле на подоконнике — компот.
— Спасибо.
Неряшливая женщина — на работу она уходила красивой и ухоженной — с трудом улыбнулась и засеменила в свою комнату — спать, или лениво читать любовный роман. Она воспитывала дочку сама, и Аня рано привыкла к самостоятельности, часто готовила обеды, стирала и шила. Валентина действительно любила свою единственную дочь, но была слишком занята на работе, а после работы — моментально выдыхалась, а когда менялась погода, вообще становилась полутрупом из-за пониженного давления.
— Как твои родители, Света? — спросила её женщина, останавливаясь на пороге своей комнаты, и полуоборачиваясь к ней, впрочем, без особого интереса, скорее из вежливости. Светлана с болезненной отчётливостью угадывала и её желание поскорее добраться до кровати, и не менее сильное желание закончить скучную беседу с неинтересной, но покладистой отличницей, чтобы скорее добраться до недочитанного любовного романа. Эта женщина тоже жила в мире грёз, — жизнь выдуманных персонажей занимала её куда больше реальности. Той реальности, которая не относилась к её жизни.
— Спасибо, ничего: папа, как всегда, в командировке, мама работает до поздна.
— Кто же за тобой присматривает, бедненькая? — с искренним сочувствием поинтересовалась она тогда.
В тот момент Свете стал смешно — эта женщина спокойно оставляет дочку одну на весь день, а теперь сочувствует Светлане в точно таком же положении!
— Я сама. Я много умею делать сама, например готовить уроки. А когда в командировку уезжают и папа, и мама одновременно — за мной смотрим бабушка.
— А, понятно. Ну хорошо, иди к Ане. Странно, что она не выбежала тебе навстречу, заслышав твой голос; наверно спит. Разбуди её — днём спать вредно, — провозгласив эту \»научную\» мысль, Валентина пошла к себе, закрыв за собой дверь.
А потом она нашла Аню в ванной… полумёртвую.
Это стало началом конца её психики.
С того момента, когда Светлана застала подругу умирающей в ванне, и до того, как она услышала звук сирены обшарпанной скорой помощи, которая наконец-то приехала, Света ощутила как реальность постепенно выветривается из её головы, как воздух из лопнувшего воздушного шара, искажается, и лопается в её мозгу, не выдержав боли и чувства вины.
И теперь она решилась стать на защиту Ани перед всем классом. \»Но как это сделать?\» — думала она с отчаяньем. Она уже пыталась уговорить учителей перевести Аню в другой класс, например, к ней, где, конечно, тоже учились разные звери, но не настолько дикие. Но, учителя оказались глухими, оглохшими от постоянных воплей страдающий, и научившиеся их игнорировать. \»Может, поговорить с одноклассниками Ани, чтобы они оставили её в покое? Но они не поймут, конечно, а только ещё сильнее начнут над ней издеваться\».
Не раз она была свидетельницей жестокого равнодушия молодёжи перед чужим страданием. Ещё не осознав мягкости бесчисленных контрастов человечности, они могли воспринимать всё только с позиции нездорового американского юмора и равнодушного эгоизма работников морга.
— Какие чудовища! — невольно воскликнула она с завыванием античного хора, прогуливаясь по школьному двору, в ожидании конца перемены. На перемене она старалась вежливо разговаривать с девочками, а если приходилось, то и с мальчиками. На самом деле, в глубине души, Светлана опасалась, что сама может стать \»козлом отпущения\». Она, естественно, не знала о своей болезни, но не могла не замечать, как сильно она отличается от других. Все её усилия были направлены на то, чтобы не отличаться от остальных идиотов. Она глядела на них исподлобья, с невольной опаской. Наблюдая за кучкующимися мальчиками, она ощущала себя героиней фильма ужасов, где в любой момент может произойти нечто ужасное. А в её больном мозгу сами собой проигрывались фразы, когда-либо сказанные ей друзьями и знакомыми: \»На перемене они меня били в живот, а потом сказали, что делали это, чтобы отучить меня плакать. Я боялась войти в класс, зная, что они сейчас же накинуться на меня: побьют, начнут ржать, дёргать за волосы, то есть, унижать меня всякими способами, пока я не уйду, или они меня не заставят покончить с собой. Я им мешала. Я не хочу больше жить — мужчины — чудовища…\».
… Но Светлана остро чувствовала, что при всём своём горячем желании она не сможет слиться с серой массой безликих монстров: косметика, джинсы, фотографии звёзд в модных журналах, то, что целиком и полностью занимало куцые мозги её одноклассниц, Свету не волновало. Ей казались смешными поползновения 14-ти летних девочек накрасится под взрослых женщин. Однако сама Светлана тоже красилась, что бы, опять же, не отличаться от остальных.
Когда-то, когда её только перевели в эту школу, директрисе, пожилой маньячке, пришла в её больную голову идиотская идея расформировать все классы. И делать это каждый год. Светлану тоже пытались сделать \»козлихой отпущения\» в разных классах. Самый \»крутой\» мальчик, тот, который ещё не сидел, но, по слухам, уже ограбил пару магазинов, пытался ударить её. Светлана ничего не сказала, она попросту избила его чуть ли не до полусмерти. В ярости, удесятерившей её силы, она подняла парту, и швырнула на него. Когда же Юра Пиздецкий пытался напасть на девушку с компанией, Света хладнокровно приняла бой, и чуть не убила некоторых из нападавших, отделавшись лёгкими синяками и ушибами. Конечно, невероятная сила была следствием шизофрении. Известно ведь, что в психушках на шизофреников во время припадков набрасывают мокрую простыню, чтобы больные ничего не видели. Потому что, тех, кого они видят, тех, кто стоит прямо перед ними, они могут и убить.
Как бы там ни было, Свету оставили в покое.
***
Её мозг снова настойчиво потянул её в прошлое, к той сцене, которая навеки изменила её.
…Когда она сидела в больничном коридоре, где врачи казались лишь наполовину живыми, и кусала губы, чтоб не разреветься; когда чужие родственники обменивались шутками или возвеличивали себя с помощью рекламы своих болезней, девушка размышляла — отрывочно и болезненно: \»Что полагается делать в таких случаях? Нанимать бандитов, чтобы они избили всех одноклассников Ани? Идея хорошая, но где взять таких, и как с ними договориться не имея денег и не зная их слэнга?\»
Нездоровая жестокость, трусливая и злобная, как и гиены, более опасная, чем открытая неприязнь подсказала ей одну мысль. Странную и страшную.
— Убить, да убить! — прошептала она тогда, не сознавая этого. Неожиданно девушка счастливо рассмеялась, её лицо впервые за много лет покинуло сонное оцепенение, будто исчезла потребность в постоянном трансе. Казалось, засмеялось и ожило всё окружавшее её; и стены с пятнами неизвестного происхождения вздрогнули и чуть не заплясали. Её идея оказалась таким простым, таким хорошим средством навсегда избавить Аню от выродков. \»И не только Аню, но и других несчастных жертв! И себя, себя!\» Почти окрылённая, Светлана ожидала заключений врача о состоянии Ани, лежавшей в реанимации. Мать Ани не приехала, так как была занята на работе. Узнав, наконец, что жизни девочки ничего не угрожает, Светлана зашла в палату. Аня всё ещё спала, в её вену капало лекарство из капельницы, а бледное личико казалось давно умершим, несчастным и хмурым, будто даже в бессознательном состоянии Аня боялась, смертельно боялась каждодневной, жестокой травли в школе. \»И ведь всем всё равно умирает она сейчас, или нет!\» — вновь и вновь удивилась Света. Она просто не могла этого понять. Да, но ведь она же была сумасшедшей? Нормальным людям и в голову не придёт сострадать слабому. Каждый благоразумно дрожит за свою ценную шкурку. Света вдруг снова осознала, что она в школе, а перемена закончилась, и медленно побрела за всеми остальными в класс. По дороге она осмотрела пустое помещение школы; пустое, потому что все человеческие стада учеников были загнаны по кабинетам, как быки по стойлам. Только их класс, как всегда, опаздывал, не желая расставаться с первым солнышком и свежим воздухом улицы. Пустое помещение навело её ещё на одну мысль. А идея убийства обрастала реальностью, как живое тело — кожей. Она подумала про крыс: бесполезных и гадких, которых уничтожали, именно потому, что они были вредными, и гадкими, да, к тому же, и мешали людям. \»Правильно, очень правильно! Надо уничтожать тех, кто мешает жить, иначе жизнь превратиться в пытку\»
У неё начался жар, быть может, подхваченный ещё в больнице.
На мгновенье её посетило видение, как отшельников прошлых веков:преступник, распятый на кресте. Гримаса боли на потрескавшихся губах, жутких жар солнца. На мгновение на месте преступника, который был, конечно же, невиновен, появилась Аня.
Света заплакала: — Да, я отомщу за тебя, моя подруга! И прости меня, если можешь, я не в силах принять твою покорность!
***
Урок химии проходил буднично и сухо. Угрюмый, дождливый полумрак освещал ряды колб, расставленных на столах, пустые парты. Света с обычной своей мечтательностью не слушала учителя, но в её расслабленности чувствовалось какое-то усилие, притворство; пухлые губы чуть подрагивали, и тогда голубые глаза неожиданно пристально вглядывались в другие лица, словно опасаясь, что они угадают её тайные мысли. Учительница Галина Ивановна раздала наборы для лабораторных работ, как бы нарочно заметив:
\»- Если вам не хватит каких-нибудь кислот в вашем наборе, возьмите с пустых парт\».
Бедная девочка восприняла этот случай за знак свыше. Поколебавшись немного, решительно схватила пузырёк соляной кислоты с пустой парты сзади, и положила его в карман.
Ей показалось, что этот жест не ускользнул от Галины Ивановны, которая чуть улыбнулась капризу любимой ученицы, и ничего не сказала!
Ещё один знак судьбы!
***
Приятно читать об убийствах, но воплотить их в жизнь может далеко не каждый. Чаще всего для этого необходимо, чтобы злоба долго копилась, а потом вылилась вся сразу, под влиянием обыденного случая, который служит ключом, открывающим тайную дверь. Чаще всего такими ключами служит внезапная вспышка давно накопившейся ярости.
…Светлана вышла в пустынный коридор, выходивший окнами на стадион, где их заставляли бегать до полуобмороков. Она была в каком-то трансе и сама не верила, что может совершить ЭТО. Ей казалось, что она спит и видит кошмар. Тело била дрожь, оно стало чужим, пластмассовым. Ей припоминались слова несомненно идиотской записки, написанной ею в виде приманки для Димы Цыганова, самого \»крутого\» парня в 9 -\»В\» классе, где училась несчастная Аня. Именно он когда-то пытался сделать из неё жертву, именно он напал на После этого случая Света инстинктивно избегала с ним столкновений, в глубине души молясь, дабы он забыл о её существовании. Димы и выглядел монстром, способным без грима сыграть насильника или маньяка: его скуластое лицо со шрамами, злобное выражение, как у бешенного бультерьера, и пустой взгляд серых рыбьих глаз отпугивали почти наверняка даже тех, кто был незнаком с его \»подвигами\». Когда в их школе произошёл скандал на всю страну — совершенно случайно милиция узнала, что несколько парней насилуют маленьких мальчиков в туалетах — Диму не арестовали. Но Светлана была уверена, что и он был замешан в этом чудовищном преступлении.
Ей было интересно, придёт ли он на встречу, которую она ему назначила или проигнорирует.
***
Дима вразвалочку, положив руки в карманы \»кожанки\» вышел из кабинета. Никого уже не было, его оставили дежурить. Никто бы не поверил, что этому \»борову\» свойственны человеческие чувства, но это было так: Светлану он люто ненавидел. И ждал, чтобы поквитаться за прошлые неудачи. Он просто не мог смириться, что тоненькая, глупенькая блондиночка победила его, причём дважды. Она издали заметила его, покой куда-то улетучился, остался только панический страх. Адреналин — гормон страха, готов был взорвать мозг. Её руки, судорожно сжимающие в кармане бутылочку с кислотой, дрожали. Она попала под власть иллюзии и собственных страхов, перестав соображать здраво.
— Ну, чего надо? — грубо спросил Дима, сжимая кулаки, и, агрессивно выпячивая подбородок, с вызывающей наглостью уставился на неё. С понтами, будто сам Гитлер ходит у него в шестёрках.
\»Боже, а если он захочет изнасиловать меня? Ведь в школе почти никого нет, уроки уже закончились, осталась только продлёнка, но они на другом этаже… А мои крики не долетят до вахтёра!\» — промелькнула ужасная мысль. Она уже жалела что ввязалась в эту авантюру. Собственный ужас неожиданно вспенил дикую злобу. Гормон агрессии — норадреналин изменил сознание на сгусток злобной ярости. У Светланы началось то состояние, которое заставляет бледнеть психиатров, когда оно охватывает больных. \»Почему, почему я должна всю жизнь их бояться, этих грубых нахалов? Только потому, что они сильнее и могут дать в морду, избить или убить? Мне надоело, надоело всю жизнь бояться! Как же я ненавижу этих тупых скотов, которые воображают себя властелинами мира!\»
Когда парень, накрутив сам себя, шагнул ближе, она выхватила кислоту, пальцами открутив крышечку в кармане, и размахнувшись, выплеснула ему прямо в лицо.
***
\»В глаза! В глаза! В глаза! Что б ослеп!\» — бушевало у неё в мозгу. Она даже не слышала его криков, не видела, как пошатываясь, он ринулся в окно. Раздался звон осколков, звук падающего тела и мерзкий хруст. Оглушённая, опустошённая с бешено бьющимся сердцем, Света выронила на пол бутылочку с остатками кислоты и ухватилась за стены… Она поняла, что надо бежать.
***
Коридор хранил молчание, будто ничего не произошло, и тогда, прятавшаяся всё это время в женском туалете Галина Ивановна, крадучись, вышла из своего укрытия. Она случайно увидела сцену убийства, и решила отсидеться в туалете до её окончания, или до того момента, как девочке понадобилась бы помощь. Механически подобрала бутылочку с остатками кислоты с помощью носового платка, и осторожно удерживая двумя пальцами, отнесла в туалет, и выбросила в унитаз. Это забрало все её силы, и женщина опустилась на пол, оглушённая. Лишь одно крутилось в её голове: \»Девочка не виновата, этого негодяя давно уже надо был посадить!\» … Её даже не интересовала, жив ли Дима, после падения головой вниз с третьего этажа на заасфальтированную дорогу, или нет.
Когда её допрашивала милиция она уже знала, что Дима сломал шею и умер, но с подходящим случаю трагическим выражением некрасивого лица, сказала, что ничего не видела, и ничего не слышала. Впрочем, точно так же ответили остальные учителя. Злобной директрисы школы они боялись гораздо больше любой милиции… Расследование закончилось быстро — никто ничего не узнал.
Галину Ивановну просто распирало желание успокоить бедную Светлану, однажды она незаметно для других подошла к ней в полутёмном коридоре, и наклонилась к её уху:
— Всё уже закончилось, — хрипло прошептала она девушке. Света молча взглянула на неё.
— Я знаю, что это ты убила Диму. Я видела. Но, я никому ничего не скажу. Я тебя понимаю. И, поддерживаю, — шептала она, глядя в её мутные глаза, словно в грязную лужу, где нельзя ничего разглядеть. Всё будет хорошо.
— Уже никогда не будет по-прежнему, — также шёпотом ответила она. — Всё только начинается…
…На следующий день Света почти оправилась от шока, и смогла убедить себя в том, что убийство это было вынужденным, что она только защищалась от Димы, что учительница, конечно, будет молчать, если молчала до конца расследования, дабы её не обвинили в соучастии. К тому же, убитый — он умер так и не приходя в сознание, раздробив кости об асфальт, — совершенно не нужен обществу… Он не успел заговорить.
— Во имя милосердия, — шептала она, не сознавая этого. — Во имя несчастных жертв жестокости! Спасибо, Боже, чтобы мне помог, что ты покрыл меня для следующих подвигов! Если б Ты не хотел, Ты бы сделал так, чтобы меня арестовали. Но меня даже не заподозрили. Значит, я продолжаю…
Девушка выходила из школы, красноречиво описывая гибель преступника своему парню, Вите Олегину, уступчивому, тихому мальчику: — Я конечно не хотела, что бы он падал их окна, я просто хотела изуродовать его на всю жизнь. Но так даже лучше! Ведь он мог бы отомстить мне, если бы выжил! Кислицкая зябко передёрнула прелестными плечиками, закрытыми лёгкой сиреневой ветровки. Она выглядела обычно: не красавица, излишне худая, с длинными ногами, одетая в коричневую школьную форму и чёрные передник.
— Ты молодец, что не струсила! Мне его ничуточки не жаль, теперь Аня может спать спокойно, а покой ей ой как необходим, бедняжке! Помолчав немного, Витя добавил: — Она, конечно, поймёт, что это была самооборона, и не возненавидит тебя… Но лучше не рассказывай ей, что это ты убила его. Знаешь, иногда люди странно относятся к подобным вещам.
— О чём это ты? Почему из-за смерти какого-то ублюдка Аня должна меня возненавидеть! Я же ей помогла, разве не так? Я поступила, как настоящая подруга! В чём ты меня можешь упрекнуть? — Света со злобой глянула на друга, взбешённая, что кто-то осмеливается критиковать её поступки, внушённые её самим Богом! — Ведь именно Дима был заводилой травли в их классе, именно он подговаривал других мальчишек издеваться над ней, разве не так? — обеспокоено тараторила Света. Горло сжал нервный спазм. — Пусть она только попробует не сказать мне спасибо! Я обеспечила ей два года спокойной жизни в классе!
— Она, она сейчас в роддоме, у неё был выкидыш. Понимаешь, наши матери дружат, вот я и услышал случайно об этом.
— Но с ней всё в порядке? Странно, что я об этом не знала, — несколько обиженно заметила Кислицкая. — Ведь я же её лучшая подруга! Почему она мне не сказала?
— Будет жить, по крайней мере. Понимаешь… помнишь, я когда-то встречался с Аней, прежде чем стал встречаться с тобой? Витя Олегин побоялся сказать — увела. Последнее время состояние Светы вызывало в нём боль и страх. И — восхищение. Он всё больше попадал под её влияние.
— Ну и что? Хочешь сказать, что, из-за того, что ты её когда-то трахнул, она доверяет тебе больше, чем мне?
— Но мы же одна семья, ты что, забыла? К тому же, пока шло следствие, ты же сама старалась не общаться с Аней. Что бы тебя не заподозрили. ты ведь сама просила меня звонить Ане, и спрашивать как там у неё дела! Ты что, забыла? — с ноткой раздражения заметил он. Она на самом деле забыла.
Кислицкая счастливо улыбнулась тенью своей было улыбки: — Ах, да, вспомнила! И как там у неё дела, у нашей бедняжки?
— Я же говорю: она в больнице. У неё выкидыш, — терпеливо пояснял Витя. — Аня мне рассказала, что Дима её изнасиловал. Как раз за день до того, как ты его убила. Ей целый месяц было плохо — она боялась, что милиция узнает про ребёнка, подумает, что это она убила Диму. Понимаешь? Вообщем, она нервничала, нервничала, пока не выкинула этот отвратительный зародыш. Сейчас ей уже легче.
— Видишь, как хорошо что я убила этого подонка! Теперь-то ты не сомневаешься, что мною руководила Судьба, как графом Монте-Кристо?! Ведь он изнасиловал бедную Аню, ещё и после того как поиздевался над ней! Бедная! — с искренним сочувствием произнесла она, на неё глазах выступили слёзы. — Если б я знала, что эта мразь изнасиловала мою лучшую подругу, я бы его кастрировала! Специально спустилась бы вниз и отрезала бы яйца!
— И так всё произошло замечательно! — возразил Витя, в глубине души идея про отрезанные яйца ему понравилась. Так сладко стало на душе! — Главное, что тебя не заподозрили. Свете внезапно стало страшно. Гораздо страшнее, чем во время самого убийства, и во время следствия, когда она старательно изображала неведение. Она представила, чтобы было, если бы её на самом деле арестовали. Посадили в тюрьму на долгие годы. Она горячо помолилась богу.
Некоторое время они шли молча. Олегин с тревогой наблюдал, как на лице его девушки пляшет то улыбка, то гримаса, с какой сосредоточенностью голубые глаза ищут что-то в себе. Возможно оправдание?
Неожиданно Светлана остановилась недалеко от маленького, грязного озера.
— Я не буду оправдываться перед подругой за то, что сделала. Я оказала ей услугу, позже она сама поймёт это, — твёрдо, чётко, как бы пересекая его возражения, говорила она. — Также я поняла в чём смысл моей жизни — я должна очистить школу от этих ублюдков, которых все бояться. Я их всех прикончу, а ты со мной или нет? Понимаешь какая важная миссия нам поручена? Ведь все их бояться, все молчат. А молчать нельзя, надо действовать! Надо как-то изменить эту проклятую жизнь! — страстно, горячо уговаривала она.
Но его и не надо было уговаривать, Витя пошёл бы за Светой хоть на край земли. Пристальный взгляд психически больного человека, к тому же, одержимого манией, внушает глубокий, животных страх, а иногда — подчинение. Кто знает тайну убеждения? Кто знает души подростков? Почему самые обыкновенные девочки могут вдруг замучить до смерти свою подругу, разрезать её буквально на куски, а потом спокойно закопать в землю. Просто так. От скуки. Говорят, что у молодёжи ещё не развита совесть, а существует ли она у взрослых? Наверное, у некоторых совесть есть с рождение, а у кого-то — вообще никакой. Может, у них просто что-то выключается. в мозгу. Когда появляется лидер.
— Я с тобой, Свет, хоть и не понимаю тебя…Но сама идея мне нравиться! Убивать, это так прикольно!
***
Ира Хихнёва не подозревала о своей злосчастной судьбе, иначе не стала бы возвращаться домой так поздно вечером. Дорога домой огибала озеро, заросшее кустами, прячущиеся в глубоком овраге. Луны не было, её время ещё не пришло, фонари медленно гасли, небо поражало чуть винным кровавым оттенком. Никого вокруг не было, дорога была пустынной. Вообще, этот район считался опасным, как только наступал вечер, люди словно исчезали, и шаги одинокого путника отдавались долгим эхом. Скелеты деревьев шуршали листьями, небольшие волны гуляли по чернильно-тёмному озеру. Неожиданно впереди Ира увидел свою одноклассницу — Свету Кислицкую, она её сразу узнала, так как та стояла прямо под фонарём. Когда-то давно, когда Света была новенькой, она не давала ей жить…
Фонарь изливал свою скорбь на Светины белые волосы, стоящую в неловкой, принуждённой позе и странно улыбающуюся. Удивлённая странным выражением её обычно безучастного лица, и необычным появлением в такой поздний час возле её дома, Ира направилась к ней охваченная невольной тревогой — Светлана на мгновение показалась ей призраком.
\»Уж не лунатичка ли она в самом деле? Гулять здесь так поздно, и с таким странным видом!\» — невольно подумалось ей.
Вдруг кто-то подбежал и ухватил её сзади за руки. Ира взвизгнула, дёргаясь, забилась, как рыба в сетях. Света словно проснулась, мигом сорвавшись с места, подбежала к ней. Не успела Ира ощутить облегчение, как девушка вынула из кармана нож и неловко полоснула им ей по лицу. Ирина от шока не ощутила боли, только тепло от выступившей из раны крови.
— Это чтобы ты не считала себя слишком красивой! — мстительно прошипела она. \»Я сплю? Это просто ужасный сон?\» — спросила себя Ира, чувствуя, как ей завязывают рот её же поясом от куртки и волокут вниз, по обрыву, нахлобучивают на голову капюшон. Она бесполезно сопротивлялась, ощущая себя героиней фильма ужасов.
— Слушай, как это раньше утопленники камень себе на шею вешали, дырку что ли в нём проделывали? — услышала жертва истерический визг какого-то парня, так не похожий на обычный человеческий голос, что она приняла его за голос демона.
— Заткнись! Лучше смотри по сторонам! Вдруг какой-нибудь любитель ночных прогулок захочет прогуляться вокруг озера? — ответил ему напряжённый голос Светы.
— Чушь, любимая моя! Тут темно и страшно. Кто будет ночью гулять в подобном месте? Нам повезло, что глупая мамочка Хихнёвой рассказала мне, что доченька будет поздно, в двенадцать ночи, не спросив, кто я. Но, на всякий случай я звонил из автомата. никогда не поймают, я тебе обещаю, звезда моя вечерняя… К тому же, тут повсюду густые кусты, как в чаще дремучего леса. Нас не заметят. А если заметят, никто не вмешается. \»Да это же голос Вити Онегина! Они что, умом тронулись?\» — успела подумать девушка , прежде чем её начали топить в грязной, затхлой воде. Тогда ей стало не до этого. Совсем не до этого. *** Было возбуждение, нервный смех, и кровь — крохотные капельки Ириной крови. А ещё с ними была смерть, она ходила по пятам, смеялась вместе с ними, радовалась их неслыханной удачи. Убийц действительно никто не видел, им удалось благополучно утопить бывшую Светланину, а теперь Анину одноклассницу, правда, она всё равно осталась плавать на поверхности, и, наверняка на следующее утро напугает собачников длинными, разбросанными по воде волосами. Они были счастливы, Витя открыл взятое с собой по такому случаю пиво. Они выпили его, по дороге домой. Им повезло, что они жили в одном доме — Витя провёл любимую, а сам незаметно вернулся домой. Родители даже не заметили его отсутствия. Света же, не в силах сдержать нервный смех, вернулась в пустую квартиру — родители снова уехали в командировку, а бабушка лежала в больнице. Открыв бар, она достала бутылку красного вина, открыла её и начала пить прямо из горлышка. Ей чудилось, что в ней, как в шампанском, накапливаются пузырьки радости, грозы разорвать её хрупкое тело на части неистовым взрывом экстаза. Девушка вышла на балкон, и помахала звёздам бутылкой.
\»Неблагополучный \» класс, в котором училась Аня, чуть не сгорел живьём. Кто-то обрызгал его бензином и поджёг со стороны коридора. Виновного не нашли.
Алина Воронина — девочка с самыми длинными ногами, которая ярче всех красилась, и задирала носик в Анином классе — была найдена в туалете без своих длинных ног.
Виновного не нашли.
Компанию из трёх мальчиков забрала скорая после отравления бледной поганкой. Их не спасли. В школе № 20 на месяц закрыли столовую, хотя грибы в меню не указывались.
Второго, после Димы Цыганова, заводилу в классе обнаружили в мусорном баке… частями. Ему устроили страшную китайскую казнь: отрезали руки, ноги, выкололи глаза и кастрировали. Он выжил.
Виновных не нашли.
Четырёх симпатичных девушек, любивших издеваться над Аней, а, когда-то и над Светланой, изнасиловали, зашили в мешки, и утопили в Днепре.
Виновных устали искать, но их не нашли.
Школу закрыли под предлогом ремонта, директрису не уволили. Светлана Кислицкая и Витя Онегин закончили школу с золотыми медалями. насилие в классах продолжается, только никого уже не убивают. Зато в институте, в который поступили Света с Витей, уже исчезло без вести несколько учителей, которые любили издеваться над студентами, доводя их до слёз и до истерик. Аня покончила с собой.
