Еще один понедельник.
Лара Галль
Она швырнула рюкзачок, сбросила кроссовки, протопала в комнату, рухнула на диван и разрыдалась.
-Ну, что, что с ней не так? Чем она так отличается от одноклассниц в своем 9 «Б», что те никогда не принимают её за свою? Одевается прикольно, иногда даже дорого. Шмотки ей перепадают всякими там путями, мама переводчик, американцы дарят иногда стильные такие штучки, ей — в самый раз. В музыке современной разбирается, благо, большого ума не требуется, смотри МТВ время от времени — будешь в курсе. Большая попсовая фигня, конечно, но знать надо, иначе сверстнички –птички –вороны, живо клювами затюкают.
Училась она легко. Много читала. Любила читать очень, но это непопулярно, потому и не значимо. Она изнывала от страха не быть такой как все, и замирала от ужаса при мысли что, вдруг, она – такая же, как все. Она проходила сквозь дни, и каждый шаг приходился на участок между Сциллой и Харибдой, и каким чудом ей удавалась проскочить всякий миг, никто не знал. Хрупкая психика подростка, физиология молоденькой девушки, общее незнание жизни, давление сверстников – все это вместе очерчивало жесткий круг существования, иногда сжимавшийся до размеров цилиндрического пенала, и тогда хотелось просто перестать быть. Она и спать любила потому, что, когда спишь, то тебя, вроде бы и нет, и не надо нести это огромное бремя под названием «жизнь».
До недавних пор она была убеждена, что внешность у нее – самая заурядная, а когда предательски лезут прыщи, то и, вовсе, уродливая. С прыщами, однако, худо-бедно справлялись, и появлялись они не часто, но всегда некстати, хотя может ли быть прыщ кстати?
Она невольно рассмеялась, представив себе ситуацию «Прыщ – кстати». «А вот, кстати, и прыщ! Давненько вас не было, зато как кстати!» Да, уж. Так вот, если забыть о прыщах, случился с ней недавно такой казус. Она переходила улицу, несколько наискосок, и в одной из больших зеркальных таких витрин увидела классную девчонку. Стильную такую девчонку, стройную, походка милая, чуть старательная, но стремительная. «Везет же людям», — позавидовала мимолетно так. Она даже обернулась посмотреть, но никого не увидела. Посмотрела в витрину – там девчонка, никуда не делась, и штанишки у нее такие же есть, недавно совсем появились штанишки – высший писк. Она обалдела слегка от следующей мысли, что там, в витрине она сама и есть.
Отражение льстило, но всё же это было её отражение. Пришлось привыкать к мысли, что она – хорошенькая, но это было трудно, потому что иных подтверждений не поступало. Девочки в классе комплиментов не делали, в свой щебечущий круг не звали, новых шмоток не замечали. Мальчики смотрели с интересом, но держались поодаль. Иногда шутили, но домой не звонили, встречаться не предлагали, из школы не провожали, записок не писали. И те, и другие, чуяли некую инородность её обостренным нюхом человеческих детенышей. Она – не из их стаи. Она – не враг, но и не своя. Она ощущала это, но не понимала, что это означает. Её душа подростка страстно желала признаков приятия, популярности, социальной значимости. Не то, чтобы она так четко это формулировала для себя, нет. Может, если бы формулировала, было бы легче. Ей просто было плохо. Иногда очень.
Правда, были еще сны. Странные, рваные, словно их транслировали издалека и с большими помехами. Все сны были о ней самой, и там, в снах она себе нравилась. Она не была там взрослой, но мир, в котором она правила был вполне взрослым.
Итак, она правила чем-то вроде королевства, где все подданные были почему-то равны ей, и всё же оставались подданными. Это был удивительный мир, пахнущий утром и сумерками одновременно, и она вдыхала это запах вечности и становилась его частью. Это был мир, в котором она была своя. Она была его частью всегда. Когда-то, так давно, что и сама забыла об этом, она помолилась Богу, которого ощущала всегда, насколько хватало памяти.
Странная это была молитва, выдох озарения ребенка, разряд гениального напряжения, а может генетический вопль усталых поколений. Она сказала: «Господи, я хочу, чтобы меня признали своей в стране, где правит Правда». Она скоро позабыла об этом. Она вообще не имела привычки повторять свои молитвы. Она просила один раз и больше не приставала к Богу. Не то чтобы она считала неправильным повторяться, просто, просьба или мысль, однажды высказанные, переставали быть насущными, и сменялись другим. Когда же ответы на молитвы находили её на земле, она уже не воспринимала их как ответы, а как естественное течение жизни. Как, впрочем, и все мы.
Теперь, сны пришли к ней. И пришли, потому, что она захотела быть своей в стране, где правит правда. Откуда она узнала о ней, Бог весть. Ведь на земле Правда обитает, где придется, и рада самому малому приюту.
А её душа откликалась томительным восторгом на всякое праведное деяние, и ныла, ныла, случись ей увидеть зло, или самой, не выдержав, сделать гадость.
И вот она плачет – комочек острого огорчения – всхлипы все реже, спит. Спит маленькое тело, заложник взросления души. Любимый синий диван, любимый глупый медведь. А она, минуя кордоны трехмерности, уже летит в свою Страну. Там её ждут, там без нее нельзя, там у нее есть Имя. Её как-то звали и на земле. Но это не было Именем, так, обозначение. Имя её было – Рея. Рея Первая.
Страна начиналась сразу за фиолетовой полосой радуги, по ту сторону. Первыми ей всегда встречались пекари. Булки пахли тепло и сладостно. Белые колпаки возвышались важно и достойно. Она пролетала над домиками пекарей медленно, взмахивая невидимыми крылышками, и всякий раз, думая: милые пекари, пусть исполняются всегда ваши заветные желания. И хлеб у них всегда выходил отменным, ведь наши желания, это то, что мы сами и есть.
За поселком пекарей жили лесорубы. У них были замечательные топоры. Когда таким топором срубали дерево, дерево шептало: «Спасибо, за то, что берете меня в другую жизнь». А на месте срубленного, тотчас вырастало другое дерево, ведь лесорубы поливали это место особым соком. Рея знала, что сок этот горек, и лесорубы делают его сами и никому не раскрывают секрет. Деревья шелестели «Привет Рея!», лесорубы белозубо улыбались. «Лекарство от боли – любовь»,- шептала Рея, и чудесный, возрождающий деревья сок, умножался в сосудах. Лесорубам оставался их секрет, ведь всем хочется быть особенными.
Уже показались нарядные крыши ювелирных мастерских. «Не пожелай ничего, что принадлежит другому, лучше пожелай другому того, чего ему не достаёт»,- подумала Рея почему-то.
Надо сказать, что в её стране мысли обретали силу жизни сразу же. Каждая ее мысль становилась законом для ее страны.
Когда Рея первый раз обнаружила это, она испугалась. А вдруг она подумает какую-нибудь гадость? Стоило ей испугаться, как темнота влилась во все ее клеточки, и она перестала что-либо ощущать. Очнулась она внутри мерцающей полусферы. Голубоватое силовое поле образовывало над ней подобие купола. Под ним было хорошо и покойно. Рея не могла понять, откуда это чувство безмятежной уверенности. Что-то в ней изменилось, но не нарушилось, или сломалось, а наоборот, словно было поломано и, вдруг, починено умным мастером, почти таким же умным, который создал когда-то человека. Рея всматривалась в свои руки: каждый палец был похож на нее, каждый из них был – Рея. Пальцы были умные и могли много-много, и им не терпелось начать делать работу. Рея прислушалась к ногам: кровь бегущая по венам пульсировала в ритме танца, танца древнего и вечно нового. Стоит только начать и танец возьмет ее в себя. Вечный космический танец! Самозабвенно раствориться в нем и не знать больше боли! «И с каждой новой истиной – иная боль»,- донеслось до нее.
«Откуда это здесь?» — подумала она, -«это с земли, я точно помню эти стихи!»
«Сюда приходит с земли все, что превосходит ее».
Кто говорил с ней? Рея не чувствовала тревоги, одно чистое любопытство. Она с удовольствием прислушалась к новым ощущениям своего тела и поняла, что это другое, новое тело. Оно очень точно походило на прежнее, но могло изменяться по её желанию.
Рея вдруг поняла, что может отражаться в стене полусферы без искажений. Она всмотрелась в отражение и подумала: «Хорошо бы ноги были длиннее и худее». Ноги вытянулись тотчас. Рея глянула и поняла – не то. Может попробовать изменить лицо? Лицо жило своей жизнью, такой высокой, одухотворенной, что Рея и не решилась ничего менять. Это лицо не нуждалось в изменениях здесь, оно было такой слитной частью этого мира, что изменить его хоть как-то представлялось не возможным, хотя лицо и изменилось бы по малейшему ее желанию – эскизу. Рея вспомнила, что привело ее в это место, вспомнила свою боязнь подумать что-то не так, и поняла, здесь это невозможно. Эта страна не производит гадостей и не впитывает их. «Интересно»,- подумала Рея, — «не производит, потому, что не впитывает, или не впитывает, потому, что не производит?»
Рея слушала свое новое тело и понимала, что не вольётся в вечный танец, куда так и несли ее ноги, не послушается пальцев, умеющих теперь делать удивительные вещи, она воспользуется их новыми уменьями, когда будет нужно. Не теперь. Это всего лишь новые уменья, это не она сама.
А что же она сама? Её сердце. Значит ей нужно сердце способное понимать других. Сердце умное настолько, что знает, что пожелать каждому в своей стране. Значит это такое сердце, которому открыто истинное положение вещей, в каждый миг меняющегося мира. Открыта Истина большая и маленькие истины – дети Большой.
«И с каждой новой истиной – иная боль», — снова вспомнилось ей. Но здесь в её стране нет боли. Откуда эта неотвязная мысль?
« Эта страна ещё только ждёт тебя, Рея». От звука голоса купол над ней взмыл ввысь, свернулся в добродушное облако, которое, уютно подмигнув ей напоследок, растаяло.
— Ты слышишь меня девочка? Эта страна только еще ждет свою Королеву. Это очень милая страна. И я отдам её в хорошие руки. Ты сможешь хорошо управлять ею, Я знаю.
— Но я никогда не правила страной. Мне только снились сны, кусочки снов.
— Каждый снит себе свои сны, не чужие.
— Но как же я смогу?
— Через боль, детка. От умения страдать происходит сострадание. Ум позволяет отличать глупость. Любящее просветленное сердце не пожелает зла.
— Значит, я буду страдать?
— Ты уже страдаешь. Взгляни, кто это там заснул в слезах?
В образовавшееся окно стала видна комната – белые стены – синий диван – примятый медведь с пуговичными глазами – девочка спит – нос припух – губы в трещинках весенних горько чуть скошено легли. Неужели, это она, Катя?
— Это твоя жизнь, детка, твоё домашнее задание. А вот это – голос поднялся и объял собой в одно мгновенье деревья, крыши причудливой кладки, хрустящие булки, ювелирные тисочки и мотки золотой проволоки, только что сотканные ткани для парусов, сверкающих рыб, очаровательно- неуклюжих малышей, хранилища вечных книг, звуки будущих мелодий, мастерские цветов и красок, — это твоя судьба, Рея Первая.
Рея старалась выпить глазами весь этот удивительный мир, представший пред ней застывшим на миг фейерверком, ощущая холод восторга в сердце, сжавшимся от таких острых и чистых чувств, которых не ведало раньше.
— Теперь, Я отпускаю тебя, детка. Они будут ждать тебя, помни. Они будут ждать твоих откровений, и им без них плохо. Ты вернёшься сюда с триумфом, Рея Первая.
— Кто же Ты?
— Ты знаешь.
Телефон звонил мягко и, вероятно уже долго. Катя, полу — проснувшись, пронеслась в гостиную, топая, как ребенок.
— Алло! Говорите!
— Катя?
— Да-да, это я.
— Катя. Я буду говорить, ты меня не перебивай, пожалуйста, хорошо? Потом я положу трубку, чтобы ты могла подумать, а потом перезвоню снова.
Мальчишеский голос слегка звенел от напряжения. Говоривший перевел дыхание, упавшее от произнесенной скороговоркой фразы, и сказал уже совсем спокойно.
— Катя, мне нравиться твоё имя, твой характер, твоё лицо, как ты ходишь, смеёшься, краснеешь. Мне нравиться, как беззащитно промокают от слёз твои глаза, хотя мне больно это видеть. Катя, таких девчонок не бывает. Ты не такая, как все.
Ты разрешишь мне с тобой дружить?
Трубку положили, а голос все еще звучал в голове: «Таких девчонок не бывает, мне нравиться…, твое лицо…, промокают глаза».
Она узнала этот голос даже спросонок. Он не был фактурным парнем, на него не вешались одноклассницы, ошалевшие от соперничества, его не показывали друг другу на переменах девчонки из параллельных классов. Он был чуть выше нее, очки в хорошей оправе, иногда линзы, никогда ничего остро модного не надето, но однажды она заметила на свитере маленькую вышитую фигурку всадника и узнала фирму “Ralph Lauren”, и сразу поняла, сколько стоит такой неброский свитер. И, хотя его рейтинг среди сверстников был никакой, она никогда не считала, что он – пария. Он был в её глазах недосягаемым еще более, чем мир копошащихся ровесников. Телефон зазвонил.
— Скажи « да», пожалуйста.
— Да, пожалуйста, — нашлась пошутить она.
— Скажи «да».
— Да.
— Я позвоню попозже, мне надо прийти в себя, я волновался ужасно. Можно?
— Да.
Она держала в руках трубку. Оттуда неслись гудки. Слезы светлели, наливались и падали. Она не одна. У нее есть Бог на небесах, который проведет её по земле. У нее есть жизнь – задание, которое должно быть выполнено, у неё есть судьба – ее небесное гражданство и достоинство, и, с сегодняшнего дня, у нее есть друг.
Еще один понедельник. И еще не один впереди.
Март 2002