Колодник с бабой в обнимку перевёл дух, окстился двумя перстами.
— Ты чего, дядя Симеон? — спросил напарник с лутовиновой вервицей через лоб.
— Знай, свайку-то прямо держи — сурово ответил колодник и снова обрушил бабу на кольца смолёного ствола. — С пальцей воду трясти — чертей плодить, знамо. Истинно Антихрист.
— Оборони Господь — шепнул юноша. — Ещё не того дождёмся.
А Пётр Алексеевич рванул ширинку из рук денщика, утёр лицо. Чайки садились на песок у кромки Заячьего острова. Пётр Алексеевич харкнул, сплюнул, посмотрел на белое, как чухонский глаз, небо. Борей гнал синяки туч над заливом.
— Вот бы зарядов добрых с тех туч наделать — угадал Алексашка. — Ужо бы Каролусу по вкусу пришлось.
— Пустого-то не мели. Мало я об вас, дураков, батоги ломал. То им скатерть-самобранку, то печь самоходом. Чтоб заряда доброго добыть, знаешь, что нужно?
Пётр Алексеевич бросил ширинку в наглое алексашкино лицо.
— Обижаешь, мин херц.
— То-то же — усмехнулся Пётр Алексеевич, доставая из кармана голландскую трубочку. — На пятьсот ефимков преображенскому обозу свинца поставишь. Ишь, дворец-то отгрохал — по всей Фонтанке бор свёл. Из-за хором твоих только Каролус и уйтить вспятно не хочет. Небось, студёно в шатре. Да ещё одному, без Евиных-то дочек.
— И не говори, мин херц. Сказывают, Каролусу для того баб не водят, что…
— Будет! Чай, сами люди служивые. Стой-ка.
Пётр Алексеевич прищурился, глядя на устье Фонтанки. Вырвал подзорную трубку из алексашкиной, в белоснежных манжетах, руки, приставил к круглому глазу. С берега плыла череда длинноносых барок. По краям, у вёсел — синие треуголки с серебряными галунами, в серёдке — парики, шляпы с перьями птицы штраус.
— Кой чёрт несёт? — поскрёб Пётр Алексеевич тощую — с Пасхи не брит — бороду.
— Никак забыл, мин херц? Сам же гостей звал. Детинец-то твердить.
— Тьфу ты!
Первая барка причалила к острову. Черпая воду ботфортами, на берег полезли преображенцы в синих кафтанах. Самдруг выносили — как увечных без хитрости — иноземных гостей. Рогатые парики топорщились меж преображенских треуголок. Опасливо поджимали гости ноги в чулках и башмаках. Тощие зады ёрзали на мозолистых ладонях.
— Принимай, губернатор — толкнул Пётр Алексеевич Алексашку. — Стой! Всё ли для действа готово?
— Обижаешь, мин херц. Такое дело…
— Гляди, а то твою душу выну.
И Пётр Алексеевич зашагал к приземистой чухонской изобке.
Земля тут такая была — из колодца воду не ведром, ковшом доставали. А на острове и подавно. Заступ ткни — уже лужа. Но ров в две сажени глубиной — лесинные стены изнутри бетями распёрты — уже прошёл всю береговую линию острова. День и ночь черпали из того рва воду особыми мельницами с ковшами, да вёдрами таскали — а всё без толку, вода так и прибывала. Немец-инженер плевался: бутить сразу надобно, и качать нечего. Набросал валунов — вон их сколько навозили — да известью залил. Но Пётр Алексеевич всё медлил, всё не велел. Немец запил с горя.
И вот сейчас Пётр Алексеевич стоял на краю рва и свирепо оглядывал гостей.
— День сей попомните, гости дорогие. Провещаю: не бывать боле Московии с сего дня. В Европе нас переже знать не знали, и звать не звали. И не диво это. Дондеже вы там галанты да прохлады творишя, мы тут вшей да татар кормихом. Не до галантов было. И спасиба, что татары на нас зубы стратили, тоже не ждём. Спроста нашими желями на вас, дрочон, тех зубов потому и не достало.
Работный и датошный люд застыл у творил и желобов. Немец-петиметр в абрикосовом камзоле дико глянул на толмача и вдруг запустил руку под парик. Поклевал темя перстами, выхватил — два перста сведены, другие растопырил. Посмотрел, скривив рот, бросил в грязь, каблуком притопнул.
— Надмерно нам не надобет. Ано что восхочем, сами поимаем, уж не обессудьте. Абы по Свейскому понту ходить не претили. Обыкнем, дружить станем, в гости респектом плавать. Ну, а оже ли кто по пакость да свады семо наведается, чем прещить, сыщем. От сей вот тверди. Точию вот поташ в Архангельске купить на копейку, а онде в Амстердаме за два гульдена продать уж не выйдет. Сами управимся, а не то осмничее сберём…
Петр Алексеевич поперхнулся и ткнул пальцем в грязную гурьбу работного люда:
— Слушай сюда, мразота! Кто шланговать будет, на комарей пойдет! На четыре кости поставлю! У жмуриков сопли сосать велю! Шпал не хватит — вас уложу…
Пётр Алексеевич хотел продолжить, но судорога свела его лицо. Бросил руку в карман, выхватил ножницы. Подбежал цирюльник с зеркалом. В четыре приёма Пётр Алексеевич отхватил — чуть в глаз не попал, — себе бороду, зажал в кулаке, аж костяшки побелели.
— Алексашка, фитиль!
Подбежал Алексашка, роняя огненные капли с палки.
Пётр Алексеевич шагнул ко рву, занёс руку со власами надо рвом, фитиль — над единорогом. Из-за спин гостей выскочили два преображенца с рогожным кулем. Подбежали к Петру Алексеевичу.
— Мечи, ребята!
Куль мягко шлёпнулся в лужу на дне. Преображенцы перекрестились. Пётр Алексеевич швырнул за кулем власы, дунул следом на руку. Ожарил единорог фитилём. Гости схватились за парики. Громыхнул выстрел. Взлетели с блатин стаи колпиц.
— Лё-о-ос! — махнул палкой инженер с опухшей рожей. Прогибая брёвна желобов, покатились в ров валуны. Задрожала земля, заходили концы лесин у кромки рва, будто кто их снизу шатал.
— Фалундер!
— Швайне!
— Выблядок стрельчихин!
Мат и вопли покрыло эхо выстрела. Покатились тачки-творила. Пётр Алексеевич отнял одну у чернеца в заляпанной белым скуфейке. Подкатил ко рву, рявкнул, поднял на дыбы, выплеснул жидкую, как блинное тесто, известь.
— Ура Питербурху! Алексашка, фитиль!
День выдался долгим. Рейнские вина, пиво, водка — всё было выпито, выхлебано, вылито тайком под стол, выплеснуто в лица, выблевано по углам. Съели и собранные со всего сухарного края окорока и колбасы, сплясали пляски, сделали политес, комплезан, галант, паендонер, рафине и резоне. Десятнику-курляндцу оторвало голову — хотел прикурить от фитиля, да бес попутал — прикурил от жерла. Кто из гостей спал на столе, кто на полу, а кто, хрипя от натуги — спиной через лавку. Иные бормотали по-немецки, а инженер всё тыкал палкой, и коли попадал в мягкое, принимался бить по тому месту. А майское солнце всё не хотело тонуть в чёрном кружеве сосновых крон. А Пётр Алексеевич всё не пьянел, не говоря уж об Алексашке.
— Слабы в коленках-то! — кивнул Пётр Алексеевич на гостей, и покусал трубочку.
— Немцы, одно слово — поддакнул Алексашка.
— Немца, Данилыч, не тронь! Немец — он в коленках слаб, а головой… Против его головы твоя — пирог с зайчатиной. Осталось ренское-то?
— Для тебя, мин херц, припас — Алексашка выскочил через выбитую дверь и мигом вернулся, держа сулею с печатью саксонского посланника.
— Эх, тоска! — выдохнул Пётр Алексеевич после новой чарки. — Сколь же бить вас ещё? С чего вы нелюди такие? Вон тот, смотри — обосрался, а нос и во сне платом трёт. Э-ээх!
— Да, разные народы бывают — поддакнул Алексашка. И вдруг хихикнул:
— Чудно, мин херц!
— Чего тебе? — отозвался Пётр Алексеевич.
— Да вот мню: арапчонок-то чёрен, что твой аспид. А руда — как у нас. Красная. Диво!
— Какой арапчонок? — задумчиво спросил Пётр Алексеевич.
— Как какой? — изумился Алексашка. — Ганнибалка.
— А с чего ты руду-то его… А-а-а-а! Ах ты ж, блядин сын!!!
Пётр Алексеевич вскочил — с потолка труха посыпалась. Схватил сулею, шмякнул об алексашкину голову в рогатом, до пояса, парике.
— Ах ты ж, сволота подзаборная!
— А чего я, чего? — заплакал Алексашка, закрываясь манжетами. — Сам же, Пётр Алексеич, велел: чтоб первый попавший был. Ну, Ганнибалка и попался.
— Ах ты ж, отрод кабацкой! Ах, рабич калный! Стрельцов пирогами потчевал!
— Плывём по Фонтанке — а он с удочкой сидит. Капрал Скуснов ему: кто ж ноне на удочку ловит? Государь жать серпом, а ловить кулем велел, да оно и способнее. Выходит с кулем — Ганнибалка рот и разинул. Во рте тоже красно. Скуснов ему куль на голову — а тот брыкаться. Ну, туда-сюда, юшку и пустили. Да он недолго мучился, не убивайся, мин херц.
— Ах ты ж, внук псарёнков! А окуп каков за него давали, ты ведал?
— Так сам же повелел, Пётр Алексеевич! Батюшка! Смилуйся, родной! Припомни: сам боярам заповедал зверинским обычаем не жить. Сам сказал: в последний раз, на том Москве и конфузия всеконечно! А что окуп — так считай, окуп тот в детинец и ушёл. Против обычного гораздо крепок будет. Накось вот, ещё ренского!
