– Ну, что же ты, помогай! – крикнул я какому-то парню, всё ещё чему-то радуясь.
Следующий удар сбил меня с ног, и я рухнул на каменную лестницу. Поднявшись, я медленно пошёл вниз.
– Ты куда? – меня остановил смуглый мужик с большим сломанным носом.
– Так, пописать хотел в подъезде…
Меня опять ударили. В глазах мелькнул заплеванный потолок и чьи-то суровые глаза. Я скатился на один пролёт вниз по лестнице и стукнулся лицом о батарею. Хватаясь за стены и мокрые перила, я побежал. Наверху, в мутном свете невидимой лампы, шумели ребята и вульгарно лопотали девушки.
– Что, бабы, мужика захотелось? Щас вы увидите, что мы с ним сделаем!
– Оставьте его, – выли девушки, – он же пьяный совсем!
В подъезде меня нагнали, и я снова оказался на полу под градом тяжеловесных ботинок. Чаще попадало по голове, потому что нижние части я старался прикрывать руками. Ребята работали уверенно и серьёзно, как профессионалы.
– Гад! Падла! Не закрывайся!
– Бросьте, бросьте его! – дребезжали вдалеке высокие голоса, прерывистые из-за частых ударов по моей голове – как на старой пластинке.
Когда все стихло, я обнаружил, что лежу в песочнице. Надо мной стояла слепая непроглядная ночь с огромным ковшом наперевес. Рядом из песка высовывался позабытый детский совочек. Не чувствуя боли от холода и алкоголя, я встал и кое-как стряхнул следы побоев и грязи.
Уже совсем трезвый, я ехал в метро к Толяну. Разбитые щеки выступали так, что я их видел невооруженным глазом, сломанный нос болел и боялся всякого прикосновения. Пассажиры избегали моего взгляда и старались держаться в стороне, поэтому в переполненном вагоне я сидел почти на пустой скамейке. Точно так же я обычно сторонился пьяных бомжей, в собственных кале и моче спящих в поездах.
Дома Толяна не оказалось, но была его мама. Увидев моё состояние, она сразу достала из шкафа две бутылки какой-то водки.
– Ну, ты как Печорин! – сказала она.
Толяна ждали долго, и когда он приехал с новой партией водки, предыдущие две были уже выпиты.
– Братан! – громко и радостно закричал я. – Мне набили морду!
– Вижу, – Толян с неприязнью посмотрел на меня. – Как ты так?
– Да, – отмахнулся я, – выпил вчера.
Через час мама Толяна слегла, и мы решили ехать на дачу.
Купив пачку каких-то пельменей, мы погрузились в поезд. Шипя, двери захлопнулись и поезд тронулся.
Снаружи темнело, зажигались фонари. Мимо проносились заманчивые своей недоступностью пейзажи, из разбитого окна лупил встречный ветер, за поездом могучими прыжками гнался золотой медведь.
Толян тихонько пил, глядя на меня с прежним отвращением.
– Сломали нос? – с удовольствием спрашивал он.
– Да.
– А по голове били?
– Ещё как!
– А между ног?
– Вроде, нет…
Ближе к нашей станции в тамбуре началась драка. Несколько пьяных молодых людей били престарелого алкоголика. Сквозь череду сочных, как парное мясо, ударов слышалась его безбоязненная брань.
– Сволочи малолетние! Гады! Дайте только встану…
Встать ему не давали. В какой-то момент он вывалился в вагон, но под дружный хохот ребята втащили его обратно. Глядя на мелькающие фигуры в темном тамбуре, я чувствовал смутное удовлетворение. Остальные как будто ничего не замечали. Толян оглядывался и недовольно качал головой.
На станции мы снова завернули в магазин. Заспанная девушка с заплывшим глазом кокетливо поздоровалась с Толяном, как будто у них что-то было. Я, стыдясь, позавидовал.
– Чего желаем?
– Вас, – ответил Толян.
С покупками мы вышли на прохладную, надушенную осенним ароматом леса улицу. В небе набухла полная и багровая, как глаз продавщицы, луна. Я был разболтан и добр.
– Сочняк! – счастливо сказал Толян. – Давай поживём тут недельку!
– А как же супруга?
– Да пошла она на фиг! Все равно не дает!
Начинался старый, протертый до дыр разговор.
– А что так? – опухшие губы прилипали к зубам и мешали говорить.
– Не знаю.… То устала, то голова болит, то… ещё что-то.
В беседах о семейной жизни мы незаметно подобрались к дому.
Вскоре, в тепле и при свечах сидели мы около шумящей печи, отсыревшие стены дымили паром, счастливый отощавший кот тёрся о ноги хозяев. Уют и хмель сделали нас добрыми и печальными, доверительные разговоры перемежались холодной водкой. Пахучие пельмени бурлили в тазу на открытом огне.
– И что же, – спрашивал я, – тебе никогда не разбивали рожу?
– Нет, – отвечал Толян, ворочая пельмени кочергой. – Я никогда не лез в драку – таков закон боевых искусств.
– Ну, по-пьяни все иначе…
– Заметь, пьяный я не нарываюсь.
– Я тоже не нарываюсь, но вот уже второй раз за неделю мне бьют морду, а это, согласись, много…
Толян подкатил к печи второй таз и выплеснул в него пельмени.
– Готово, – сказал он.
Мы принялись за еду, отделяя от пельменного кома шматы теста и куски коричневого фарша. Коту тоже досталось немного. Со стен на нас смотрели портреты святых.
– Давай освежимся? – предложил Толян.
И, правда, дышать в прокуренной комнате было нечем.
Я надел дедушкин макинтош, Толян бабушкин бушлат, и мы, подкинув в раскалённую печь дров, вышли в сад. Холодный свежий воздух оглушил меня, как хороший удар по морде. Созвездия разбегались и гасли от моего взгляда.
Утопая в траве и лужах, мы побрели к реке. Ночные сюсли верещали в ветвях, по сырым канавам хлопотали брабли, как какие-то школьники.
– Па-а-адём в брощу? – икнул Толян.
Я кивнул. Пройдя по цветочной улице, завешенной густыми кронами черной рябины, мы оказались на опушке березовой рощи. Здесь начинался глубокий заболоченный овраг, поросший земляникой и редким березняком. Я попытался набрать ягодок.
Сверху по тропинке спускались какие-то школьники. Они оживленно о чем-то разговаривали – это их я перепутал с браблями.
– Э! Э! Пацаны! – закричали они детскими голосами. – Покурить не найдётся?
Толян нашёл в бушлате пачку, и по-отцовски предложил её одному из ребят. Минуя сигареты, рука парня полетела к его отеческому лицу. Кисть постепенно сжималась, и на выходе превратилась в кулак. Я все понял и быстро упал в высокую траву.
Толян громко сипел, ползая по земле, как безногое; школьники грамотно били его по ребрам и большому носу. С него сняли ботинки, бушлат и часы, из карманов вытащили все деньги и сигареты.
– О! Бабок сколько! – радовались школьники. – Сочняк!
Я замер и превратился в сухую ветошь, сливаясь с останками умерших берез.
Через пару минут бой затих, тяжело дыша, довольные школьники двинулись по направлению к тропинке. Я немного подождал, и с облегчением высунулся из зарослей.
– Стоп! Там ещё один! – меня заметили. – Мы ж забыли.
Парни повернули обратно.
Над травой не торчал длинный нос Толяна – его сравняли с лицом. По щекам расплывались ручейки красных соплей и горьких слез обиды. Мы, как преступники, затаились в земле, не решаясь высунуться, униженные и оскорбленные. Сочное небо Unreal наливалось теплыми красками, пунктиры созвездий исчезли, уступив место спрайтовой заре.
– Надо было ковшом, – сказал я, глядя в бездну над головой.
– Ты про что?
– Про пельмени.