Дом, в котором я живу, расположен на окраине небольшого старинного немецкого городка. Селятся в этом недорогом доме люди малообеспеченные, не преуспевшие в жизни, часто безработные. Это не значит, что квартиры в доме плохие. По меркам России, из которой я уезжала, жильё здесь удобное, даже комфортабельное.
Первый год я была единственной иностранкой в дом и от этого чувствовала себя не очень уютно. Соседи были людьми приветливыми. Но здешние жители привыкли держаться на расстоянии друг от друга. К тому же, мой немецкий к общению отнюдь не располагал.
Однажды я увидела у подъезда девочку лет десяти, ладную, крепенькую с лучезарной улыбкой на оживлённом, красивом личике. Открытый взгляд карих глаз. Весёлые каштановые кудряшки… Девочка, явно, была из наших. Я не берусь объяснить, по какому набору признаков безошибочно, на расстоянии узнаю здесь соотечественников. Вроде, и одет человек во всё немецкое, и причёска от местного парикмахера, а я сразу выделяю его из общей массы. Мистика какая-то!
Через пару минут к девочке присоединилась её мама – полная, но лёгкая в движениях женщина с мягкими, тонкими восточными чертами лица, очень уютная, домашняя, порождающая мысли о заботливо сервированном столе и необычных для современной Германии, пирожках домашнего приготовления. За женщиной шла девочка лет четырнадцати — пятнадцати, напоминающая Алёнушку с картины Васнецова. Светло-русые волосы, голубые глаза. В этой девочке была какая-то щемящая незащищённость, робость и грусть.
Как я и ожидала, заговорили они по-русски. Вскоре я уже знала, что семья эмигрировала из азербайджанского городка Кубы по еврейской линии. Женщину зовут Марией, старшую девочку – Светланой, младшую – Евой.
Вечером Мария пригласила меня в гости. Квартира была четырёхкомнатной. В большой гостиной на столе располагались вино, блюдо с дымящимся пловом, пахнущие Востоком неизвестные мне разноцветные соусы и приправы. На маленьком — фрукты и сладости.
В тот день я познакомилась с главой семьи, Моисеем, высоким плотным мужчиной лет сорок – сорока пяти. Чёрные волнистые волосы, близко посаженные брови, непременные для истинного кавказца усы. От хозяина веяло горными тропами и кавказским гостеприимством. В отличие от Марии, происходившей из интеллигентной семьи европейских евреев, он оказался татом – горским евреем. Я, волею случая, знала, что таты отличаются от европейских евреев языком, обычаями, а главное – судьбой.
Вскоре я поняла, что в семье Моисей – самодержец, судья, почти Бог. Это положение отнюдь не умалялось тем обстоятельством, что кормила семью всю жизнь в основном его трудолюбивая жена – мастерица на все руки. Домочадцы, во всяком случае, в пору нашей первой встречи, подчинялись Моисею беспрекословно.
Конечно, эмиграция постепенно расшатывала прежний уклад. Мария быстро осваивала немецкий язык, работу на компьютере. Моисей — без всякого прока прослушал обязательный шестимесячный языковый курс, ничего из него не запомнил. Везде, где надо было говорить по-немецки, его сопровождала жена. Надеяться найти работу при таких обстоятельствах да ещё в условиях царившей в стране безработицы не приходилось. Положение получателя социального пособия в те годы было, конечно, несколько ущербным, но и убаюкивающим, удобным…
Но всё же, энергию надо было куда-то девать. И однажды Моисей явился ко мне с планом реорганизации здешней еврейской общины. Подобные общины по идее должны служить в первую очередь – целям религиозным и во вторую – культурным. Но наша — была целиком русскоязычной, и большинство её членов всю сознательную жизнь были атеистами. Поэтому и приоритеты поменялись местами. В нашей, достаточно бедной, общине быстро появилась прекрасная русская библиотека, спортивные
секции для детей и аэробика для взрослых, кружки по изучению языков, русской литературы, дабы чада не порывали с ней связи. Родители, не удовлетворённые весьма
поверхностным преподаванием в немецких школах многих предметов, организовали для детей занятия по математике, истории. Появилась шахматная секция. Ребят обучали музыке и живописи…
Детям и старикам («синьорам», как их называют в Германии) уделялось особое внимание. Это совпадало и с древней еврейской традицией. Проводились вечера не только на Хануку или на еврейский Новый год, но и на восьмое марта. В День Победы ветераны надевали ордена (у некоторых их был целый иконостас). Старики пели «Катюшу» и «В лесу прифронтовом», потом в репертуар вошли и песни на идише и иврите.
Для желающих была, конечно, и чисто религиозная программа. Разрушение веры в коммунизм породило у некоторых острую потребность как можно быстрее найти для себя иную веру. И они начали осваивать религиозное наследие предков, при том в его европейском варианте (раввина в городке в ту пору ещё не было, и руководили действом самоучки.)
Моисей пару раз сходил в общину и пришёл в ярость. Всё делалось, с его точки зрения, совершенно неправильно. Он кричал, что приехавшие никакие не евреи, праздников не знают, молиться не умеют. Вот горские евреи, другое дело! Я, насколько мне позволяли почерпнутые в период перестройки знания, объясняла, что горские евреи молятся не совсем так, как европейские. И что приехавшие сюда евреи являются таковыми не столько по религии, сколько по судьбе. Это их родные, в большинстве не знавшие ни еврейских традиций, ни религии, миллионами погибали во время холокоста, это их ограничивали в правах советские чиновники, понятия не имевшие, что таты – тоже евреи, что их тоже положено ущемлять…
В конце концов, мне удалось уговорить Моисея не скандалить в общине, не пытаться устраивать в ней революцию… Моисей не мог со мной спорить не только потому, что не обладал достаточным кругозором. Важнее было то, что он привык почитать старших, а я была ровесницей его оставшейся в Азербайджане мамы.
Моисей вообще старался меня опекать, даже попросил Марию сказать немцу — смотрителю дома, что я прихожусь ему тётей. Положение одинокой вдовы без родственников казалось ему слишком беззащитным. Смотритель очень удивился наличию у меня такого племянника, а я была даже растрогана подобным проявлением заботы.
Итак, работы у Моисея не было, реорганизацией общины он заняться не мог, к тому же успел повздорить со многими её членами. Всю нерастраченную энергию он обратил на присмотр за женой и дочерьми. Однако его авторитет патриарха понемногу слабел. Нет, Мария была по-прежнему покорной. Старшая дочка отца слушалась и панически боялась. А вот младшая, Ева, начала впитывать основы европейского мировоззрения.
Уже через несколько месяцев жизни в Германии она заявила отцу: «Ты не очень-то командуй. Здесь тебе не азербайджанская глубинка. Германские законы защищают женщин и детей!» Моисей просто обомлел от подобной наглости. «Ну, что здесь за воспитание!» — ужасался он.
Однажды одиннадцатилетняя Ева принесла из школы презерватив. Оказалось, детям на уроке объясняли, какая это важная вещь, как она помогает предотвращать нежелательную беременность и заражение всякими страшными болезнями. Детей учили надевать презерватив на муляж. А у Евы не получалось. Вот она и решила потренироваться дома, используя вместо муляжа ручку половой щётки. Самуил и Мария были в ужасе. «За девочками нужно следить в оба, — твердил Моисей, — здесь такое разложение! Не доглядишь, опозорят нас на весь свет! Ева ещё мала, а вот Светлану хоть на замок запирай! Как уследить?!»
Светлана, между тем, росла робкой, послушной. От криков отца она съёживалась, впадала в панику, плакала. Марию даже вызывали в гимназию, спрашивали: « почему Ваша дочка не улыбается? Ей плохо живётся?». Девочки в школе удивлялись старомодности Светы. Как-то она пришла ко мне в слезах: сказала однокласснице, что ещё не жила ни с одним парнем, а та её высмеяла. «Как это так? В пятнадцать лет оставаться девушкой!» И всему классу рассказала. Теперь Светлану некоторые ученики дразнят…
Время шло, девочки всё больше тяготились давлением отца. И тут Светлана случайно в Интернациональном центре познакомилась с молодым человеком, ненадолго приехавшим в наш город из Нижней Саксонии. Он оказался бакинцем. И даже одно время учился в её родном городе. Эдуард, так звали парня, азербайджанец – беженец жил в Германии без нормального паспорта и гражданства, имея лишь право на временное проживание. По образованию он был искусствоведом, а работал в ресторанчике своих дальних родственников.
Света влюбилась. Влюбилась безоглядно. Кажется, влюбился в неё и Эдик. Однако ему нужно было возвращаться в свой город. Он уехал, но каждый день писал ей письма. Она караулила почтальона, хватала очередной конверт и бежала ко мне читать послание. Потом складывала заветные странички в специальную коробку и оставляла у меня на хранение. Она жила в лихорадочном ожидании счастья и страхе перед отцом. И таяла на глазах. «Ой, что будет, когда узнает папа!» — говорила она с ужасом.
Мария была в курсе дела. Тайком от мужа она познакомилась с Эдиком. Парень ей понравился. Потом Света привела его и ко мне. Эдик был высоким кудрявым блондином (до этого я почему-то считала, что все азербайджанцы – брюнеты) и показался мне умным, серьёзным, надёжным. По просьбе Светы, я даже ладонь у парня посмотрела: читала в своё время книжки по хиромантии и успела убедиться, что линии руки рассказывают о человеке многое…
Ладонь Эдика свидетельствовала о среднем темпераменте (как и у Светы), линия любви была чёткой, без склонности к изменам, ревности. Парень, похоже, был заботливым. Линия ума говорила о складе характера среднем между практичным и романтическим. Здоровье тревог, кажется, не вызывало. Линия судьбы меняла направление где-то лет в двадцать пять, а потом шла ровно. Линия солнца мировой славы не сулила, но без этого Света обойдётся. Большой палец говорил о сбалансированности ума, воли и чувственности.
Если верить руке, её владелец был почти идеальным женихом для Светланы. При этом я понимала, что парнем может двигать и расчёт: у Светы – бессрочный вид на жительство, а вскоре и германское гражданство. Надёжные права на проживание получит и её муж. Девочка должна быть готова к горькому разочарованию. Но… я надеялась, что Эдик её, действительно, любит. Правда, Свете лишь недавно исполнилось восемнадцать. Но уж лучше она будет жить с любимым, чем терпеть отца – деспота. Её нервы явно не
выдерживают, здоровье сдаёт. Переедет к Эдику и, даст Бог, будет счастлива. Так думала я и Свету не отговаривала.
В конце концов, был поставлен в известность о происходящем и грозный Моисей. Он кричал, что мать недосмотрела-таки за дочкой, что такого брака он не допустит! Света обречённо плакала. «Чего ты слёзы льёшь? – возмущённо спрашивала теперь уже четырнадцатилетняя Ева. – Кому замуж выходить? Тебе или ему? Я уж точно его слушаться не собираюсь. И работать я пойду в полицию. Буду защищать женщин от таких держиморд!»
Через некоторое время под натиском слёз и упрёков Моисей вынужден был сдаться. Положение осложнялось тем, что у Эдика не было документов о его прошлой жизни. Он не мог доказать немецким чиновникам, что ранее не был женат. В Германии половина семей живут без регистрации брака. Но согласиться на такой вариант не были готовы ни Моисей, ни Мария. «Ты представляешь, что обо мне будут говорить в Азербайджане, если узнают? – спрашивал Моисей жену. – Об этом даже думать страшно. Разве я для этого привёз сюда дочь?!»
Чтобы брак казался всё-таки законным, свадьбу устроили пышную, в ресторане, хоть и залезли в долги. До ресторана жених в строгом чёрном костюме и невеста в белоснежном подвенечном платье ездили по городу на машине с традиционной куклой у ветрового стекла и воздушными шарами. Молодые фотографировались на фоне здешних достопримечательностей: старинного замка, памятников основателю города Генриху Льву, Рейхсканцлеру Германской империи Бисмарку и Вождю мирового пролетариата Ленину (немцы памятник вождю революции не снесли). Фотограф запечатлел Свету и Эдика у здания ратуши, католического собора, еврейской общины и евангелической кирхи. (Сожжённую в хрустальную ночь синагогу начали восстанавливать позже с помощью властей земли, а также общин католиков и евангелистов). Немцы с удивлением наблюдали за необычной в здешних краях картиной и, разобравшись в происходящем, дружно желали молодым счастья. В качестве подружки невесты с Эдиком и Светой всюду ездила и сияющая Ева.
Света переехала к Эдику. Она навела в квартире, которую он снимал, идеальный порядок, искусно готовила, весело командовала мужем, а он охотно подчинялся. Вскоре Света забеременела. Эдик был горд и счастлив. А Моисей не мог справиться с гнетущими мыслями. Появление незаконнорожденного ребёнка в его порядочной семье, не запятнавшей себя подобным безобразием на протяжении веков, терзало душу. Как с этим смириться?..
Волновалась и Мария. Да и Эдику и Свете ситуация не казалась нормальной. И они, заручившись справкой от врача и ультразвуковой фотографией сына в утробе матери, начали обивать пороги разных чиновников. Они просили оформить брак. Немецкие чиновники (в основном – женщины) смотрели на них с удивлением, пытались успокоить, объясняли, что с регистрацией брака вообще не стоит торопиться. Вот родится ребёнок, молодые ещё раз проверят свои чувства, тогда можно и брачный контракт составить. Куда спешить?
Эдик пытался втолковать эмансипированным дамам, что в местах, из которых они приехали, полагается сначала пожениться, а уж потом заводить ребёнка. «Но ведь теперь вы живёте здесь, — возражали чиновники, — о чём беспокоиться? За здоровьем будущей мамы, если она не работает, всё равно следят врачи: страховку оплачивает учреждение отца ребёнка или социальное ведомство. Когда наступит седьмой месяц беременности, вы оба подпишите документ о пятидесяти процентной ответственности каждого за судьбу малыша. Нет проблем!
Так всё и случилось. Света заранее заказала себе отдельную палату. В палате присутствовали Мария, Эдик и Ева. Ева, глядя, как мучается Светлана, уверяла: «Нет, я рожать не буду! Половина немок детей не заводит, а счастливы! Тут одна
русская немка поучала по телевизору, по RTVi: мол, западные женщины забыли о своей биологической обязанности продолжать жизнь своей расы. Какая дичь! Биологическая обязанность! Раса! Такое только на русском кабельном канале могли допустить. На немецком — показали бы ей «расу»! У меня роль в жизни другая будет! Это уж точно!»
Наконец, Света родила здоровенького мальчика. Назвали его Исааком в честь покойного отца Моисея. Родители предпочли бы имя современное, но надо было сделать приятное деду, да и имя сына Авраама и Сарры почитают и христиане, и иудеи, и мусульмане. Вполне подходящее имя для мультикультурной Европы. Как и большинство здешних детей, Ися практически не болел. Эдика и Светлану наконец расписали. Жили они дружно. Ева старалась, как можно чаще, бывать в доме старшей сестры.
Со временем Ева становилась всё непокорнее. С отцом воевала. «Ну что это за отец! — говорила она маме. — Работу не ищет. У нас в городе вакансий нет, так поехал бы в Баварию или в Рур. И мы бы от него отдохнули. Так ведь его величество язык учить не желают. Только помыкать нами способен! И что ты с ним живёшь? Не понимаю! Разве он тебя стоит? Брала бы пример с тёти Ани. Разошлась бы! В крайнем случае, если уж тебе позарез нужно быть замужем, вышла бы за другого. А что? Я не — против! А желающих иметь такую жену будет сколько угодно! Немцы в очередь выстроятся. И красивая, и умная, и кулинарка! Они о такой только мечтать могут. Цены ты себе не знаешь. Так и не стала уважающей себя европейкой!»
Тётя Аня, которую ставила маме в пример Ева, приходилась им дальней родственницей. Приехала она в Германию с мужем Расулом, сыном Серёжей и дочкой Лялечкой. В прошлой жизни Расул был доцентом одного из Бакинских институтов. Он преподавал марксизм–ленинизм. Специалисты по марксизму-ленинизму новой Германии не требовались. И Расул начал вести занятия по русскому языку и литературе в Интерклубе. Сперва — на общественных началах, потом – за евро в час. Плата по здешним ценам мизерная. Деньги прибавляли к его пособию по безработице. Аня на Родине работала экономистом в небольшой конторе, здесь она устроилась на курсы менеджмента в Любеке. Два года она приезжала в наш город только на субботу и воскресенье. Домом, детьми занимался Расул. Внешне смену ролей в семье он воспринимал спокойно и своей Аничкой гордился.
По окончании курсов Аня нашла себе престижную, высокооплачиваемую работу. И сказала Расулу, что с ним разводится. Девочку оставит у себя, а сын пусть поживёт с отцом. Расул никак не мог смириться со случившимся. Он чувствовал себя униженным, обманутым. И страшно ревновал Аню. Хоть и тосковал по дочке и очень её любил, но отказался взять к себе на каникулы. «Чтоб Анька не могла привести мужика в дом!» — объяснял он Моисею и Марии.
Сын Расула поддерживал отца, Ева – была на стороне Ани.
— Слушай, какое дело твоему отцу, с кем будет тётя Аня? Она теперь свободная женщина и может жить с кем захочет! При чём тут он?- кипятилась Ева.
— Как ты, еврейская девочка из Азербайджана, можешь говорить такое? — возмущался Серёжа. – Мало того, что она отца бросила, она, говорят, глаз положила на своего начальника, а у него, между прочим, жена есть. Я об этом отцу не сказал. Но ведь, такой позор!
— Ну и что? – парировала Ева. – Жена – не стена, отодвинуть можно!
Идея освободить маму от отца захватила энергичную Еву всерьёз. И она разработала план. Три дня не появлялась в гимназии. Сделала так, что отец узнал о её прогулах.
Дома, как она и полагала, разразился скандал. Моисей кричал, что Мария не следит за дочерью, что он их обеих прибьёт. Ева, подначивая отца, крикнула: «Только попробуй тронуть маму!» Рассвирепевший Моисей схватил чайник и метнул его в жену. К счастью, промахнулся. Ева быстро вытолкнула Марию из квартиры и увлекла к выходу на улицу. При этом она не выпускала из рук мобильный телефон. С улицы она сразу же позвонила в полицию.
Полицейские прибыли быстро. С ними говорила Ева, ведь её немецкий был много лучше, чем у Марии. Не понимавший разговора Моисей испуганно молчал. Ева рассказала, как издевался отец над ними ещё там, на Кавказе, и как не даёт им спокойно жить здесь. Кончилось тем, что Моисею предписали уйти из дома на месяц, за это время не попадаться на глаза Еве и Марии. Иначе – тюрьма. Это предписание перевела отцу торжествующая Ева.
Моисей переселился на этот месяц к Расулу. Вечерами они, немного выпив, жаловались друг другу на судьбу и женское коварство…
А Ева, между тем, перебралась к сестре. Там она сразу отправилась в организацию, занимающуюся проблемами молодёжи. Плача, рассказала, что не спит ночи напролёт: смертельно боится отца. Ей необходимо разрешение жить в семье старшей сестры, учиться в здешней гимназии. Иначе – она руки на себя наложит! Немки – начальницы сочувствовали Еве, ужасались варварскому поведению восточных мужчин и, конечно, дали разрешение на переезд. Ева надеялась, что Мария последует за ней. Однако, после месяца отлучения Моисей, раскаявшийся и истомившийся, вернулся домой. Без Евы его жизнь с женой начала налаживаться. И Мария расставаться с ним раздумала.
Для Евы это было большим разочарованием. Но…что поделаешь? У каждого – своя голова на плечах. У неё, Евы, собственная жизнь, большие планы.
В новой гимназии она прижилась быстро. Училась неплохо, хотя дома почти не занималась. Она очень похорошела. В неполных семнадцать выглядела на все девятнадцать. Смелый, временами томный взгляд; нежные, пухлые губы; высокая грудь; волнующая мужчин походка, над которой они с подружкой Надей, немкой — переселенкой из Казахстана, немало потрудились к неудовольствию добрейшей Надиной бабушки – евангелистки.
Между тем, Эдик и Света купили фургончик, его поставили около дома. Эдик, познавший за время работы у родственников секреты восточной кухни, стал готовить на продажу шашлыки, люля-кебаб, лаваш… Утром, пока сын был в детском саду, плоды трудов Эдика продавала в основном Света, вечерами, после гимназии – Ева. Ися уже лопотал по-русски и по-немецки. При этом отвечал на том языке, на котором к нему обращались. Эдик хотел учить его и азербайджанскому, но воспитательница детского сада посоветовала не торопиться: три языка для такого крохи слишком тяжёлая нагрузка. Когда Света или Ева возвращались из фургончика домой, Ися деловито спрашивал: «Клиенты были?» Клиенты были. В основном — местные немцы, и турки.
Однажды, когда Ева уже собиралась заканчивать торговлю, появился поздний покупатель – красивый, приветливый голубоглазый мужчина, представившийся Саудом. Сначала они говорили по-немецки, но Ева легко понимала и его родной, турецкий, очень похожий на азербайджанский. Вскоре она уже знала, что Сауду тридцать четыре года, он неудачно женат, имеет троих детей. Понравился Сауд Еве с первого взгляда. От него
веяло силой и страстью. Она ощущала идущие от него волнующие токи. И ухаживал он красиво, и так пылко говорил о своих чувствах к ней, о мечте на ней жениться…
— Да, ему тридцать четыре,- говорила Ева подружке Наде, — ну и что? Зато не мальчишка! И не безработный какой-нибудь! Жену отодвинем. Один раз я видела это сокровище! Крыса в платочке. И старая. Представляешь, на лбу уже морщины есть! Дети? Мы, слава Богу, в Германии живём. Государство прокормит! А я с Саудом уеду в Турцию. Я бы хотела в Анталья. Классное, говорят, место! Сауд меня так любит, так любит! Ты не представляешь! Чуть я нахмурюсь, посмотрю на него неласково, он сразу несчастным становится. На коленях просит улыбнуться! А целует так у-по-и-тель-но! Пить — не напиться…»
Надя смотрела на подружку с восторгом и завистью, говорила, вздыхая:
— Отчаянная ты, Ева! Я б не решилась! Да и восемнадцати тебе ещё нет. Не распишут!
— Ну и что, — смеялась Ева, — сестра моя тоже не сразу расписалась, а живёт счастливо. Не боись. Мы всё продумали, распланировали.
— Вы что уже и?..
— Не-ет, когда в Турцию сбежим, другое дело.
— А как же твои родители?
— Отец, если узнает, убьёт. Поэтому и надо сбежать в Турцию.
— Мама переживать будет. У неё ведь здоровье плохое…
— Ну, что делать? Она свою жизнь устроить нормально не смогла. Так что мне — на неё ровняться? В угоду ей, свою жизнь калечить?
Об этом разговоре Надя рассказала Светлане и полиции много позже, а в ту пору, когда Ева задумывала побег, Света ни о чём не догадывалась.
Чтобы выехать в Турцию, Еве нужен был заграничный паспорт — Reisepaß . Она сказала Марии, что хочет поехать с семьёй подруги в Лондон. Не заподозрившая подвоха Мария, помогла дочке оформить документ. А Сауд, между тем, заходил в фургончик, когда там работали Светлана и Эдик. Вскоре он стал посещать их, как друг семьи. Приходил он всегда с цветами для Светы и Евы. Беседовал с Эдиком, играл с Исей. При родственниках особого внимания Еве не оказывал.
Однажды, придя домой, Света не застала сестру. Не появилась Ева и вечером. Случайно заглянув в шкаф, Света увидела пустые вешалки. Вещи Евы исчезли! Исчезла её косметика, даже лежавшие отдельно щипчики для бровей. Всю ночь Света и Эдик не спали. Света плакала, корила себя: родители доверили ей младшую сестру, а она не доглядела! Эдика вдруг обожгло воспоминание: как-то он перехватил необычные, слишком горячие взгляды, которыми обменялись Сауд и Ева. Это длилось мгновение. Затем, их лица вновь стали вежливо-дружескими. Тогда Эдик решил, что ему померещилось, и успокоился. Сейчас он счел нужным зайти к Сауду домой. Ерунда, конечно, но проверить — не помешает.
Заплаканная жена Сауда сказала, что муж исчез, нет в доме ни его документов, ни некоторых вещей…
В тот же день Эдик и Света пошли в полицию. Молодая женщина в полицейской форме расспросила их о подробностях и пожала плечами. Любовь есть любовь. Девушку не украли, не принуждали. Она ушла по своей воле. Вмешиваться в личную жизнь граждан полиция не имеет права. То, что мужчина вдвое её старше, проблема его и Евы, а не властей. Дети? Если отец будет достаточно зарабатывать, его заставят платить алименты. А пока брошенной семье поможет социальное ведомство. Искать Еву полиция отказалась.
Промучившись ещё два дня, Света решилась рассказать всё родителям. Теперь плакала и пила успокоительные таблетки не только она, но и Мария. Моисей кричал, что Ева
опозорила семью. Не хватало ещё, чтобы она принесла в подоле! Что скажут родственники в Германии и Азербайджане?!
Света нашла живущую в их городе гречанку – ясновидящую. Та долго смотрела на фотографию Евы, водила над ней рукой и в результате сказала, что девочка жива, но её посадили на иглу и продали в гарем. У Марии случился гипертонический криз, у Моисея открылась язва желудка.
Мучаясь болями, он, тем не менее, ворвался в дом к матери Сауда, грозился её убить, если она не найдёт сына и не вернёт Еву. В гневе Моисей был страшен. Напуганная женщина обратилась в полицию. Теперь в полицию вызвали Моисея. А на нём уже висело дело об агрессивном поведении в семье…
В полицейский участок отправились вчетвером: Моисей, Мария, Света и Эдик. Приняла их та женщина, которая отказалась искать Еву.
— Что Вы себе позволяете? – возмущалась она. – Бросьте свои турецкие повадки. В Берлине на прошлой неделе молодую турчанку брат зарезал! Видите ли, честь семьи опорочила, не того полюбила!
— Мы не турки, мы – евреи – пыталась возразить Света.
— Какая разница, если вы не признаёте права женщины на любовь!
— Но мы только хотим быть уверены, что Ева жива, свободна, что её не продали в рабство. Найдите её! — взмолилась Мария.
Я узнала о происходящем только через два месяца после исчезновения Евы. За это время Моисей и Мария постарели лет на десять и выглядели ужасно. Особенно сдал Моисей. Меня поразил землисто-жёлтый цвет его лица, мешки под глазами, сгорбленная спина. Он всё ещё пытался говорить о семейном позоре. А Мария твердила: «Только была бы жива и свободна!»
Света, хоть и держалась из последних сил, каждый день звонила родителям, пыталась вселить в них надежду. Я тоже старалась успокаивать, уверяла, что Ева, с её боевым характером, если и попадёт в гарем, устроит восстание женщин. А сама думала: «Если девочку и впрямь посадят на иглу, защитить себя она уже не сможет…»
Мама Сауда уверяла, что не знает, где находятся сын и девушка, но что беспокоиться нет оснований: Сауд очень любит Еву, никогда её не обидит, она им командует, а не он ею. «Сейчас они упиваются любовью и счастливы, — говорила она Марии, — а появятся, когда Еве исполнится восемнадцать, и она будет вправе распоряжаться собой. А убежали они потому, что Евочка ужасно боится отца. И есть, чего бояться! Теперь-то я это знаю!»
Моисей нашёл и дядю Сауда. Тот жил в Бремене. «Ты седой человек, — говорил Моисей, —
если бы такое случилось с твоей семнадцатилетней дочерью! Что бы ты делал? А твоя сестра на меня ещё пасть разевает!»
Через некоторое время к поискам Евы и Сауда подключился Интерпол. Мария и Светлана побывали в консульстве Турции. Там Еву даже вспомнили. «Такая видная, красивая, уверенная в себе девушка. Уехала она, конечно, по своей воле. Торопила нас с оформлением визы, говорила, что хочет отдохнуть на море.»
По данным консульства, из Турции Сауд и Ева не возвращались. «Разве, что фальшивые документы купили…» А законы по части похищения и соблазнения несовершеннолетних в Турции очень суровые. Срок тюремного заключения тем дольше, чем больше разница в возрасте мужчины и девушки. В случае Сауда, речь может идти о двенадцати годах тюрьмы!
С момента исчезновения Евы прошло пять месяцев. До её совершеннолетия оставалось четыре. Мария нашла ещё одну ясновидящую, русскую бабушку, жившую в окрестностях
Гамбурга. Та сказала, что Ева жива, беременна и счастлива. Старушка дала Марии сорок свечей, которые надо поставить за здравие Евы в храме, лучше бы — в православном в приближающийся святой праздник.
Мария воспрянула духом. К тому же, в полиции Свете, как-то между делом, сказали, что беспокоиться не надо: «Ева на правильном пути». Значения фразы никто не разъяснил, но Света решила, что полиция знает, место, где находиться Евы, но скрывает его, спасая девочку от гнева отца… Хорошо, если так. С другой стороны, инспектор полиции, явно симпатизирует решительной Еве и, возможно, хочет просто нейтрализовать её родственников…
На Крещенье Мария и Моисей решили поехать в Гамбург поставить свечи в православной церкви во здравие Евы. Накануне на Германию обрушился ураган Кирилл. Железная дорога на Берлин не работала: пути были завалены упавшими деревьями. Но дорога на Гамбург была свободна. Я видела, как Мария и Моисей выходят из дома, держась за руки, пригибаясь под порывами штормового ветра…
Света, между тем, ставила свечки в католическом соборе своего города. Она просила Эдика помолиться ещё и в мечети, но он, хоть и переживал за Еву, отказался.
Через несколько дней Марии неожиданно позвонила Ева. Рассказала, что живет в Анкаре. Сауд очень её любит. Ребёнка она не ждёт. Рано ещё. Надо закончить гимназию. Полиция ни турецкая, ни немецкая их не нашла. Они очень хотят вернуться. К тому же, Ева через шесть месяцев жизни вне Германии может потерять бессрочный вид на жительство. Но как возвращаться? Они боятся Моисея и немецкой полиции. Пусть Моисей даст слово и родственникам Сауда, и начальнику отдела, в котором Сауд работал до побега, что не будет мстить. И надо забрать из полиции заявления о пропаже Евы… И ещё, необходимо нанять адвоката. С оплатой его услуг поможет дядя Сауда.
Потом трубку взял Сауд. Он плакал, называл Марию мамой, говорил, что ноги готов ей целовать за такую дочку. Просил прощения.
Второй день Мария светиться радостью. Завтра она и Света собираются к адвокату, потом в полицию. Что ждёт их там? Шутка ли? Подключали Интерпол! «Будут большие неприятности, но что значат они по сравнению с известием, что Ева жива и счастлива», — говорит Мария. Моисей то соглашается с ней, то грозиться убить Еву и Сауда, но угрозы звучат как-то устало, неубедительно: у Моисея, кажется, уже ни на что нет сил…
