Черный каадрат

Историю эту любил рассказывать мой подвыпивший дед всем желающим и каждому новенькому, оказавшимся с нами за праздничным столом. Жил он в 30-х годах прошлого столетия в г. Витебске и работал там на красильной фабрике. Там же состоял на учете в партячейке. Любимой поговоркой у него в то время были слова: «Слушали, постановили и точка». Их он через каждые полчаса вставлял к месту и не к месту в любой ситуации. Даже в застолье каждый тост он обязательно сопровождал этими своими словами, чем на первых порах очень даже смущал новых гостей. Тут, обычно, гость, пришедший чисто повеселиться за чужой счет и, в очередной раз нацелившийся было вилкой на бутербродик с селедочкой, неожиданно вздрагивал при этих словах и всерьез некстати призадумывался: «Может ли факт посещения этого дома иметь для него какие-то последствия или обойдется на первый раз…»
Но потом все входило в свою колею… И гости все хором уже орали перед очередной рюмкой: «Слушали, постановили…» И со словами точка почему-то лезли целоваться к деду. Ну, деду это, конечно, не могло не нравиться.
У них, тогда, подрабатывал на фабрике один местный художник по фамилии Малевич. Так, пописывал объявления разные и еще кое-какую «халтуру». А времена были такие, что в ходу были обращения и господин и товарищ. Кто как считал нужным — так и обращался, прямо как сейчас. В общем, «НЭП», да и только!
Ну, и сказывал дед: «Пришлось мне как-то раз заказывать по поручению родной красильной фабрики картину у господина Малевича для оздоровления, так сказать, обстановки и просто отдохновения глаз и прочего увеселения в зале рабочей столовой.
Через некоторое время он зовет меня к себе полюбоваться ходом работы, что естественно, и говорит: «Вот тут мне надо отчетик представить в академию Художеств. Вот картина. Напиши свой отзыв на нее и подпишись. А картину потом возьмете, потому как не совсем закончена она.»
Я пишу, что господин Малевич написал картину» Черный квадрат». Квадрат, так квадрат. Картина небольшая. Да и столовая у нас маленькая. Для нее и такого квадрата хватит. Оно, конечно «пролетарский авангард» и все такое прочее. Но художнику виднее..
Ну и пишу я дальше: «Квадрат самый черный из всех, что я видел где-либо и самый квадратный. Зрелище великолепное и чудесное!» Ставлю подпись со спокойной душой: «Мастер красильной фабрики- Петров».
Проходит время. Товарищи с фабрики «бодают» и работать не дают: «Где картина? Деньги «заплочены»!
С группой товарищей идем к художнику и задаем тот же вопрос: «Где картина?» На что господин Малевич, который между тем картину отписал своим родственникам в Бобруйск на день свадьбы родной племянницы в счет свадебного подарка, сладчайшим голосом говорит: «А картина-то у него», — и показывает документик с моей подписью, а также свой указательный палец, испачканный красками направленный в мою сторону,- «вот с него и спрашивайте.»
Но тут товарищи дружно взяли мою сторону, за что им привет и детей хороших, и отвечают: » Вы господин Малевич и как еще Вас там не знаем,либо «шулерствующий профессионал», либо профессиональный шулер. Здесь написано черным по белому, что работы выполнены. А где это все великолепие, этот самый черный из всех черных и самый квадратный из всех квадратных квадратов, не сказано. Мы тоже желаем видеть это чудо природы! Вы, что, хотите нас загипнотизировать? Подсовываете вместо квадрата этот маленький белый листок совсем даже не квадратной формы. Этот номер у вас товарищ-господин Малевич не пройдет!»
Пришлось Малевичу ехать в Бобруйск выменивать картину на мешок сахара и самовар. На что после самовара впридачу, племянница со слезами радости на глазах согласилась отдать ее. Она висела у них как раз напротив кровати и по вечерам, глядя на нее, молодые дружно засыпали и просыпались иногда только от храпа друг друга, но потом опять быстро засыпали и так до утра. Утром вставали и шли на работу. И так день за днем. Стали передовиками производства. Но дети как-то не заводились. Некогда было или еще чего.
С тех самых пор картина стала висеть у нас в рабочей столовой. Не поверите, но эффект от этого был просто поразительный. В столовой стали происходить чудеса.
Парни при входе в столовую стали приглаживать волосы, обед доедать быстро и даже крошки собирали со стола, не то, чтобы грязные стаканы оставляли за собой. Женский персонал красильной фабрики тоже как-то уж очень посерьезнел, помиловиднел, стал мечтательно закатывать глаза, уводя их в сторону от квадрата, О чем- то все вздыхал о своем, о женском. И никаких семечек и «ржанья» до упада. Раньше даже со стульев падали от смеха. Было дело, да. Как-то раз в один прекрасный день Майка с разливочного цеха заявилась в столовую с табличкой на спине: «Не влезай — убьет!» И череп с костями для пущей убедительности изобразили. Ну, пошутили. Шутят у нас так.
Так у одной даже живот «скрутило» от смеха. Она наклонилась, да и брякнулась лбом об пол. Мало того. Ко всему прочему, зтот беззаботный гогот рабочего люда вызвал к тому же сотрясение деревянных «видавших виды» стен столовского барака, и мозгов поварихи Степаниды. Потому как, она вдруг ни с того ни с сего посудину с распаренными сухофруктами(черносливом и изюмом), подготовленными для компота, опрокинула не в кипевший сахарный сироп, а в кастрюлю с уже готовым борщом.
После чего ей пришлось даже срочно дать супу новое «французское» название «Блуманже».
Те, кто взял на обед обычный борщ, чувствуя себя немного ущемленным изменением в «меню», испытующе подмигивал тем, кто оказался в числе «избранных» нежданно-негаданно случившимся «поварихинским» экспериментом. Эти хоть и соблюдали на лице полную гордую невозмутимость «счастливчиков», вполне законно задавали себе да и поварихе вопрос: «А не сделается ли нам после этого «иностранного», и уже потому подозрительного блюда плохо».
Смешки по поводу веселого названия «блуманжа» и Майкиной таблички «перекатывались» по залу весь обеденный перерыв.
Но не обошлось и без положительных моментов. Так сторож Евсеич даже упрекнул: «Почаще бы ты нам «по-хранцузски»-то готовила, а то щи, да щи!» Он хотя суп и не ел, но не упустил случая подтвердить, на всякий случай, статус своей избранницы, чьи стряпня и роскошные формы «подошедшего теста» и, потому вылезавшие из-под всех наименований одежды, не давали покоя по ночам его «гастрономическим» вкусам.
Вот — до того легкомысленные были.
До чего дошло, водку даже парни перестали распивать в столовой. Раньше делали это в открытую, но после того, как появилась картина, как- то странно стало заниматься этим. Нет, самое главное- не картина странная, а водка какая- то странной стала, Попробовали разливать под столом. Все равно. Как будто затягивало вкус этой водки куда-то в квадрат. Какой же интерес пить водку безо всякого вкуса! Не при детях будь это сказано. Плюнули, решили не пить вообще. А если пить, то…… Ну, не знаю.
Но однажды к ним на фабрику по обмену опытом приехала немецкая делегация. Обменять решила свой немецкий опыт по работе на впечатления от нашей жизни. Говорят: «Впечатления-«экстремаль», просто «фантастик»! Хватят на целый год.»
Заходят тут они в столовую — и останавливаются, как вкопаные около входа. Как будто пройти дальше не решаются. Или не дают им дальше идти или их приклеили друг к другу. Потом стали «отклеиваться» и потихоньку подходить. Посмотрели картину с этой, а самое главное с обратной стороны, как, если бы там что-то могло быть. Потом тихо посовещались и говорят: «Мы есть купить, а вы «есть продавайт» эта картьина». Мы «есть заплатить вы» балшой деньги».
Мы думали недолго и решили продавать.
Ну и ладно. Зато на деньги, вырученные от продажи картины, мы большую столовую и детский сад построили. Потому как дети после этого «черного квадрата» пошли ну просто » дуром».
А в столовой другую картину повесили. На ней изображен большой и круглый «как дурак» арбуз, разделенный на 10 частей. А вокруг него всякая «нечисть» вьется: пчелы, осы, мухи- до того он красный внутри и спелый.
Заранее просим извинения у родственников художника и прочих почитателей этого произведения искусства. Все события и факты, изложенные здесь, не имеют к действительности никакого отношения.
Это просто анекдот!
А жаль!