mirlitonnades

О светлый вой на всю луну,
на всю округу городскую!
Я плюну в толчею людскую,
и в полутьму не окуну
пера, и вырастут из гама,
распада, тлена, черноты
ветхозаветные кусты,
побритые станком Оккама.

***

Высокий потолок печали камеральной
глядит надменно и побелкой сыплет.
Снег, как молочный зуб, внезапно выпал,
что свойственно погоде в нашем полушарье.
Дневной свет зыбистей и сумерки лиловей
спадают на гнедые стогны града.
Я разражаюсь пенною тирадой
в краю безмолвствующем, чуждом суесловья.
Я обращаю речь к предмету удаленья,
к испепелённой дали отстоянья.
Ты, с этой далью будучи слиянна,
чем дальше, тем (что объяснимо) вожделенней.
Жезл интроспекции направив к сердца камню,
как Моисей клюку к Синайской глыбе,
я понял : моё сердце − это рыба,
на берегу оставленная рыбаками.

***

Не мысль, но тень,
не чувство, но подобье
и образ и ещё чёрт знает что.
Мой обелиск дал крен.
На дальних подступах к загробью
быть решетом,
через которое льёт дождь,
должно быть, кто-то очень грустный.
Его невнятное искусство
меня ввергает в дрожь.

Тоска

Тебя, Тоска, я пестовал
и взращивал в горсти;
из облака отверстого,
ковша усталости
питал небесной влагою
тебя дождь голосов,
и каждый раз я вздрагивал,
их слыша горний зов.
И кровь мою томлёную
мутил густой портвейн.
На дыбе воя вздёрнул я
молчанья сыновей.
Тебя, Тоска, я вынянчил,
плащ ветра расписав
в грудь загнанными клиньями,
рекой забинтовав
брешь времени, пробитую
в глухом углу вины,
которою пропитана
вся пойма тишины.

***

Всё, что падает, всё, что высится.
Человечество сдохнет от обобщений.
Усечённая, сваленная в ком бессмыслица.
Мой голос — передовица страдальческих ощущений.

Я наблюдаю за тем, как у ночи появляется прошлое,
как время тщательно жизнь отмеряет
предметам и людям, как я задолженные,
у скуки занятые слова теряю.

***

Как людей не зови —
они все в таком далёке.
«Мы не поняты и одиноки»,
и губы криви, не криви.

Как душу в снах не полощи,
всё равно утро будет некстати.
Ночь разлеглась на моей кровати,
и дела ей нет до мужчин.

***

На излёте вновь лето. Летейской страдой
подступают ко мне промежутки растраты.
Воздуханные выси стоячей водой
пересыщены. Вихрь, как свихнувшийся ратай,
беспорядочно рыщет и сеет вражду
между целостностью и бесплодием почвы,
предуказывая направленье дождю,
и залеска прочёсывая оторочку.

В сентябре, опалённый, как дантовский лик,
лес стоит в ожиданьи филиппик пожара.
Под ногами так много распада улик.
Они птиц прочь влекут арестантской отарой.
В пылком трепете воли осенней раздор
между кожей души и душой кровоточит,
и нельзя уже пересмотреть приговор
сердца скорый, и уединенье непрочно.

***

О, бытие, творимое культурой!
О, ледяной дворец, о, своды мирозданья!
Не будь эпоха столь непросвещённой дурой,
я б погрузился в прелесть прозябанья.

А так вотще сей сумрак озаряя
мгновенной вспышкой глаз, слезьми заплывших,
я в сотый раз безмолвно укоряю
кого угодно, но не тех, кто может слышать.

О, дальний берег! О, сырая дальность смерти!
О, дождь холодный, и автобус полный!
Вот саван комфортабельный, примерьте,
есть только тяжесть мысли, вне неё не больно.

Как много достоевщины любимой
на наших обмелевших душ просторах,
мы изнутри безжалостно палимы
каким-то нагревательным прибором.

Жар рвётся, погружаясь в сон и зябкость,
полупустых, вечерних, сонных комнат,
и времени, распятого на цифрах вязкость,
сей потопляет жар, о нас не помня.

***

при слове люблю из ложбинок на твоём языке
испарялась безликая анестезия
и я радостный шёл от тебя налегке
грезя о субтропических зимах
не в изгнанья провинциях но в широте
опоясавшей глобус объятьем в раздолье
молодого вина и багрового каркадэ
на прекрасном холме белей чем Капитолий

мы бы слушали ритмы под рейвом волны
самых сказочных самых глухих барабанов
мы бы ветром раскрашивали валуны
и закат стерегли не слезая с дивана
нынче все эти мысли как плюс-квам-перфект
я брезгливо кручу колесо радиолы
Я забыт словно фантик нелюбимых конфет
я исчез для тебя словно след от укола

***

Я с презреньем гляжу, как Природа,
туалет примеряя свой блядский,
с равнодушною щедростью сноба
одаряет мир вешнею лаской.
А тебя, мой цветок, моя клумба,
без сомнений и без аттестаций
я б назначил директором клуба
или шефом кружка юных граций.

***

Октябрь уж приступил к сплошному автодафе,
и выжженные тени, длиннее наших душ,
ложатся на шоссе листами эпитафий,
и предвечерний холод пугающ и гнетущ.

Он подступает к сердцу неясною хворобой,
а солнце бьётся тщетно о мертвенность небес.
Проём окна зияет щербатою утробой,
но я спокоен – бог мой заботлив, как собес.

Он отведёт печаль, тревогу, инфлюэнцу,
закутав плоть мою в шерсть толстых покрывал.
Гори, любовь гетер, ценой в один сестерций,
гори листвой гнилой, мой скучный идеал.

Я вновь не равнодушен к поре осенних стансов.
Я выставлен наружу, а жизнь бурлит внутри.
И снова я истошно кричу тебе: «останься!», —
а про себя шепчу: «Блядь, черт тебя дери!».

Как много я таю запроданных любовей,
и к отчужденью звука, будто в мороз, прилип
язык, что вор, попавшийся на полуслове,
что княжич, промотавший ордынский свой ярлык.

***

На могилу роняя нечаянно
лепестки бездыханные снов,
ты поставила крест на отчаяньи
и на блеклом посмешище слов.
Ты поставила крест на всеведеньи
в круговерти смертей и страстей,
на врожденной позорной отметине
неулыбчивой сути вещей.
Ты устала беседовать с ангелом
и устала мечтать невпопад,
и какие-то странные факелы
над твоим полем битвы горят.
По монете на каждое веко и
слушать дрязг погребальных карет,
чуть заметную разность меж эхами,
еле слышимый треск сигарет.
По плевку на твои одиночества,
и убраться, покамест Борей.
Эти тропы едва ли истопчутся.
Вот и славно. Мой шаг всё быстрей.

***

Не то, чтобы Бродский был мрачен и скучен.
Жил как жил. Голосил. Не мешался с кучей.
Был мастак описать интерьер облезлый.
Папиросы курил. Шутил над бездной.
За словом в карман лез, как за револьвером.
Природу ругал за тесность вольера.
Был русским поэтом. Иудеем был честным.
Мерил вечность изгнанья ходулею крестной.
Обещал воротиться, но свыкся с бессмертьем,
с безземельностью, что ли, с недолголетьем.
Не вернулся, и Бог с ним, — мила нам чуждость.
А эпохам милей оборонные нужды…
Всемогущий изгой, землемер-кафкианец,
ритмомер, своедумец, заклинатель Агнцев,
напророчь мне бесславье, внеличность, гибель.
Я венец натюрморта, обломок глыбы,
подступившей к горлу времян, просторов.
Пасть зубами лязгает. Капкан ей вторит.

***

Мне горизонт напомнил берег
большого пасмурного моря,
улегшегося прямо перед
безвидной далью, за которой
нет ничего, помимо мрака,
безвыходного мореходства,
и нету братьев крикнуть: «Рака!»
и упрекнуть в площадном скотстве.
И нет тебя клепать признанья
и вслед глядеть оцепенело.
Я знаю, что я не узнаю,
не полюблю, презрев все цели,
презрев твои черты, свой голос,
размен отбросив пустяковый,
в ошметках речи вяло роясь.
Господь! Учи меня покою.

***

Данные строки суть признак любви,
коей конца нет, я думал, увы,
я ошибался, а впрочем, любовь —
это когда ты заброшен и вдов,
а потому бесконечна она,
и когда я обращаю взор на
бывшее между тобою и мной,
ставшее горечью и тишиной,
хочется выбросить тело свое
без промедлений в оконный проём.

***

Бреду по Бродникову переулку;
поодаль воздвигают дом элитный;
рояль льет звуки из окна особняка.

Дома вокруг походят на шкатулки;
мужик интеллигентный достает пол-литра
из несессера с грустью; дрожит его рука.