неорганизованный абсурд

Школа туманов. ( отрывок из дневника одного туриста)
Она уселась поудобней, сняла левый бабуш, так как он жал особенней правого из-за того, что ступни старушки были различны по длине еще с детства, положила его в баул чтоб не упустить из виду и принялась за обещанное.
Школа та, залепетались бабские губы, ссс виду была обыкновенькой. Окна широкие, забор побеленый, за ним деревца ухоженные, садовые тоже побеленные. Только вот стояла она не в деревне как следовало бы ей быт,ь а подле самой реки, можно сказать прямоххо на бреге. Что хорошо, что паводок у нас штука редкостная, а коль бы нет, затопляло бы школку ту каждую весну. А так стояла она себе спокойно и даже не проседала. Не большая такая была, один этаж всего да чердачок не высочий. Туда только один класс вместиться и мог, правда, полноценный, у нашей деревни таких классов раз в двадцать лет бывало. А штош, как первый класс собирают бывало, смотрят а всего три мальца на него претендуют и то ведь не каждому науку тянуть удается, гляди через годик другой бросит и што потом? … то директор и вымучивал школяров в самостоятельную. Приходит как то к Зойке, у нее мужик гулящий, а она нет она хорошая баба, четверо ему народила и все пацаны. Так директор говорит Зойка — тебя сынишкам скоко лет? Та отвечает-старшому двадцать, младшому два, а средним больше десяти, но меньше пятнадцати. Ага,- говорит директор, старшие десяти меня мало интересуют, они уже у нас к выпуску готовятся, мне вот младшого б осмотреть. Зойка говорит, так и так, предоставить не могу сейчас же, спит дитятя, вы говорит, загляните, в светелку, он тама сейчас. Заглядывает директор и правда, спит малец, правда обписяный, на кушетке, щеки красны. Он то нам и нужен, отвечает. С первого взгляда видно пацан, к учености годиться, способности имеются. Сколько ему говориш два? На два не схож, рослый, ему года четыре как минимум полагается, не меньше. А если постараться то и весь пяток. А от пятка до шестилетности год всего. Можно уже и в школу отдавать. Мы его даже так и запишем, как бишь его кличут? Матвейчик, он у нас мать отвечает. Вот и чудно, так и запишем, мол, Матвей, пяти лет от роду, зачислен в первый класс. Досрочно из-за уж больно не поганых данных к наукам.
Так он классы и клепал. Бывало в одном классе у детей по шесть годов различии, а то и более. Ну никто особо не возмутялся, всем вроде как было нормальным.
Ну, так а вот в той школе, што на брегу, так в нее мог крупный класс вместиться, голов за двадцать. Только вот детей там не бывало. И учителей тоже. Только одни сплошные туманы.
Бывало когда там у них учеба начинается, а это бывало не так то и часто, я подберусь низком к окошку, ничаго не видать повальный туман. Слышно тока как карандаши скрипят, видимо пишут туманчики, усердствуют.
Наши деревенские не против были той школы. Никому она таки не мешала, проулок не кому не загораживала, сама себя обслуживала и вообще была тише воды ниже травы. У них там и экзамены случались. Раз в году, в лето, как смеркать начинает, выходят туманчики себе на берег и давай по очереди выступать, отчитываться за пройденный матерьял. По одному они над речкой распластывються и давай выкамариваться. Сперва начинают густеть, потом когда совсем как молоко стают, начинают синеть, потом сереневеть, потом зеленеть, розоветь, морковинеть и так далее, а потом вообще возьмут, да начнут растворяться. Все это они делали быстренько. Минут за десять не дольше. У некоторых не получалось. Загустеют, а цвет сменить не в силах, тужатся, тужатся неа, не получается. Марасней растворяются и уходят на берег. Хнычут. Жалко их, ведь старались, учились.
Те же, которые испытания проходили, улетели через речку, туда аж. А те, кто продули, обратно в школу вертались.
Такие вот дела бывали в той школе. Сколько живу, столько там одно и тоже было, каждый год. И на столько оно всем приелось, что никакого внимание на ту школу не обращалось. Некому она не интересна. Сейчас нам уже столько каналов всяких по телевиденью провели, головы не хватает целых четыре, газеты нам присылают на почту уймища. Про такую ерунду пишут, прямо непонятно, а про школу нашу нигде не слыхать. Видимо, никому она не занятна. И так оно хорошо, что не пишут, и так оно лучше. Надо ж, где-то им обучаться, этим туманчикам.

собачьи какашки.

ПРО ХВОСТ.

Купили они как-то в сэконде хвост – с кисточкой. Не новый, но и не старый. А если его как следует высклебти пройдет за магазинный.
«Хвосты… это они обычно продаются, чтоб хвастаться» – говорила им продавщица в джинсах-бананах. И была в первую очередь не права, потому как покупатели ничего такого не собирались, а во вторую очередь груба, потому как сама оказалась прислана в отдельном мешке с Бристоля. А так сразу по ней бы никто и не сказал. И они тоже ей на это ничего не сказали, а вышли из магазина, волоча за собою покупку и пару окуней в авоське.
Оба знали еще с учебников, что иногда случаются люди, родившиеся с хвостами. Но про такое обычно помалкивают, утаивают либо вообще прикусывают язык пусть хотя бы и собственными зубами. И тут же они сделали вывод про то, что не так уж хорошо будет, если кто узнает, что и у них самих тоже есть хвост тем более один на двоих, тем более со вторых рук. Вот если бы они купили бороду или хотя бы торбочку бородавок это было бы не так страшно как хвост, чтоб из-за него прослыть хвостатыми. И может быть это стало причиной того, что с кисточкой остался укромно присыпанный пылью под скамейкой.
Прослышав об этом продавщица сама поняла, что хвосты хвостатым для смущения. И снова укатила в Бристоль – только уже не в мешке, а просто в качестве гуманитарной помощи.
А те оба после такого происшествия решили ни разу не вспоминать ничего подобного. И сильно краснели когда, заходя в штаб-квартиру своей бунтарной компании, кто-то спрашивал: «а не привели ли они хвост».
А сам хвост, если вдруг кому окажется интересным, то он не пропал даром. Пролежавши кое время под той же скамьей, он пришелся щекотным для прилегшего отдохнуть туда же именно одному немолодому водителю трамвая, который, проснувшись с дуру, нацепил его на положенное место и пошел на работу.
Тем самым трамвай его стал жутко популярен и приватизирован тем самым водителем. И много кто спешил заплатить тройную цену билетика, чтоб повидать хвостатого водителя.
Но скажу вам честно – такое бывает очень редко.

Удивительная штука.

У одного дядечки в кармашке скрывалась одна удивительная вещь. Ведь не у многих же в кармашках спрятаны удивительные вещи… у меня такой вещи, к примеру, нет. И вон у того с большими скулами тоже нет ничего подобного. А у дядечки, значит, все же имелась.
По вечерам он, усевшийся поудобней в мебели, вытаскивал сию прелесть и выклавши ее на пригоршню заботливо обсматривал, лукаво улыбаясь и пуская тонкую струйку слюны из левого края ротика. Вещь эта была стольким любопытна и ценна дяде, что он прямо и не знал куда деваться. И прятался под раковиной, уткнувшись носом в островатые как на первый взгляд колени. Возможно, ему даже было немного стыдно за ту вещь, которую он хранил в кармашке. Возможно, в другом случае все было бы иначе, только вот волнения испытываемые дяденькой заставляли его делаться худее с каждым днем.
Потому он и решил подарить ее в беспамятном состоянии своей милой девушке и раз и навсегда не вспоминать о том, что вещица это когда-то находилась у него в кармашке. Так он и сделал. А девушка хоть и была она мила с первого взгляда, была во вторую очередь одесситкой и загнала вещь по спекулятивной цене на первом рыночке. Потому что вещь эта была действительно очень интересна собой. А когда дяденька про все это дознался он превратился в злюку и разбил девушке на тот момент не такой для него и милой лобовое стекло, выломал оба каблука и прямо на проспекте задрал ей, девушке, у всех на глазах юбку.
И тут не поймешь кто прав, а кто виноват.

Ся-Ся.
(Провінціальне оповідання)

Ся-Ся була ще маленька, а вже вміла народжувати. Такого у людей немає. А Ся-Ся мала. Діточки в неї розходились великими терожами. Такі ж самі, як і вона сама. Такі ж вушка, такий же стан – довгий, самостійний й масій. Й було з того на три огірка розміру.
У пів року Ся-Ся вже вміла малювати. І тільки без натхненний дурень, що замість доброго табаку Кі нюха табак Ко, міг впізнати в її малюнках голих хлопчиків й цибульки. Бо це так і було.
Якось Ся-Ся мала у нагоді випадок, що позбавив її почуття гумору. Її крихітне масясє тільце прокусилось зубами одного насквізь. Тому Ся-сі довґенько прийшлось лікуватись самостійною медециною. Щоночі плакати й кусати собі губоньки від болючки. Кожного вечора наша небого виходила на город й цілувала сусідню коровку у ніжку, бо так вона бачила у кінострічці. На що та цнотлива приваблива тварюка соромлячись чуха деревце ріжками. А потім Ся-Ся націлувавшись увдоваль бігла до ставка й пускала по воді бульки. Маленькі й великі. Такі кругленькі наче груди, що не так вже давно відростила собі онучка бабуки Зулі. Водяні ж були не тривалі і скоренько лопались. Тому Ся-Ся, кожного разу придивлялась на груди дівчини, чекаючи що і ці скоро лопнуть.
Отак, бусц! і немає.
Ся-Ся дивувалась – качки сірі, вона цноката, хазяйський пес – в`язень візки, усі полюбляють молоко.
У Ся-Сі була власна пісенька. Співалась вона таким чином, що кожний пересічний міг схопити її з повітря, покласти до торби, а потім продати її на ярмарці.
Ся-Ся мрія стати принцесою. На великих підборах з довгою кінською косою.
І усе було б добре, і усього б було досить поки би не це. А це таке. «Облиш його», – горлянила з літньої кухні бабуляся голоса до онучки. Та де ж було почути вухами, коли усі вони зайняти були шушуканням й компліментами, самими коленами викликанні. І сіли. А скоріш налягли на бідолашну Ся два молодих тіла. Перше з яких було належало самій отій онучки, котра з бульбашками, а друге Микитькі, що з сусіднього села приїздить цукром торгувати. Бо Ся-Ся поралась у соломі, в`яжучи собі кушака і наглядаючи за малеьким випуском діточок, що грались у салки біля умивальника за клунею.
Останній раз глянула Ся-Ся на сонячний промінь, дихнула свіжого вітерця, трохи слишно пискнула й віддала Богу свою малу душу, покинувши ще тепленьке тіло лежати під спиною своєї вбивці.
Довго гука її сусідська корова, довго шукали малі діточки матусю, довго скиглили щури у сараї. Та Ся -Сі не було.
Потім, коли прийшла осінь, сіно понесли до сараю, де згодували їм бичка. А Ся-Сю так і не знайшли. Бо бичок кровно клявся, що не бачив у сіні ніякого тільця. Тому у дворі було вирішено, що Ся-Ся була відьмачкою і зовсім не померла таки.
Так воно часто бува. Люди дума про те, що треба те-се. А насправді, говць! І нема ні їх ні те-се. А що питати про тваринок! Звісно нема що!

ОДИН ГОД МОЕЙ Ж.

Она была ею. Той самой милой девушкой с большими ушами и великолепным вкусом в выборе пестрых колготок. Она шатательно двигалась по улице, громко чиркая каблуками об асфальт. Ее жалкая отжившая свое авоська предательски извещала всех о нищенской ее зарплате.
Ее я видел уже не в первый раз. И вот именно сегодня не могло случиться ничего лучше или хуже, чем снова ее встретить.
Она сделала вид, что не заметила моих новых вьетнамок, а я претворился, что я – не я, а как минимум какой-то неизвестный.
В этот день слишком много кто хотел меня видеть. И поэтому у меня невыразительно болел желудок. Притарабанив с кухни синюшку-мороженную курку, я начал играть с ней в прятки. Игра не ложилась, и потому я напялил на себя только что высохшие на батарее гольфы-аматоры, перешиваемые некогда мною с рукавов бразильского пиджака. Дело тут же пошло. И шло бы черти сколько, если бы обмороженное тельце птицы не стало таять, и она, от смущения зажмурившись, не побежала бы обратно в заморозку, костыляя и оставляя после себя неладное.
В квартире было несносно, да и не выносно жарко. Единственное место, где бы я мог на тот момент отсидеть напасть, оказалась моя кладовка. Благодаря ей я спасся от случайно залезших в мою обитань воров с косой, которые вынесли все, что им понравилось. Без стыда и совести! Подумал я на них, вытаскивая последнюю ногу из своего убежища. Помалкивай! Подумали они на меня в ответ.
Тогда мне первый раз пришло на ум, что не все так законно. И что если воры разгуливают по квартирам даже тогда, когда хозяева честно прохлаждаются в кладовках. Крадут даже мышиные норки – это непорядок.
Посему сел писать жалобу. Да настолько жалобна она вышла, что я еще две недели рыдал и валялся на кушетке, пока ко мне не прислали поздравление про начало сезона дождей, что в принципе слыло осенью. Арбузной порой, в том числе тоже. Я был по-своему рад. Погруженный в свою вечную взъерошенную среду размышлений меня проведал мой брат. В огромной ковбойской шляпе и джинсовых рукавицах. Ему было меня определенно жаль. На столько, что он задержался у меня на целый месяц. Первую неделю брат плакал про меня. Вторую – я про него. Потом мы вмести сушили под подоконником веки и чинили нашу старую, детскую, привезенную из Индии рамочку для фотографий. Брата забрала его жена. Не самая лучшая в старых (еще с тех времен!) рабочих рукавицах с целлофановыми латками.! С ней мы приветливо обозвались и расстались.
Рамочку забрать отказались. Что бы туда вставить? Думал я три недели, примеряя куски фланелевых обоев, свой старый школьный табель, старые дедыны ордена, и этикетку от той самой курицы, которая после игры в прятки до сих пор сидела в кладовке паря в тазике обмерзшие лапки. Так ничего и не подобрав особенного пришлось ее заглотить. И я лег спать от подобной неурядицы. Просыпаться мне не хотелось. Проспал зиму; даже не поиграл в снежную бабку. Да и не жалел честно говоря, так как осенью мой собственный клетник тайком закатал всю морковку и я теперь совершенно не мог лепить снежным бабкам носы.
Так бы, наверное, я б еще долго спал и не известно проснулся бы. Если как-то сам себя не разбудил, обматеривши с ног до головы и оплевавши свой подбородок.
И вот снова приперлось, махая оранжевым платочком лето. Танцующее в прозрачном красном платье, и выделывающее бедрами, ооооооооооооо!, много всяких пошлостей. Последней девкой оно заночевало в моей кровати, одарив меня всяческими даже неправдоподобными механизмами. После сего утром мы мило пили чай и беседовали о прекрасном и о вязании тоже. Так пообещали, что всего уже хватило.
Оно ушло.
После такого я еще долго штопал наволочки, и мыл окна на веранде. Так незаметно для себя самого я выперся на улицу за упавшим туда куском дуста, которым натирал оконные ручки. И тут вижу – идет. Все с той же авоськой. Та самая она. Я решил улыбаться до последнего.
– Привет!
– Привет!
– Ты знаешь, а я тебя люблю целых двадцать лет! Выпалил я ей прямо на ухо, и не нашел ничего круче, чем подарить ей клок своей новой только что выросшей шерсти.
– Спасибо! – сказала она, запихивая презент в авоську.
– Может пойдем на качелях покатаемся? – скромно, но со вкусом предложил ей мой возбужденный голос.
– Всякое может быть, – сказала она и вывалила из своей сумки целую кучу колючих вьетнамских ежиков. Я принял это как «я согласна за тебя на все! Мне больше ничего не нужно от моей старой жизни!»
До последней слюнной рыгачки мы катались с ней на бронзовой качели так долго, что я не мог даже сказать сколько. А когда, пошатываясь, мы пошли к дороге, то оказалось, что на том месте, где она выкинула ежиков вырос абсолютно сиреневый столб с лазерной лампой. А, может, конечно, и нет, может, нам все это показалось.
Мы шли, крепко держась за карманы друг у друга и жутко нравились. Пока мы нашли куда прийти она сломала оба каблука. И я донес ее на шее.
Я действительно ее любил. И теперь даже старая мертвая курица отошла далеко на другой план. Мы читали вместе газетные утки, а иногда они несли нам яйца и пачкали подушки речной ряской. Мыли в одном тазу ноги, и растили общих кастрюльных рыбок. Я больше не думал на кого-то обзываться, а она знала, что действительно может выбирать чудные пестрые колготки.

КОРОТЫШКИ.

Беспяточный возраст.

Беспяточный возраст – это такой возраст, когда ты еще не успел натоптать себе твердых подошв. Лаптики у тебя нежные и морщатся от купания. С них даже можно брать анализы крови. Только этого никто не делает.
Беспяточный возраст невелик, так как в этом возрасте не велик и ты сам. И пятки собственно тебе не так уж и надобны в быту.
Так что не огорчайся, если твои пятки еще гладки и больно тебе ступать на кухонный пол с крошками. Обещаю тебе честно, честно не успеешь ты первый раз рыкнуть, как пятки твои уже будут пяточными. Кроме того, их придется тереть о пемзу. А когда они будут чесаться, очень сложно будет уважить чесалку, потому как кожа будет очень тверда и мозолиста.
Вот я уже и не помню себя, когда у меня были такие гладенькие пятки как у тебя возможно сейчас. На такие вещи в беспяточном возрасте обращаем мало внимания. Намного больше интересен тебе нос и его содержащее, кошачьи хвосты и что прячется под столом. Поэтому пятки (чаще всего голые) торчат из-под стола. И какие они тебе совершенно не интересно.

Рыба.

Его первое слово было «рыба». Родители долго глазели на него и не могли понять – почему именно «рыба». Не книга, не уши, не каблуки, а именно чертова «рыба».
Все решили, что ребенок будет в будущем рыбаком, и уже начали его за это журить.
Только вот кроме этого слова малыш больше ничего не произносил. Ни словечка.

Хмуриться.

Когда человек злиться – он хмурит брови. А если он не умеет хмурить две брови сразу, он хмурит по одной за раз. Так у него возможно будет выходить лучше. Бывают девушки, встречаются, они вообще никогда не смогут похмурить бровь. Так как давно уже их повыщипывали. А бывают, встречаются парни, которые и рады были хмурить, но им от этого больно становиться, так как одна, а бывает сразу и вторая бровь разбита в неравном, а то и в равном сражении. Некоторые дедушки тоже не смогут стать хмурее, чем являются. Потому что, за всю жизнь столько нахмурили своих бровей, что теперь из-за морщин таких и не поймешь, хмурятся они или нет.

Ніс.

В мене є такі ось маленькі окулярочки, то я їх навіть не можу насунути собі на носа. А ніс в мене взагалі то скажу великий. Огецький я б сказав. Дехто каже що вісім птахів може зупинитися на ньому й перепочити. Але це не зовсім так.
Якось Гоголь мені сказав, що кожна цікава людина по-перше повинна мати видатний ніс, а потім вже все інше. Буцімто все на світі, якщо ти хочеш це мати спершу треба винюхати, зрозуміти а потім вже хапати. І яко ніс величний, то ж воно скоріше винюхається. Але годі то про Гоголя. Гоголь таке не любить щоб про нього довго балакали запросто. Та й прав – «кому яка справа, хто поет, а хто – невідомо хто!». Це дідуся Мамонова репліка, не моя. Хоча й ніс у нього свійський та все одно діду він нівроку. Каже що нехай він (Мамонов) краще буде потойбічним, аніж горбатим. І я у нього покладаюсь. Бо є такі люди, котрі ніколи у житті не стануть фотографуватися з кукурудзяними паличками у носі. А є такі, які фотографуються! (Якийсь онанізм). Принаймні мені таких фотокарток за штук п’ять–десять вже трапилось. І це не добрий знак, коли людина самовільно так ото з кукурудзяними у носі клапається, а ще потім цим ще кічиться. Від такої людини чекай недоброго. Тому іноді краще переглянути фотоальбома раніше ніж потім, коли буде вже запізно.
Так ото окуляри ті, котрі малі для мого носу я не ношу. Не хочу щоб ніс мій виглядав при цьому скривджений. Бо він огецький і заслуговує на всю до нього повагу. Взагалі, якщо люди більш будуть поважати свої носи, тим буде ліпше. Бо ніс це така штука, котра себе у любий раз як проявить, тоді очікуй….

Жменька неприятностей.

Сегодня меня уже кто-то успел превратить в Мата Хари. Кому это было надобно, мне было совершенно не ясно.
На длинных гладеньких ножках в сетчатых колготках обтянутых на коленях аджиками я плелся прознать, как там поживала в бутылечке моя маленькая рыбешка. В коридоре было холодно, и пар со рта посему делался розоватым. За стенкой слышалась старая народная музыка, и в зеркале, вместо своего отражения, я увидал молодого еще Гайя Ричи в шаденовом шарфе. Возле рыбоньки, слегка нагнувши голову, стояла умершая две недели назад моя соседка по площадке. Маленькая девочка в розовом платьечке. Она не сказала мне ни слова. Просто накормила рыбку и улетела в отдушину, пожурив меня пальцем за то, что я плохо обращаюсь со своим питомцем. Питомец же приобрел солнечные очки и протирал плавниками стекла матеря меня по рыбъячи – пузырьками.
Удачной идеей возник у меня в голове завтрак, как надежда на избавления от недуга. Новые неизученные женские руки умело взбивали яичницу, а глаза нацеливали «на глаз» на кончике ножа соду для пышности завтрака. Вчера все было намного проще, и сегодня предстоял бы для меня критически ответственный день в филармонии. К нему я был готов еще позавчера. Но вот теперь с девичьей внешностью, а тем более настолько ого-гой не мог бы себе представить что-нибудь в этом духе.
В спешке глянул я на часы. Время там невозможно было разобрать. Чтоб объяснить понятнее и как можно проще, я скажу, что они показывали совсем не часы вовсе. За стеком на циферблате, где вместо стрелочек были разбросанные пальмовые листья умело выкаблучивал чечетку голый пьяный тореадор с горошинами в зажатом кулачке. Я поаплодировал танцору – на что тот, смастерив из веток пальмы себе юбочку, намеренно падал со спины на живот, чтоб рассмешить меня еще больше. Это уже позже я заметил, что погода за окном меняется через каждые две секунды. То есть по календарю, что особенно меня порадовало, так как закономерность и логичность хоть чего-то сохранялось. Дерево под окном едва успевало распустить листья, потом зазолотить и расстаться с ними, чтоб через две секунды обзавестись новыми.
Я встал и вышел из кухни. Следом за мной последовала грязная посуда, пачкая ковер, и устроилась верхом на моем телеке. Мне думалось о том, как же быть дальше. Причем мои мысли дублировались пробегающей строкой по потолку. Теоретически, я мог, конечно, объяснить подобное случившееся ссылаясь на галлюцинации или же на черный день. Но это было совершенно не так.
«…не так……….не так………..не так», заглючились мои мысли на потолке одинаковыми повторами, а затем стали терять краску, скорее всего она просто закончилась и вместо дум мне был показан короткометражным фильмом с участием знаменитого негра, чье имя я не как не могу запомнить. После сеанса я уже мог ожидать даже самое, что ни на есть, пугливое, и оно само бы уже таковым отнюдь бы не являлось. То есть не наводило страх и ужас, а воспринималось довольно спокойно, кроме только моей прабабки, которая сидела в углу комнаты и штопала мне рубашку.
Во избежание дальнейших перемен, я решил задремать на диване, укрываясь с головой огромным махровым полотенцем.
Сколько я находился во сне я и понятия не имел. Час-два или пару дней. Я все еще был Мата Хари, от чего мне уже становилось легче. Под моим ковром кто-то спал. Я решил не заглядывать туда. А одна стена была обклеена яичной скорлупой чудным орнаментом. В кармане куртки зазвонил телефон.
– Алло.
– Алло. Мне нужен Мата Хари.
– Это я, а что?
– Вы уверены?
– Нет. Я не уверен сегодня ни в чем, кроме того, что в моем зубе застрял кусочек специи, и голый тореадор в часах уже разучивает партию Жозель.
– Тогда ясно. Вы мне и нужны.
– Зачем?
– А вы сами подумайте, зачем это мне такой сдались?
– Не знаю. Это же вы мне позвонили?
– А это еще нужно разобраться. У вас есть доказательства?
– Нет! И настроения нет у меня с вами общаться. Извините, до свиданья.
В трубке пошли гудки.
За то время как я спал оказалось здорово прибавил не один килограмм. И одежда мне жала. Я разделся и меня сразу же обсели зеленные бабочки, чтоб стоявший у двери чудак с апельсиновой кожурой на голове не застеснялся.
Он же протянул мне книгу. Она была очень тяжелая весом и называлась так:
«Наперсники и убийцы музыки фраз» –
и я принялся (лась) за чтение:

…поиски такого человека, у которого было бы, по крайней мере, две возможности испытать жесть. Выйти из ситуации, чтобы после купить или просто-напросто одолжить альбом с нотами казалось неубедительным. Точно также как если бы эхо, слышимое на расстоянии нескольких километров вчера, уже завтра, похищенное тем же неубедительным мотором поглощения звука или, к примеру, всего-навсего встречным ветром, теряло силу буквально через метров сто (это фактор колокола). Какого?
Какого? Какого? Синего Колокола. С медной горчинкой. И гул тишины. И пение «Все в лимонах в этом мире» самого Томаса Гауди, наперсника музыки фраз…

Читал я долго, и чем больше я это делал, тем больше страниц не было прочитанными. Они складывались у меня под ногами. Но все-таки неизвестным для меня образом, который не поддавался анализу и здравому смыслу, вопреки тому, что с каждой прочитанной страницей появлялись еще пару непрочитанных, я все же закончил чтение книги и направился выпить глоток водки на кухню. Там уже пьянствовали пятеро шахтеров и грызли мои дощечки для резки. Я сел под столом и начал горько плакать. Когда же это закончится? – повторял я с каждым разом все громче и громче. Когда? Когда? Когггггггггддддддддддааааааа?
– Да никогда, – ответил мне шахтер, ткнувши меня огурцом в ухо.
– Почему? – не унимался я.
– Просто не стоит оно этого. Живи и удивляйся. Что тебе еще нужно. Все так и живут, уже давно, и, заходясь женским хохотом, шахтер нырнул в бутылку стоящего на столе алкоголя.
Там он был схож на обычного помидорчика. И его вскоре съели. А я же понял, что не так уж все плохо. И когда это все закончится, я больше не когда не буду ничему удивляться. Нажарю картошки, приглашу любимых друзей и все им об этом раскажу за бутылочкой пива. А пока я пошел искать водолазный костюм, так как на мою квартиру надвигалась огромная грозовая тучка.

Из дневника одного мужчины.

И так, трудно будет сказать его точные размеры. Быть, возможно, что был он несколько маловат, либо напротив выш за меня. Был он ребенком или был он зрел, либо юн, не знаю. Но то, что пузат был он, так это точняк. Как только мне бывалось прихаживать к нему, он надувался в шеках и брюшке, скрещивал руки сзади и косолапа пружинесто вышагивал то туда то сюда, больше шагать ему было некуда. Только вперед и назад.

Так, гулялось мне в вечер довольно и сыто. Наивных старушек встречались улыбки, они ведь знакомы мне еще с детства. И пасмурных туч настроение, в небе не портили милой картины вечерней моей. Трусливая пудель услужливо велять согласилась хвостом, как только приняла врученье от меня- шмат слойки с печенкой а вскоре удерла к хозяйке раззяве, которая трепясь с незнакомцем, намного постарше, пачкала грязным мусорным ведром, уже опрокинутым в мусорный бак, мамой и пахучим порошком стрианные бежевые колготки. Тащили в раках приходящие в домы, с работы, с учебы, с халтуры или еще от куда-то, кульки целофанные с хлебом и маслом, что чаще, и с разного рода бумагами, книгами, стопками разных докум, что реже. Средь них мне встречались довольно вальяжны, довольно усталы, довольно не в шутку приболевшие, гулялось как и мне, инфекция в городе очень дурная. Ухмылялась она и посмеивалась.
Так вот, и чтоб оказаться для себя любопытным, забресть угодилось мне в роен изучаемый ранее вдоволь, но в данный момент позабытый слегка. И вот в моей длани булькает теплый немного и сладкий газированный н. и я иду просто так, без смысла вперед глотая н. и думая в меру своих настроений о чем-то совсем пустяковом. Наткнувшись на речку, внизу растеканной, и понимая о том, что теперь мне придеться идти скорей всего в низ, чтоб не скатиться кубарем к брегу, пришлось повернуть мне, немножечко криво, к закату, там были какие-то странные развалины. Возможно, несостоявшаяся стройка, или наоборот что-то рушить собрались, но почему то потом позабыли, теперь там местность была не приглядна, и капельку мерзка. Туда мне идти. А чтоб не описывать долго то место, скажу, что оно не заслужит деталь.

Там мне он и встретился. Забравшись на полуразваленную стену, рядом с которой стояла еще одна такая стена, когда солнце уже почти опустилось, внизу этих стен уже было достаточно темно, и не видным было что там, творилось. А интересно было и любопытно. Когда же стало смеркать, и уже показалось мне все это пребывание оплошным, стало быть, пара возвращаться домой. Зашвырнув оставшуюся от газированного бутылку поодаль, пришлось спускаться к низу. И только был сделан первый спалзок, как с низу раздался какой то шуршок. Сделалось мне как то не по себе. Когда же моя голова опустилась к слышимому, чтоб глянуть, там уже что-то зажглось и засветилась. Свет, похожий был на такой, который выдаеться от зажженной спички, не шибкий.

Это был он. Тем разом он вышел для того, чтоб подпалить камыш для отпугивания комарья, довольно живенького в том месте. Когда он увидел меня, сделал абсолютный вид будто меня не заметил, надулся и важно прошелся из стороны в сторону, больше ходить ему было некуда так как ущелье было особенно узким.

У меня получилось очень не выразительно крикнуть ему «ктоооо там?». На что он ничего не ответил, поднял голову к верху ко мне, насупился, порастовлял по бокам руки, пыхнул, пришурил один глаз и вдруг неожиданно так, совершенно прекрасно, улыбнулся и замахал мне ручками.

Так мы стали видеться часто. К вечеру я к нему, и мы подолгу гляделись друг на друга. Как только он меня видел, сперва он важничал, надувался а потом начинал махать мне руками и улыбаться. Видимо мое навещание, нравилось ему чрезмерно. Когда мы стали быть знакомы хорошо, он вдруг к моей неожиданности кинул мне камешек и быстро убежал в темноту ущелья. На камешке этом была записка. Странно, он умел писать.

« в следущий рас, можно принесть мне что-то для игры». Такое вот там было написано.

Для игры мною было выбраны, песочные часы, фонарик, мяч-прыгунчик и водяной пистолет.

Он долго не выходил когда мною были принесены одарки. Стеснялся наверно.
Из всего этого моему другу подошли только часы. Он их разбил и тоненькой тропинкой рассыпал песочек по своей тропинке.

Мы с ним не разу не говорили. Может потому, мы виделись так часто. Но мы часто смеялись, это факт.

Один раз он не захотел ко мне выйти. Незнаю что у него приключилось, только на следующий день он долго извенялся и явно чувствовал себя виновником.
В тот вечер, дома у меня почему-то прямо на столовом столе лежала старая, еще доревалюционная отрытка. Что на ней было написано, нескажу, тобыло вышкаребанно, виден был только рисунок, синий слон на красных шарах взлетевший под купал цирка, держа их хоботом, одетый в полосатые подштанники. У слона были очень выразительные веселейшие глаза.

Почему мной никому небыло про него рассказано? Потому, что он наверное не хотел видеть еще кого-то. По всей видимосте, меня ему было выше крыши.

Один раз мне стало понятно, что он, кушает мух. Но мною был сделан такой вид, будто бы я такое не знаю. Ха-ха!

Инфекция, гулющая тем летом по городу, нечаянно прилипла и ко мне. Посему три дня сталось во мне находиться температура больше тридцати девяти. Так, мой ущельный друг остался без моего внимания. Но как только температура спала, моя, была уже на улице и неслась к развалинам.

Когда моя голова опустилась в ущелье, света некто не зажег. Вот как. Думаю, обиделся. Когда мой фонарик сам посветил в щель, свет наткнулся на камни. Ущелье полностью было засыпано камнями. От куда они взялись? Казалось они были там всегда. А он? Незнаю…

Больше мы не виделись. А развалины эти вскоре окончательно развалили, и на этом месте построили новый красивучий район. А через много лет, он вдруг мне преснился. У него были бусы из мух, арядная пышная юбка а рядом с ним стоял точно такой же как он, только раза в три меньше. Он взял малыша на руки и протянул его мне. Показал так сказать, похвастался. Наверно это был его ребенок. Они вместе посмеялись, закурили саломку, хотя нет, он сам закурил две саломки, одну оставил себе а другую отдал малютке. После они покланились надули брюхи и покасолапели куда-то неизвестно. Синхронно в одну ногу.

Классики.
Если вы действительно уважаете писателей, особенно классиков, и рады им в любое ваше время, то вы обязательно будете относиться к ним с великолепнейшим добротным уважением и без капли иронических заблуждений.
Так вот если вдруг у вас заимелся который нибудь классик, пусть даже будет он гипсовым либо мраморным бюстом, антимония, вам по крупнейшему свезло. Так, если вы действительно уважаете писателей вы станните, относиться к своему гостю с аршинным почтением. И нивкоем разе не позволите себе пусть крохотное, но все же надругательство над великим.
Вот, к примеру нашему дому выпала огромная честь приютить небольшого Николая Васильевича. Размерами своими не большим как с 27 сантиметров. Живет он у нас на одной из трех дикоративных полок расположенных на стенке по диагонали с верху к низу. На самой высшей размещены пятеро томиков Жюль Ромена, обтянутых тканью голубого цвета, на нижней пес верталет и шкатулочка с диковенными музыкальными шариками. А вот таки на центральном высотиться сам Николай Васильевич.
Вернемся к почетанию и признательному уважению к великим. Никогда не позваляйте себе тряпкой стирать с них пыль. Это верх безграмотности. Я никогда себе такого не позволяю. Когда вдруг замечу я что пыль начала осваиваться на бюсте гениального писателя. Бигу за мужским шампунем и аккуратно, чтоб вода не попала ему в глаза мою Николаю голову, а после окуратиски обмакиваю ее, все остальное тело приходиться очищать щеткой. Вот такое вот уважение к талантливым людям. Думаеться мне, были бы они рады.. хотя за Николая Васильевича не ручаюсь.

Очень выгоднвя кошка.
У моей соседки есть очень выгодная кошка! Уведомляю, что самые выгодные кошки- белые кошки! Почему спросите? Потому, что они как белый лист! Вот, например у той же опять моей соседки имеется в гардеробе замечательнейшее ягодное платьишко, цвета спелого крыжовника. Казалось бы, с таким цветом не каждая сумочка будет смотреться, а вот белая кошка будет. Моя соседка, когда вот оденет свое это крыжовнечное, кошку под мышку и поверти глаз не отведешь. Не одного мужа она таким вот финтом заинтересовала. Кошка прямо в тон к платечку! Ведь на антресолях моей соседки есть полное собрание всех возможных пищевых красителей, которые всегда готовы выкрасить кошарика соседского в любой цвет.
От туда и вывод, что белые кошки, это вам не цветастые, которые выкраске не подлежат, и несчастным их ладеляцам приходиться привыкать к тому цвету, которым одарила природа хвостатого. с белой кошкой вы можете варьировать как угодно! Подбирая любой оттенок, любой цвет своему блахоносцу. Вот как.

Старина О.

Этим утром я был хмур как жук. А может жук был хмур как я, уже не помню. Мне давило все, что умело это делать. Комнатные тапки, вставные челюсти, и даже случайно забытая хирургом пепельница в желудке. Только потом, я понял, что прибавил за ночь не на один фунт.
На балконе я встретился со случайно влетевшим озорным О.. который не давал понять ни цель, ни предмет столь раннего визита. по всему его виду можно было судить что он опаздывает на карнавал. Небо было неописуемо простым. Компактным, и любящим меня одного. Такого природного и нужного. Как все хорошие по утрам люди. Мои соседи уже проснулись, по их взглядам можно было легко вычеслить что, онинамеривались учудить что то чересчур интимное. Пока сосед находил в справочнике «молодого Мичуринеца» удачную позу, для общей хохмы, я снова превратил соседку в девственницу, нажарил семяк, уселся поудобней и стал ждать что же будет дальше? Короче одним словом они оба были удивлены. Позавтракавши, пообедав и на всякий раз еще и поужинав, я дал себе обещание прийти сегодня в ЗАГС и забрать давно позабытое мной и моей невестой заявление. Спускаясь по лестнице меня сшибало с ног то, какими сногсшибательными матами покрывала соседка Мичурина и всю его молодость. ЗАГС находился через дорогу, но я решил пойти самым длинным путем какой только мог придумать мой разбушевавшийся мозг. Огибая лесные болота и дремая на опушках я строил глазки одной миловидной белочке с пышными бедрами. Балконного О. мне явно уже не доставало. Он же проходил мимо, ловя бабочек дырявым сочком, чтоб не повредить их напыление, собирал нрибы и глуммился над бедалагами оленями выглядывая из под кустов. И белка в этом мне не как бы не помогла. А если честно то и не старалась. Для житейского разнообразия, я выдумал себе взрывчатку которая оторвала мне ноги и следующий кусок лесса я играл в Матросова пожирая на пути шишки. Дойдя через месяц до своего города, хромой (так как ноги были новые и не оббеганные) я бросил в окно своей невесты припасенную шишку, желая похвастаться тем что, наконец выбрал времечко на ЗАГС. И надеясь на то, что она допрет что, если у меня есть время на забирание заявления, то на чашечку чая и на случайный О. у меня точно найдется. Но она не выглянула, но явно подглянула из соседнего окна в спортивном плавательном купальнике.
Заявление я решил не забирать, а просто его украсть. Поводом чего, я решил посадить себя на двое суток в тюрьму.
Так закончился мой отпуск. И рабочая среда погрузила меня в тесные объятия моей секретарши, которая подкинула мне мой честный, долгожданный О.. в робочей форме и почему то с набором разноцветных, атласных ошейничков.
И вот снова начались будни. Балконы, соседи, жмучие тапки, вставные челюсти и несравненная невестоспособная дорогая. постипенно я пришел к выводу и просто, наверное по человечески понял на сколько я стал стар и жалок. Моя невеста до сих пор ждала моего тридцать шестого приглашения в ЗАГС. Старая белка до все еще таскала мне под окна лесные орешки, а пепельница в желудке превратилась в золотую.
По радио обьявили что мне пора уже и честь знать.
Всю ночь я считал звезды и гулял по ночному городу на старом прибежавшем ко мне с пустыни верблюде, мочил в молочной луже ноги, и с ног до головы запачкался в фруктовом мороженном. Я был слишком стар и нежен. Утром я решил проснуться у себя в комнате предварительно ее убрав.
Перед смертью приволок к себе свою невесту. Она меня простила. А я подарил ей все то о чем она мечтала, и отправил ее домой. Потом вышел на болкон. Попарил ноги, после вчерашних ночных похождений у меня появился насморк.
Снова небо было неописуемо простым и любило меня. Наверное оно будет всегда. Как и старик О.. только уже без меня. Я сделал мой этаж на столько высоким чтоб умереть не долетевши на землю. Где меня уже ждал выпилянный еще мною малым замечательный гроб с милой вышитой подушечкой, перышком в который я должен был приземлиться под вспышки папараций. На последок, подарил всем людям моего города по пачки апельсинового сока, и спрыгнул. В это время весь город успел со мной попращаться, даже О. в траурном пиджаке на босу грудь не остался без визита. но тогда мне точно уже было не до него.

Про очереди.
В очереди всегда можно найти для себя подходящее местечко. Это точно уж. Найти пристанище и разместиться в ней, стать на некоторое время своим и даже влиться в общее настроение. Тебе может даже и рады будут, какие не будь из тех, из передних. Хотя виду подавать не станут. В их глазах ты аутсайдер. Это точно уж. Но говорить они скорее будут с тобой, чем с тем вот негодником который вымудрился прийти раньше него, и чем заставляет теперь его, присоеденившегося чуточку попоже валандаться в ожидании. В полуобороте он может кинуть тебе с барского как говорться плечика пару своих не затейливых умазаключений по поводу ситуаций в которой все вы в это время находитесь. Твоей задачей станет не особо то и выерзиться, просто согласиться кивнув. Не он же аутсайдер? А те кто после тебя пристанут и всматриваться станут в лица уже кое выстаявших чтоб обнаружить в них знакомого или наоборот с опаской проглядывать каждого очередца чтоб не углядеть в нем того же любого знакомого, правда, а вдруг тому пришедшему новому стыдно за то, что он стоит в этой очереди, еще ведь не известно что это за очередь вдруг какая-то стыдная очередь?
Так вот если и впрямь очередь эта окажеться стыдной очередью, ситуация будет немного другой. Очень стеснительной какой то. И в ней мало кто будет заводить деалоги, пряча в пушок нос свой. Если же напротив очередь окажеться достойной, и даже очень. Это отнюдь не значит, что и толпятся в ней так же достойные, потому как в опаске, что какая ни будь сволочь может нахально пролезть вперед, каждый участник действия будет хорошо изучен и случайно может быть даже слегка обматерен если вдруг внешность его не достаточно выдающаяся и была не запомнившаяся соседними.
Еще очереди бывают нейтральными. Не положительными и не отрицательными, магазинными. Еще бывают обидными, это когда тебе не понятно зачем ее нужно стоять, толку никакого а стоять заставляют, скажем очередь за размытой не четкой печатью. Снова еще очередь может быть безнадежной, эта такой в которой тебе все равно не выстоять сегодня но ты как пудель под супермаркетом стоишь и ждешь, только пудель известно что ждет, хозяйку, которая скорей всего прикупила ему триста грамм копченой, а ты просто так столбуешся, и копченой тебе некто не принесет. Вобщем очереди это целая наука. И если ты имеешь восхитительную наглость тебе они не почем. Ведь стояние в чесных рядах это не закон. А лишь дело совести, и скажу честно за влезание вперед, или прохождение через очередские муки по блату с ветерком в тюрьму еше никого не садили. Это точно уж.

П.
Когда я был еще полухвостый, мне вдруг кто-то сказал что Пушкин негр. Нууууууу, началось тогда. Как это? Сам великая Пушка? Пушище всех времен и народов оказался не таким как следывало ему быть.
Долго я отходил от этакой новости. Представлял себе как это его щупленькие, гаденькие смуглявые пальцы чиркали по белой бумаге, в ярчайшем контрастном сочетании белезны тетради с шоколадностью пальцев. В понимание подобного явления я заглатывался в свои мысли на столько глубоко, что уже по чучуть начал бояться этого негодника, представляя его пишущего свои писульки в темноте под свечку голого и мышцатого, где его не видно, а лишь только белки глаз выделяются. И то прерывисто. (не странно что он любил помаргивать) а в эти минуты мне даже началось казаться будто он и не верхними веками подмаргивает а нижнеми. От чего мне стало страшнее страшного и я поьлпал на кухню подакучать матери своими рассуждении о П и просьбами про блинчики.
Пока же я шел по темному коридору, ОПАСАЯСЬ НАТОЛКНУТЬСЯ в каком либо углу на него, вдруг вижу – а у меня с чего не возьмись пятки светиться начали. «От удевления» обьяснил мне папа. И вдруг свет во всем доме вырубают. А у меня козырное дело! Пятки всю квартиру освещают. Этим то я и помог маме доготовить ужин. А к утру пяточки погасли, резко погасли, я же думал они это сделают куда медленее.
Больше они у меня не светили. Папа иной раз пробывал ради интереса доказать мне что Кнут Гамсунг тепанша, но нет, не тот лимон! Абсолютно не пахнет синсациями.

Посылка.

Стайка жирных соседских пельмень пролетала мимо моего окна забрызгивая его жиром. И куда же это они с утра по — раньше выбрались? Одна самая маленькая из них была немного дырявая и потому без мяса. Порывы воздуха надували ее и она, обгоняла всю стаю голося и пыхая. Наверное, они убежали прямо со стола, так как тащили за собой одну вареную курячую ножку, три сырые макаронины и один фаршированный перец. Ох.
Прежде всего, это было утро. Попахивающее овсяной ленью, заспанными глазами и домашними пижамами. Брыньк, брыньк брынькало радио. Я выногтил из уха немного птичьего помета и застрявшую душку чтоб слышно стало получше. Пора оказалась нестись на роботу. ( О, проныра читатель, не заподозри в слове « понесся» неладный смысл. Не вздумай о куриных несениях яиц. Ибо признаюсь честно, снесся я всего один раз, и то это было в раннем детстве, когда я был здоров и родители мои тоже вместе с заблудшим псом Тигром.)
Далее в трамвае. В трамвае было душно и пахло сырыми бомжами.
Я бегал от компостера к компостеру собирая в кулачек маленькие кругленькие бумажечки от прокомпостированных талончиков. Которые из них были белыми я оставлял, а те которые имели на своем тельце буковку или циферку или капочку или палочку или загогулю я незаметно для пассажиров украдкой съедал. Так было и в этот раз. И два и три. И возможно было бы и четыре. И всем бы было мне скучно описывать вам мою повседневность отрывая вас сами знаете от чего пусть даже не совсем важного, если бы не один факт. Который и произошел после того, как я вышел с трамвая и обычным своим телемпанием тронулся туда, на работу.. Вдруг приметалось мне, что у меня под мышкой лежит посылка. В принципе была она сестрой обычных посылок и ничем не хотела выигрывать у них, чем то таким, что помогло бы ей выделиться и утвердиться в моих веждах. Проведя краткую экспертизу, вынюхивая и разширушивая этакую цяцю, окончательным ришением стала общенательная оторопь. К чувствам же меня возвратил подзатыльник который поддал мне проезжающий дядька на роликовых коньках. Это была явная опасность, открывать посылку, которая неизвестно чья, неизвестно кому была адресована, неизвестно зачем и почему оказалась у меня под мышкой. Поэтому она была спрятана в близкоростущий куст, приплевана, и как все заплеванное одиноко.
Но ага. Пройдя квартал снова почувствовал я, что что-то лежит у меня за шиворотом. Нормальный читатель уже наверно брезгливо скривил свой нос, разочаровавшись в примитиве и легкопредсказуемости моего повествования. Но не могу же я упустить хоть малейшую деталь моего происшествия. Так вот, конечно же за шиворотом моего свитера снова лежала та самая что ни наесть посылка. а на крыше обгоняющего меня трамвая сидели два пушистых котенка, которые растянули небольшой плакат на котором было написано «Арарат, немедленно открой посылку.» во избежании других небылиц, мне пришлось повиноваться.
Присевши на корточки бабули торгующей семками и цигарками, я начал розкалупывать короб. Это заняло у меня похвальные пол часа. И вот, оторвав крышку я увидел под ней бумажный сверток в котором лежало совершенно недавно надгрызенное яблоко, на котором аккуратным почерком было выведено « Арарат, извини, но мне придется превратить тебя в …» и именно в то, во что хотели меня превратить было отгрызано. Я упал на землю и горько заплакал. Как же так! Как же в конце концов этак! Я был раздавлен, розплющен, разнечтожен и разпрекрасен. Бил кулаком о землю вырывал из носа волосы и глотал слезы в вперемешку с приготовленным обеденным бутербродом.
Потом от бессилия я уснул свернувшись небольшим симпотичным калачиком. И бабуся которая все еще продолжала торговать своим добром накрыла меня салфеткой. Мне снилась стайка пельменей, и та которая была пустая, кричала мне в окно « еге – ге! Кетчупа, кетчупа! Намажьте его кетчупом! Он безвкусен!».. потом снились лесничие, они сушили на оленьих рогах свои подштанники, и курили ландыши. Снились пожеванные жвачки и черные глаза Schnittke. Я гулял в костюме дельфина по широкому полю и пускал безвозвратно летающих малиновых змеев. А когда проснулся я уже был превращен.
Наверно я так никогда и не узнаю кто послал мне эту посылку или кто надгрыз мое яблоко. умел ли я оборачивать свою голову на 360 градусов. Возможно тайна кроется в другом. Возможно я вовсе и не хотел бы быть прежним или теперешним если попробовал когда-нибудь быть кем-нибудь еще. Или знал бы, что когда нибудь буду самим собой, именно тем кем мне положено быть.
Ку! Ку-ро! Ку-ро! И с этим нам никогда ничего не поделаешь. И обижаться мне не накого, кроме как на раззяву соседку которая не прочно слепила ту самую пельмешку, которая некогда пролетала мимо моего окна, расклеенная без начинки.
Я стараюсь все реже. И надеюсь что когда ни будь я снова проснусь кем то другим. Кем то более или может быть менее. А сегодня хорошее солнышко. И я знаете чем то на него похож. По крайней мере формой. И сегодня мне нужно успеть многое. И я покатился по своим делам, оставляя по дороге слегка заметный жирный след мясного фарша. Чем собственно я теперь и приходился, некогда выпавшим из пельмени.

Внимательные настроения.
Как внимательно охота наблюдатьв денницу за выгоном скотин после перепоя. Тогда и коровы и пастух, все кажутся внимательными как к тебе так и ко всем остальным, грациозны и уверенные в себе. Лепешки шлепкающие на чернозем ( так шшшшЛЕП!!! шшшшшшЛЯП!!) словно придают и тебе уверенности вмоготе и здравобытии. Неумытые руки, подранное платья в подмышках тем особо и гордо вздрогнувшие букли пылью припарошенные гривы не способны смутить похмельного… правда ж биография замечательна! Так мило и ладно наблюдение за скотиной выгоняемой в денницу на пастбище. А потом слипающиеся очи отводят наблюдающего всон, тихий и несколько блуждающий, благородный и славный. А лист лапуха и случайно забравшийся на лоб богомол только придает колорита пейзажу бытия.

**************
Осенних зонтов настроение. Спицы от них торчаться в небо сырое и серостью полное. В калошы одетые теплых носков пара и нос полон простудных явлений. Осенняя прихоть- позвольте — простуда.

Сезонных шарфов настроенье. Закутанных горл, покалыванье шерсти колючей. И мерзлые, мерзлые руки, в карманы не прячась торчат.

Пузырчатых луж настроенье. Что дождь не закончит так скоро, как всем бы хотелось. И мокры штанов подвороты и влажно ногам, и где то совсем не спешит троллейбус.

Обиженных губ настроенье. Надуться на осень досадно и в сумках проверить ключи. Хотя бы от дома.

Запаха пренных листов настроенье. И может, наверное, зря выходилось на улицу аль на роботу, ведь прихоть осенняя всем заморила.

*********************
Детва мужественная в плечах, махнатым обросших, по младенческому наивно талкалась ведрышками, в перегонки движась к цвету. Ах, лето.

**************************
У меня букет спецефических настроений. Убеждений, побуждений. И все они снувать не стесняються из меня в ларек через дарогу. Там они покупать вздумывают просроченные мои воспоминания, сожеления и не оправдавшиеся надежды. И потом все вместе идут в кино. Там показывают старые диснеевские мультфильмы. Такие нудные, что все они засыпают. Во сне сняться им мои новые рассуждения, методики и радости. Спящие им завидуют и не верят в их праздность.. Кто то из зрителей кинул в мои убеждения недоглоданным пирожком. Жирным. Такое все заметили. Начался Хаус. А я возьми и пропылисось пыльнющий кавролин. Всем сразу легче стало. Методика в этот раз удержала победу…. Ура.

Ніс.
В мене є такі ось маленьки окулярочки, то я їх навіть не можу насунути собі на носа. А ніс в мене взагалі то скажу великий. Огецький я б сказав. Дехто каже що вісім птахів може зупинитися на ньому й перепочити. Але це не зовсім так.
Якось Гоголь мені сказав, що кожна цікава людина по-перше повинна мати видатний ніс, а потім вже все інше. Буцімто все на світі, якщо ти хочеш це мати спершу треба винюхати, зрозуміти а потім вже цапати. І яко ніс величний, то ж воно скоріше винюхається. Але годі то про Гоголя. Гоголь таке не любить щоб про нього довго балакали запросто. Та й прав «кому яка справа, хто поет а хто не відомо хто!» це дідуся Мамонова репліка, не моя. Хоча й ніс у нього свійський та все одно діду він нівроку. Каже що нехай він краще буде потустороннім а ніж горбатим. І я у нього покладаюсь. Бо є такі люди котрі ніколи у житті не стануть фотографуватися з кукурудзяними паличками у носі. А є такі які фотографуються! ( Якийсь онанізм) Принаймні мені таких фотокарток за штук п’ять –десять вже трапилось. І це не добрий знак, коли людина самовільно так ото з кукурудзяними у носі клацається а ще потім цим ще кічиться. Від такої людини чекай недоброго. Тому іноді краще переглянути фотоальбома раніше ніж потім, коли буде вже запізно.
Так ото окуляри ті, котрі малі для мого носу я не ношу. Не хочу щоб ніс мій виглядав при цьому скривджений. Бо він огецький і заслуговує на всю до нього повагу. Взагалі якщо люди більш будуть поважати свої носи, тим буде ліпше. Бо ніс це така штука, котра себе у любий раз як проявить, тоді очикуй….

Наду и рефи.
Почему я не люблю нечетные праздники. Нестранно.
Да всего лишь потому, что у меня на одной руке по нечетным праздникам готовы вырасти еще два пальца. Странно. И того выходит, что по не четным праздникам у меня на одной руке целых семь пальцев.
Вырастают они каждый раз в разнейших местах. Иногда между средним и указательным, иногда между большим и указательным, иногда сразу же после мезинца, а иногда впереди всех.
Звать их наду и рефи. Размерами они всегда чуть больше остальных пальцев, но худее них. Они умеют сгибаться в четырех местах, причем в разные стороны от себя к себе и в стороны.
Когда они вздумывают вырастать мне становитьсяособенно дручно. Потому что мало у кого вырастают по нечетным праздникам еще два пальца под названием наду и рефи.
И было бы совершенно безвыходно мне от этого растроенно если бы не одно преимущество. С помощью наду и рефи я умею переписывать с одной балванки на другую информации, правда толечко исключительно в режиме сиди.
Как это происходит. Сперва я прикладываю рефи на ту балванку на которой уже иметься информация, держу его прямо в дырке диска а наду сохраняю на пустой тоже, правда в дырочке. И когда я досчитаю до сорока пяти, одним движением меняю местами пальцы. Так и получается перепись.
Кроме этого мои новички нечего другого пока не продемонстрировали, думаю все впереди.

Неуловимый плут.
Как, вы не знаете кто такой неуловимый плут. Так он для того и создан, чтоб загонять людям занозы. Разве не жулик?
Берете вы в руку дверцу от скажем шкапа, проведете не в значай по ней вниз или пусть вверх а тут взззз, и вдруг занозу загоняете. Неприятно так ведь? Тут вот уж, виноват некто иной как неуловимый плут. Это он щепку отковырял и дыбом отставил. Специально между прочим для вас. Потом же спрыгнул с дверцы и ай да куда нибудь в другое место. Давольный придавольный. Глазки красненькие так и сверкают.
Зачем это ему, спросите. Неизвестно скажу. Наверное, скажу нравиться ему такие вот шалости. Спросите, а как же можно избежать такого плюс ко всему неуловимого. Так я отвечу, пуще простого. Для того чтоб неуловимый плут вдруг неаказался у вас в доме или в доме вашей подруги либо друга либо сотрудника просто напросто выгоняйте его каждый раз когда открываете входную дверь.
К примеру. Приходит к вам в гости проверяющий газовщик. Вы ему дверь, конечно откроите и вот в тот самый момент когда он будет входить, поинтересуйтесь не прихватил ли он случайно неуловимого плута. Тот ответит что нет. Хотя это не важно, что он ответит главное, что ответете вы. А вы должны ответить вот что, если конечно до сих пор не желаете видеть в своем доме плута, «вы газовщик заходите, а ты, плут неуловимый незаходи. Иди в другое место». Тут вы можете направить его, куда хош хоть в овощной. При этом вы должны матнуть отчаянно головой так, будто бы это решение принять вам было не просто и в конце дабовляете « да, иди…иди».Обычно плут обижаеться и стащив с плеч рюкзак с отковырем для щепок футболяет его опустивши голову и уходит, изредка оборачиваясь на вашу дверь и шыпя.
Ну в таком случае неуловимый плут решит для себя что вы не гостеприимны. Потому если самолюбивы и дорожите мнением о вас окружающих поступайте как знаете. Только учтите плут очень не любят чучел животных. Потому как не могут понять как такое бывает. Посему, если такие у вас имеються, неуловимый плут всегда будет обходить вас стороной. Вот такой он.

Последний день лета.

Мне лета день последний, пришлось пробыть на даче у крестного моего, неустрашимого полковника. Участок этот находиться стал совсем на Южном Буге, в дачном кооперативе. Кроме крестного свой отдых в ней проводили моя семидесятилетняя бабуля которая плюет на детали Лида, крестная тетушка, как я ее называю Бегемотиха Наташа, племяша и крестник мой в одном лице двухгодовалый стрекоза Макс — машинолюб. Так они там и вошкались все лето, время от времени приезжая в город за баллоном газа и съестными припасами. Лето было приособенно жарким и прослыло достаточно рыбным. Стасик каждое утро ходил вместе с надувной лодкой и соседом Николайкой ( который воспользовавшийся своей должностью преподователя приклонных лет, технического техникума, по народному спер с кафедры аккумулятор для зарядки Стасикова прицепного мотора на лодку) на рыбаловлю и приносил Лиде какой не какой улов для очистки. А Наташа, каждое утро ухлестывала за огородом, таким для нее не привычным но все таки дрожащим, один раз от недопонимания садоводческой морали сумела вырастить группу не мелкотравчатых бурьянов, но это подробности. Макс же по утрам носился без устали по участку производя копайку ( ковыряние земельки) и волочил за собой гремучую пластмассовую машину-камаз. Время от времени Максимку наведывал мальчик, на Стасовой даче прозванный «плохой». На зов плохого «ку-ку», макс кидая все бежал к калитке и внимательно прослушивал шестилетнего постреленка. Тот же научил его прекрасным житейским новшествам, разговаривать по пердунски, снимать трусы и еще всякое. Макс его чтил как авторитета. Еще к нему захаживал оголец Миша он был более полезен так как одарил племяшу колченогой машиной на бельевой веревке.
Весь день у дачников являлся образцом ассонанса и ладности с естеством и собой.
В день последний лета, мы с сыном тоже стали соучастниками дачного бытия и были правы.
Стас сидя за обеденным столом, глядя на Буг, широко распластавшийся под окном, сказал что теперь он может себе позволить решить когда именно лету кончаться, когда наченаться и когда собственно быть. Мы подумали что, наверное, это правильно. Такое может себе позволить не всякий. Тем более что у Стаса есть пистолет и ружье.
Наташа, в тот лета день решила собственноручно отшкрябать на Стасовском шевролле некоторые царапины-последствия неполноценной парковки. На черном фоне автомобилия травяные ущербы ( так как встречный Стасу забор имелся зеленым) гляделись довольно обидно Наташе. И так она пропаслась всяческого рода тряпами, паралонами, отмывающими и отмокающими снадобьями а так же как обыкновенно – бутылочкой пивца. Ее то она не забывать старалась особенно, еще с институтщины, а с тех самых пор прошло не дать не взять более четверти века, да.
Со временем оказалось, что все Наташинынские субстанции идеально безпомощны рядом с шевроллетовским травматизмом. Посему к ней пришло шикарное на ее взгляд размышление, взявшееся прямо сказать из неоткуда, и особенно авторское. Хлебнув глоток пива, Наташа неглубоко и быстро вздохнула и достала из рта своего некоторое количество слюны, промочившую несколько пальцев. Ими она, тут же не помышляя, смазала зеленые царапы, некрепко потерев туда-сюда. И что получилось? Те полегоньку начали пропадать под силой такой природной. не слюной плюющей на детали бабки ни слюной Макса машинника, ни Стасовской оттереть оплошность после опробываний не удалось. Видимо слюна Наташи не дать не взять была превосходным, заспертованным фенилоном. Так, через недлительное время, зелень была стерта, и автосново стало красиво. Рецепт этот, Наташа намерилась удерживать в строжайших тайнах. Авторское право.
Тем же днем какая то оса решила все таки на последок отметиться и таки укусить бабушку Лиду за бедро и помереть по всяческому обозванной.
Лета днем последним Макс решил содрать последнее живехонькое место на своем коленке и залепить его коричневой корочкой, коя бывает после кровавых шлепов.
Этим последним днем лета, утки на речки на особеннр длительное время умудрялись задерживаться под водой. Это факт.
А к вечеру, когда комары начинали шастать по дачи и распускаться ночные квитки, запахом своим доступные только лишь женщинам и не доступны мужчинам, пришло время отдыху.
Наташа заварила бутлю целебного воздействия на организм чайка и Стасик всех имеющихся позвал к себе в светелку, для совместного, семейного просмотра киноискусства.
Все пришедшие поудобней расположились в комнатенке и стали судачить про то, какую именно картину им обходится осмотреть. Бабуля Лида, намекала про тот фильм, где она играла приятную смазливую молодку в коротчавой безстыжой юбчене и всего навсего в эпизодической роли. Фильм тот был про войну и героев русских, кроме того, он еще и был чернобелым да слишком героическипесенным. Потому был откланен. Наташа же уже прихрапывая, но все же не отдавая Лиде бутылочку пузырчатого настаивала на той киноленте, при названии « Непереносимая форель» где ей отменно, опять таки по ее мнению удалось сыграть политического лазутчика прилетевшего на брег Отса для разведовательных проделок и ков. Уж больно интригующая по Наташиным словам получилась сцена, где ее пытают, засовывая головой в снег, привязанную за ногу в висе за верталетную лестницу. Но так как в комнате находились дитятки, а в фильме присутствовали неприличные сцены, « Непереносимая форель» также не прошла квоту. Максим желал посмотреть легкую комедию « Вокруг пуль без памяти» в которой он играл смешную роль сынишу гангстера и имел в своем распоряжении стоянку отличных тюненгованных тачек, которыми он играл в шахматы. Мы с сыном особенно не на чем не настаивали, нам было в принципе все равно на что смотреть и кого видеть в главной роли, пусть даже и Юрку, сына Лиды и брата Наташи, известного красавчика.
Выбор окончился за Стасей. И из под кровати достан стал фильм под многообещающим названием «Однажды под звон хрусталя», где играли почти все мы. Лида и ее невестка, самая не прихотливая в мире жена ( супруга Юрчика), Наташа, Стасик, Малыш Макс со своей матерью, мой сын, я и даже сабака Шурка с давно умершей Наташкиной кошкой Ромой. Все мы играли хорошие жизненные роли какие нам шли и были подтянуты под наши личные амбиции и темпераменты. Только вот «Однажды под звон хрусталя» был таким длинным что все мы поснули. А когда проснулись уже светало, и какие-то непонятные почему-то в это время перелетные птицы приютились в Стасовой комнате до окончательного рассвета и уже успели снести несколько овальненьких рыженьких яичек. Мне вспомнилось что везде наступила осень. Но в этом месте она начиналась только с позволения Стаса. И я с малышами отправились на болкон глядеть на речку. Там водились кувшинки. И старый плешивый туман плыл по реке на обмохшей джонке, собирая в дранный бунчук водомерок и перья от уток.

Манекен.
Саша К. нуждался в работе.
Каждый человек в чем — то нуждается.
С антресолей съедались последние консервации, штопались последние носки, обзванивались последние друзья.
По образованию Саша был шпионом. Шпионить ему не хотелось. А если быть честнее, его никто об этом и не просил. По этому его врожденный талант погибал на дряхлой кушетке по ночам, и на скамейке в парке днем. Когда то у Саши была девушка. Среднего роста, с маленькими ушками, длинными пальцами, курносым носом, розоватой кожей и шепелявостью. По моему она даже была в него влюблена. Но как можно долго любить шпиона? Плюс ко всему еще и безработного? Она не знала. И ей некому было подсказать. Так от любимой девушки у Сашки остался лишь флакончик от духов, случайно забытый ею в уборной 25 июля.
Сам же Кирпев был не плох. Высокий, дачный, носатый, небрезгливый и умеющий готовить мексиканский бульон. «жизнь не клеится» оповещал он своих старых почти знакомых. « тебе бы на роботу устроиться» отвечали они ему.
Да куда же ему идти? Несчастному К. И потому в уютной домашней обстановке он решил что ему ничего не остается кроме того чтоб превратиться в манекена. Так как, отговаривать от подобного решения его было некому, на следующий понедельник Саша уже стоял на витрине. И знаете, хорошо ведь стоял. В дорогой одежде. В тепле, у всех на веду. Знакомые проходили мимо и не узнавали К. А он даже не мог помохать им рукой, больше того, он даже не мог подморгнуть им. Он был уже совершенно пластмассовым манекеном.
Саша Кирпев был счастлив. Ему не нужна была робота и девушка. у него было все. Даже то что ему совершенно было не нужно. Так он прожил много лет, до тех пор пока у него не отшелушилась с лица краска. Директорша магазина решила отправить Сашу на склад, а затем вообще избавиться от него.
И снова у Кирпева была проблема. Он переживал что у него снова нет работы. Но потом понял….. понял что он ушел на пенсию. А пенсионерам работа не нужна. К счастью.
Человеку очень легко жить по правилам. Их уже не нужно выдумывать, их уже давно придумали и раситали так, чтоб всем было хорошо и удобно.

Медсестры.
В одной больнице водятся специфические медсестры. Первую зовут Оксана-таматница. У нее по всей шеи оставлены неким цветные засосы, от зеленого оттенка до красного. Почему томатница спросите? Да вот почему, это с ее слов записано, приходит она как то раз на смену и рот с носом марлевой повязкой скрывает а у самой глаза полны веселья. И заявляет: это я, говорит помидоров соленых обьелась. А потом на меня такой сушняк напал, прячься. Вот я водя то холодной и опилась, что аж теперя с горлом простужиным явилась. А от слов ее так перегаром и прет. Вот такая вот она Оксана –томатница.
Следующая ее коллега, имя имеет Вика-вонючка. Потому лишь, что воняет она серьезно. Неизвестно что конкретно входит в букет ее зловония из-за того что всякий запах ее перебит изначально стойким запахом пота. И спрятаться от него не возможно. Бывало зайдет в палату к больным а им после ее прихода сразу легшее становиться, так как организм ( хитрючая вещь) на подсознательном уровне дает команду к выздоровлению так как не хочет далее быть свидетелем такого запаха.

Комки.
Как-то одному из моих хороших друзей прислали письмо. Обычное казалось бы дело получать письма, но вот в середине конверта плотненько прижавшись один к другому седели противные комочки манки. Скорее за все мой дру решил что послать их могла старая дедсадовская нянька. Которой, некогда приходилось присматривать одним глазом за этим моим хорошим другом, так как смотреть двумя глазами за одним ребенком обычным нянькам не положено. И возможно могла затаить она еще со времен детства друга на него зуб.
Так, не долго размышляя над полученным в следствии спешки на работу получатель засунул письмо в ящик предбанника, взул лакированные туфли и теранувши левую туфлю о бежевую штанину противоположной ноги, для блеска, тихонечко прикрыл входную и слегка човгая метнулся на роту.
На дворе орали коты и какой-то взбобренный малый чинил своего двухколесого друга постоянно оглядываясь по сторонам. За углом дома, мой друг наткнулся на районного почтальона, тот завидя его резко так остановился выпучил оба глаза и начал шарить по голове ища шляпу для полноценного поклона, но так как шляпы у него не было почтальон просто глубоко поклонился прижимая левую руку к груди. А так как обычно с моим хорошим другом еще на резу не здоровался районный почтальон от непривычки, здороваться с районными почтальонами моему другу пришлось промолчать в ответ и только через несколько шагов обернуться, а так как было уже поздно здороваться, немного смутиться ощущая себя невежей.
Рабочий день прошел обычно и даже несколько быстрее чем предыдущий. Возвращаясь домой другу пришлось разменять десятку в ржавом ларьке, для того чтоб чувствовать себя уверенно передавая водителю трамвая на проезд. Ведь в прошлый раз он передал пятерик и тот где то затерся среди пассажиров так и не дойдя до окончательного своего пункта. Он долго присматривался к товару, выставленному на убогой ветрине, и решил, что неплохой покупкой должна оказаться стопочка блестящих булавочек. А через минуту она уже лежала у него в кармашке присыпанная разменной мелочью и несколькими купюрками. Результат обмена не очень понравился другу, так как продавщица сунула ему слишком много одна и двух копеечных монет. Из-за чего другу пришлось пойти пешком, так как передавать жменю мелочей было для него не солидно. Войдя в свой микрорайон и повернувши в свой переулок, мой друг увидел еще из далека, как пятеро одинаково одетых мужчин сидели на бордюре прямо напротив его подъезда. Трое из них читали газетные обрывки а остальные мастерили бумажную гирлянду скрепляя ее марками. Это уже поближе, присмотревшись к их костюмам повнимательней, можно было с уверенностью заявить что все пятеро были служащими почтовых отделений. Когда же они заметили приближающегося к ним моего друга, они сперва повытягивали шеи, затем повскакивали с бордюров и гуськом потрусились в соседний двор а тот почтальон который шел самый последний незаметно попытался сфотографировать моего друга мыльным фотиком. И если б не взбобренный малый который по невнимательности вылил с третьего этажа прямо на голову моему другу недоеденные им пол тарелки супа, так как мать его была слаба в кулинарии, друг мой решил бы что твориться что то непонятное. А так, частично в невкусном супе, друг сразу же позабыл все что он хотел было подумать и поспешил домой мыть голову. Когда же все бытовые процедуры были выполнены друг вспомнил про полученное еще с утра письмо, вытащивши его из ящика предбанника и усевшись поудобний на ….табуретке стал его рассматривать. В нем по прежнему лежали слипшиеся друг с другом манные комочки. Друг высыпал их себе на лодошку и стал внимательно так, к ним приглядываться и думать с чего бы вдруг. Это были чересчур обыкновенные манные комочки, чтоб к ним присматриваться. Самое же интересное происходило за окном. Туда мой друг посмотреть почему то не догадался. А там ведь уже маршировал на месте целый строй одинаково одетых по праздничному почтальонов, внимательно всматриваясь в окно моего хорошего друга. Они ведь точно знали кто прислал ему такое вот письмо тем утром. И видимо по этому страшно его уважали.

Ко-ко-ко.
Ко-ко-ко! Сказала курочка почесывая желтенькое брюшко о граблю. Милый был день. Ноготки едва заметными маленькими штучками вдавливались в мягкую из-за послевчерашнего дождя землю.
В незу, возле речки рос камыш. Густой, пригожий для игры в прятки местными деревенскими мальчуганами. «Мы живем в свободной стране!» как то заявил Павлушка и бросил в камиши обратно пузатую лягушку. И они отправились занематься любимім єтим летом делом. Привезав змеючку за хвост длинной веревочкой а на конце камешек, животное кидали в речку, веревачка же была ращитана с условием что только голова змеючки будет торчать с воды. И кидались в нее камешками, кто поподал тот умница! В скоре их мама позвала коров с пасдбища забирать. Для Павлуши и для Петруши ( двух блезнецов) она действительно являлась матерью. А вот для Сашки и Кольки она была тетей Людой. Или просто – мамкой петькипавлика. Вот уже и лето кончалось. А непосезону забеременившая корова Мая не как не могла разродиться, и баба Нюра по этому поводу очень нервничала и заходила в сарай чаще прежнего.
Мух в этом сезоне было маловато, можно сказать вообще небыло. Бывает две-три пролетят, то они сразу же псу Тузу в ухо залетали. По безмухию участились случаи сушки сухофрукта на крышах хат.
« мне уже восемнадцать исполнилось а я еще не замужем» жаловалась главная красавица села Мирона своему полупьяному другу Кузьме, на что он только шкурки семечек с подбородка заслюненого обратно в рот разваленным языком укладывал. А с огорода доносились усталые однородные дыхания. «Эх» да «ух»! это коситься сорняк.
« а нечерто было запускать» мычала под нос старая баба Аня перебирая руками семечки огурцов для дальнейшего.
« все старая, это запускается» присекал излишний треп ее старый дед.
А жизнь все шла и шла.

Каскадер.
Каскадер Анфис, казался с первого косения завидным малым. Был ли он таким, знать мог только сам Анфис, и никто кроме. Еще каскадер этот знал множество уймищ телефонных номеров всеразных прекрасных. Только это было не так то и весело как всем хотелосьпоказаться, так как Анфис цифровой порядочек помнить мог на зубок, а вот имя владельца к несчастью незапамятовал. Посему в его записной книжке учет велся вот таким образом. Например мой телефонный записник, так тот на алфавит опираеться. Зайдешь к примерчику на букву Д и читай себе спокойно: Дубина- такой то такой номер, Дудка- такой то такой номер, Декабрев — такой то такой номер, Дроздов- такой то такой номер , Деменева — такой то такой номер , Дуклас — такой то такой номер, Давыдова- такой то такой номер и тому подобные фамилии. А вот у Анфиса было иначе. У него же за экскурс по справочнику в ответе были цифры. Ну, например..
36-52-88 — Таня
36-58-74 — Ксюша
36-89-34 — Лидка
37-93-11 — Санечка
37-99-05 — Мила
Посему, когда хотелось каскадеру пригласить кого то на свое выступление, он сперва выберал нравившийся ему номер а потом вспоминал как же звать его ответчика.
Идет он бывало с другом Гиоргием , тоже между прочим каскадером и говорит, вон смотри пошла 23-76-12, а вон как хорошо перекрасилась 46-78-97, а вон глянь ты эта вздорница 39-73-89 так разполнела, и всякое подобное.
Когда же все выкупили что нет у \анфиса памяти на имена, тогда они вот что стали делать. Звонит у нашего касатика телефон, дззззззззз-дзззззззз-дззззззззз, он трубку берет, на столик журнальный подсаживаеться, ножку на ножку закидывет и молвит «аллее» занчит. А ему ответ слышиться в ухо из трубки такой вот « здравствуй Анфис каскадер, это я 47-89-44. узнал?»
Так он и жил. Но вот как то надумал был влюбиться в Светунчик ( 55-45-37). Влюбился значи и хочит как бы и того, жиниться вроде как бы охотник. 55-45-37 с радостью прибольшой была в согласии с идеей такой ( еще бы ей уже было двадцать семь).
Так их и женили в загсе по месту проживания. Тетка женилка, так и спрашивает
— Согласен ли ты Анфис каскадер в жены взять Светунчика, чтоб жить с ней в мире и согласии пока смерть не разлучит вас? А он в ответ:
— что? Не знаю я никакого светунчика. Ты мне тетка женилка, телефон рабочий 23-11-89, понятней спрашивай.
Пришлось той тетке таки понятно спросить.
— Согласен ли ты Анфис каскадер в жены взять 55-45-37, чтоб жить с ней в мире и согласии пока смерть не разлучит вас?
Тагда он разулыбался и согласился с вопросом.

Для д.
Она была из тех, для которых все было. У нее всего этого было столько чтобы сказать что у нее все есть. Но как водится, ей этого было определенно мало. У нее было много слов, много пустяков, много сладкого, соленого, горького, спелого, очаровательного, пышного, жаркого, просто ненужного, неуклюжого, странного, модного и даже старого.
Кто то ей завидовал, кто то гордился, а кто то однажды посоветовал ей стать другой.
«То есть как это другой?» -думала она по вечерам. «чем это другой? И что с этого всего будет?» кроме любопытства у нее был еще и махровый халатик с вельветовыми пуговками. Она достала с полочки абрикосовое варенье. В нем и с ней то она и направилась к своему старому другу.
-для кого мне быть другой? Спросила она у него не заходя в квартиру.
А он, как и подабается обыкновенным «всем» не знал что путного ей сказать и потому просто предложил ей чашечку дряни и удобное место. Она не отказалась. про что тогда только не говорили старые друзья…. О чем только не пришлось потом жалеть. и как положено после, они распрощались предварительно обменявшись утерянными за долгие годы не виденья телефонами, комплиментными радостями, детскими парнографическими фотками, ненужными царапанными болванками и баночками старого но приветливого варенья.
Она не знала ответ.
Не знала год, не знала два. И наверное так и не узнает никогда. А на ее улице так же будет цвести акация, несчастные подростки снова будут нюхать в ее подъезде клей, ее старый махровый халатик скоро обязался предательски местами полинять. Снова ее уже почти «все» будет при ней. И по этому будет считаться что у нее почти «все» это есть. Кроме
ответа разумеется. Тот кто ей его приволок уже давно забыл что оставил его пылиться. На самом же деле никто за все это время так и не понял, что присновущее «все» было «всем» только для д.

Даты
Вторым днем седмицы, с самого утра Алешке следовало проснуться от того, что прямо на него из над, где весел календарь высыпались все месячные даты. Все кроме двух цифр. Четверка слегка перекошена качалась стараяся удержать приципившуюся к ней хвостом двойку, которая вот, вот могла рухнуть с ледом за другими.
Даты усевшие кровать Алексеестого были уже мертвы т не представляли собой никакой ценности. Потому Лешка смахал их на предкойчатый коврик а последним выжевшимбыла оказана помощь и они стали крепко прижатыми к странице ноябрьского месяца. Так на осенней странице месяцеслова водворилась всего одна дата, чье имя сорок два.
А чтоб подобное не случилось с прочими страницами календаря где приютились остальные одиннадцать месяцев Алеше пришлось проклеить листы прозрачной калькой.
Только через время выяснилось что это было поспешное решение. И через определенное количество дней многие даты от таких вот типличных условий поболели и умерли. Так что живимы, остались только зимние и мартовские числа. Все это было очень грустно….
Моя бабка умеет плевать на детали! Она прямо так и говорит. «Плевать я хотела на детали!» и острит при этом пальцем в потолок. И как же всетаки она права!

Детали.
Детали настолько нахальные штуки, что если дать им воли, то они умеют переполнить собой все что угодно. Обвалить, заполонить и хорошенько обжиться. И в этом угодном совершенно не останется места для самого главного. Ведб юез него и смысла нет этим вот самим деталям.
Потому мая бабка, а она ко всему прочему еще и одесситка глубоко умеет плевать на детали. это у нее получаеться мастерски.
Вот к примеру она говорит « когда моя дочка Наташка была в Якутии у нее была неизвестная некому аллергия, наверно на тамошнюю воду». Хотя на самом же деле ее дочка Наташка в свое время была не где иначе как в Новом Уренгое. Это ее сын Юрка был в Якутии. Когда же я к примеру ее поправляю и говорю, « ба, так то ж юрка был в Якутии а не Наташка», она закусывает нижнюю губу, кривя при этом кончик рта поднимает в верх глаза и глубоко вздыхая говорит « Ну прямо, какая кому разница, Якутия, Уренгой, одно главное-север»
Или вот опять же моя бабка, когда готовит стряпню совершенно не следит за хронологией рецепта. Там же сказано одна пачка масла. А она гляди и две всунет. «Ай, говорит, какая разница». Или вот вообще, я ей недавно рассказала новость одну сплетничную про одну мою знакомую сотрудницу, а она не долго думая уже ее пересказывает другой такой же как она бабке. А я слышу, что прекрасное русское имя Дашка, ( собственно которая и являлась героиней моей бабке сплетни) переродилось на не менее замечательное имя Алена, да и причем ко всему, к нему добавилась еще и фамилия ( между прочим вполне реальная такой же моей сотруднице). Я ж бабке говорю, « ба, причем здесь Аленка З. я ж тебе про Дашку Б. говорила. А она мне в ответе «Ай, какая разница, Светлана Петровна ( это ее подруга) все равно Дашку твою Б. почти не помнит а вот Алену З. помнит хорошо, думаеш ей интересно быудет про твою Дашку слушать?».
Так мы и живем, внимательно слушая бабку и сами присваиваем к ее изречениям детали. так как она плевать на них хотела.

Виноград.
У нас за балконом извиваеться виноград. Сорта не вкусного, Лида. Так звать мою бабку, между прочим. От винограда этого щиплет вокруг рта и шкурка его толще обычной виноградской. Виноград этот если честно, не такой чтобы вообще.
Этот мистер, под фамилией Черновский, что высунул снизу нашего этажа свой чернючий цилиндр, может и принеплохой чернючий малый, но вот зря он зариться не на свои гронки. Подкручивая чернючие крахмальные усы он отщебучивает чернючими лакированными каблучками и держит в кармане чернючего фрака билет в театр на чернючую камедию. Мы не дадим ему лишнего. Свой виноград он уже поотрывал и повыжерал из него все самое вкусное вместе со своей сожительницей в шикарной приче, а это наш, честный. Он смотрит на наши гроночки и танцует. Пусть пляшет.
А вот пробегающая лисица. Она гоняется по этому переулку каждый четный четверг. В красных бусах и вышиванке. Такой ее частенько рисуют в детских книженках. Она останавливается возле ряда наших балконов, заделываться на задние лапы и трясет грудью как цыганка, наклоняясь то вперед то назад. Потом, поджимает заднюю ножку, подмаргивает и кокетски ухаживает.
А вот сверху, так это ж свесился на половину Кропивов. Он пекуч. Он выпекает пончики и булки а после, присыпав их сладкой пудрой, спешит продать товар на рыночке. Там переодевается старухой-трухой высаживаеться на короб и горланит призывные к покупкам. Кропивов, тоже не прочь урвать, нашу долю винограда. Хоть и невзыскателен. Вон у него прямо слюна тягучей плетью все тениться и тениться, капает на наш урожай. У Крапивова есть прекрасный аппарат для подсчета-«Феликс», как то просили мы его у него выкупить для интерьера, а он не в какую. Сейчас же сам приперся и предложил «Феликс» в обмен на пару гронак. Видали?
А это наглая морда, морда соседки Анжелы Исааковны, так вообще… жует что то и зырит с полным по окраине замасленным растянутым ротищем на наш виноград. Она занята в свободное время, которое в принципе уже давно проросло в основное время, иглоукалыванием. Так она лечиться. Отломит во дворе ветку сосны. Пока до подъезда дойдет, всю ее общипет. Полные карманы тогда окажутся иголок. Домой приходит, и понеслась процедурка. Вкалываються иглы то туда то сюда. Анжела Исааковна даже клиентов завела по этому делу. А те, и не портив, чтоб такая вот сомнительная тета вкалывала им в задницу сосновские иглы. Почему, невнятно. Может и лечит. Только вот на виноград она зря наш посматривает. Не достаниться он ей. Это я вам говорю.
А это с другой стороны от Анжелы-сосновщицы, с перебитым носом молодая барышня. Она в этом доме квартирку снимает за неизвестную никому плату. У нее семь книг, самостоятельно написанных в серванте стоят. Мне она тоже такую стопку продарила. Говорит, никто не покупает их. Они про путешествия. Она ж не из туристов, дальше Черного моря не съезжала. На ней много всякого красивого иметься. Она на наш виноград глаз особенно не выкладывает, но при случае, конечно не откажется. Мы заметили ее с хитрецой поглядывающую на гронку, так близко висячую возле ее балкона, и резко открыли окно. Прямо ей на встречь. Говорят что совсем скоро, она должна повеситься. Может быть слухи.
А это, кот. Он из подвальных. Усов нет, но есть бельмо в правом глазу и дранный плешной бок. Он не спрашивал разрешения. Спустился по винограду с крыши и доползая до нашего этажа содрал виноградинку, проглотил. Скривился и тут же упал на земь дохлейшим. Вот как бывает.
А это, мы. Наконец то дождались полночи. Луны нет. Тучисто. Но волки воют громко. Почему волки? Так рядом же зоопарк. Сидим мы и ждем. Тут слышно стало. Жужжат таки. И вот вскоре дожидаемся. Из недоспелой гронки поочереди вылазят малюты солдатики с ружьями. Каждый бьет себя в грудь и бравадски выстреливает из своего ружьеца. Штук с тридцать вылезло. построились на балконной перилле и пошли маршировать. Главнокомандующий велел всем проверить амуницию, а арьергарду выкинуть лишний вес. Гранатки и взрывчатки тут же послушански упали на пол и даже немножко повзрывались. После этого командующий с двумя блошками на погонах велел непонятную команду, топнул ногой, и весь строй враз спрыгнул с балкона.

В дне тристо десять зажженных свечей. В ночи сорок пять стертых затерачек. В сумерках одна пропущенная остановка. Во мне две тонны способностей и двадцать килограмм интуиции, все остальное это чистой воды простота.

Ливень.
У меня сегодня руки по карманам растыканы и выходной. У меня тридцать первое чудо света за спиной в рюкзаке. Оно из пальца правда высосонно чудом и им таки приходиться.
А этот прохожий похожий, что впереди меня, пружинит упруго так у него вообще из кармана гирлянда высовывается сосисочная. Это еще почему, справляюсь я догнавши интересного. Тот руки по сторонам развел на 45 градусов, кисти оттопырил и давай плечи поджимать. Понятно говорю. Пока, то да се, смотрю, а нас уже бабушка обгоняет с плетушкой и позвоночником кривым. В кошелке темечко а на лице бабуси улыбка и крошки. Это еще почему, задаюсь я таким вот вопросом. та останавливается. Корзинку на голову выставляет, ладошки горизонтально выкладывает, так что выходит, левая длянь в землю глядит и на ней сверху правая длань крепиться. Всю эту фигуру, прикладывает бабця под подбородок, глазки влево отводит и как заводит головой своей в одной плоскости по индийски то в лево то в право. Понятно говорю. И не успелось мне чего, как через мои ноги просовываться начал малец. У него кудри и бризентовый синий плащ. Пролезший из-за пазухи газетный свертыш достал с рахат-лукум, кусманчик отломал и мне на ботинок прилепил. Это еще почему, узнаю. Тот руки оленьими рогами выставил, на корточки присел и пополз в сторону магазина игрушечных промышленностей.
Вдруг ливень начался. Мне плевать, у меня выходной и тридцать первое чудо света за спиной. Все враз смочилось. А район этот, так он самой приходился низкой точкой города. Сюда немедля, как из завода ведер вода стала нестись невесть какая . А с ней, чего только не придумывать. Косметика с красавиц согнанная, мелочь денежная, колода карт не полная, ключи, платочки носовые, пуговки, конфетки, билеты, подарок, гребешок, запчасть от зонтика, харьки, авторучки, помады, жваки, и срамные вещицы. Вода мне по голень стала дотягиваться. Но мне плевать у меня сегодня выходной. Другие же видимо сегодня давольно занятыми приходяться, прятаються от ливня кто как гаразд. Смотрю, внимательней, так ведь рядом со мной дедочек проплывает на хребту старенький, у него облачение торжественной, концертный. Видимо сил у него не в избытке по лужам ухлестывать, вот он и преподнесся стихии. А вода тем временем мне уже по самую поясницу поднялась. Стою и ветки отгоняю от себя. Их много. А дождь все не как. Гремит небо. Все как то поеживаться. А вот там, через дорогу, под остановочным покрытием кучка стоит мокряков. Смотрит на меня и ртами цокатает. А мне плевать у меня выходной. Я как бабка та, по индийски им головой поделал и отвернулся.
Ветер вдруг начался. Волосы мне по пробору разобрал и к верху выставил. Благо в воде я уже по грудь, а тоженьки свалил бы меня на наземь. А вот над самыми акациями, шлюбка летит. На ней малец в брезентовом, дядюшка с гирляндой и бабуша с темям. Они надо мной остановились и лестницу плетеную спускают из полотенец. Я отмахиваюсь. Не к чему. У меня ж выходной. Они честь мне отдали и полетели дальше. Только малец и крикнул. « хоть чудо то отдай». Нет, кричу, в чудеса сейчас мало кто верит, тем более в мое. Бабка на это покрутила пальцем у виска и выругалась. А мне на встречу катилась метровая волна.

Что слушает солнце.
В мое окно смотрит высокое дерво. На этом дереве множество веток. На каждой из веток много листьев. На каждом листике седят охотлевые селедки и курят полынь. Дым от палыни попадает мне в комнату и привращщаеться в легкие голубоватые кругляши.
Если так пойдет и дальше, то скоро мне будет некуда складывать эти дымные механизмы и я стану жить в холодильнике рядом с абрикосами.
Вчера сегодня солнце похоже на отвертку. Сегодня солнце похоже на отвертку. А завтра, а завтра оно сможет раскрутить огромный винтик который скреплиает огромный колпак. Только об этом еще никто не слышал. Только об этом еще никто не слышал. Тогда на землю обрушиться дождевые вьетнамки через палец, а потом сладкий липкий дождь. Все будут шлепать по сладким лужам в натирающих два большие и укозательные пальцы ног. И наверное научаться указывать уже пора, указательным пальцем ноги. потребуеьтся много шампуни чтоб отмыть волосы. А еще все будут носить с собой стаканы. Потому что начерпал с лужи воды, кинул туда пакетик с чаем. И вот! Чаек и готов. дворовые кошки, все они попрвяться до не узноваемости, лакая с лужи сладкий сироп. Вобщем будет множество перемен.
А может солнце стало отверткой только для того чтоб что то наоборот закрутить? Может оно закрутит огромый болтик. И все станет куда хуже чем в прошлый раз? А может оно превратилось в отвертку лишь для того чтоб поченить давно уже поломанную аудиокасету, на которой записанно пару его любимейших песен? Тогда мы все узнаем какие песни нравяться обычно солнцам.
Солнцы слушать либо что некогда не станут. Солнцы слушать либо что никогда не будут.

КОНЕЦ.