Самое страшное…

Пять лет уже рядом на площадке живём, а такого шума я из квартиры Семеныча не слыхал. Какой-то топот, будто кто-то из угла в угол ходит. Женский плач, бубнящий мужской голос… Просидев под весь этот гам минут двадцать, я решил, что вмешаться всё же придётся. Потому как диплом, из-за этого шума, упорно не хотел лезть в голову. Как только я вышел на лестничную площадку, дверь соседа распахнулась. В проёме показалась девушка в меховом полушубке и с растёкшейся по щекам тушью. Она всё еще плакала. Цокая каблучками она пронеслась мимо меня и остановившись на лестничном пролёте визгливо крикнула по обращению к открытой двери: «Да пошел ты, Коля, вместе со своим старым хрычом!». Зайдясь плачем, она продолжила спускаться. Я осторожно зашел в квартиру Семёныча. Откуда-то из кухни я услышал приглушенный мужской бас: «Ну дед, не ожидал от тебя. А еще меня учил слово держать…» Тут я услышал сухой звук крепкой затрещины и хриплый, но сильный стариковский крик: «Пошел вон!» Тут я увидел вывалившегося в коридор внучка Кольку. Он меня тоже заметил и поспешно встал.
— Привет, Николай.
— Здрасьте, — бросил он, вихрем промчавшись мимо меня.
Я прикрыл входную дверь и прошел на кухню. Старик сидел за столом, разглядывая что-то за окном, и смолил «Беломор».
— А, ты, Саня! Проходи. Присядь, — сказал он и снова повернулся к окну.
— Попроведать приходили? – спросил я, не зная с чего начать разговор.
— Дааа… Попроведать, — сказал старик не поворачивая ко мне взгляд, — у Авдотьи, покойницы моей, на похоронах угораздило меня ляпнуть, что и я скоро за ней пойду. Внучок тогда сказал «Да ты чего, поживёшь еще, дед!» А сегодня вот пришел… Обещался говорит — помирай. И смех и грех…
Дышать на кухне было нечем, я встал и открыл форточку.
— Ну и дыму тут у тебя, хоть топор вешай! Ты говорил, что десять лет уж не куришь? И где только сигареты взял.
— Это я «проведальщиков» выкуривал. Да и может так помру быстрее. А папиросы у меня всегда на полатях про запас лежат.
— Тогда и я закурю, пожалуй, — я уж было полез в карман за сигаретами.
— Но, но! Еще чего придумал. Не курят у меня, знаешь ведь, — сказал старик и потушил свою папироску, — давай к лучше «Чайковского» с тобой даванём.
Пока готовился чай мы оба молчали. Я стоял у окна и смотрел на следы от протекторов Колькиного BMW. Лёгкий, почти невесомый снежок, кружился укрывая следы недавнего пребывания внука у любимого деда.
— Садись давай, Саня, я пока конфеты достану.
Я сел за стол и смотрел как старик достаёт из шкафа свой любимый «Барбарис». Устроившись поудобнее, мы дружно брякали ложками в чае, и, так же дружно, пили из кружек этот напиток китайских богов.
— Знаешь, что самое страшное в жизни? — вдруг спросил Семеныч.
— Нет. Что же? – я был ошарашен таким вопросом.
— Самое страшное в жизни, Саша, — старик вдруг стал серьёзным как никогда — это когда маленькая, любимая тобою козявочка, которую ты нянчил, баловал, пеленал и всё прочее, желает твоей смерти. И когда читаешь это в глазах внука, в душе становиться так погано, что, хоть сейчас, ложись и помирай.
Старик хлебнул чаю и достал «Беломор». Пустив облачко дыма в направление форточки, он искоса глянул на меня.
— Да кури уже, чертяка! – он хрипло засмеялся, и я, уподобившись ему, стал смотреть в окно. Пушистые белые хлопья, кружили свой последний танец, застилая грязную землю бархатным покрывалом.