Октябрь уж приступил к сплошному автофафе,
и выжженные тени, длиннее наших душ,
ложатся на шоссе листами эпитафий,
и предвечерний холод пугающ и гнетущ.
Он подступает к сердцу неясною хворобой,
а солнце бьётся тщетно о мертвенность небес.
Проём окна зияет щербатою утробой,
но я спокоен – бог мой заботлив, как собес.
Он отведёт печаль, тревогу, инфлюэнцу,
закутав плоть мою в шерсть толстых покрывал.
Гори, любовь гетер, ценой в один сестерций,
гори листвой гнилой, мой скучный идеал.
Я вновь не равнодушен к поре осенних стансов.
Я выставлен наружу, а жизнь бурлит внутри.
И снова я истошно кричу тебе: «останься!», —
а про себя шепчу: «Блядь, черт тебя дери!».
Как много я таю запроданных любовей,
и к отчужденью звука, будто в мороз, прилип
язык, как вор, попавшийся на полуслове,
как княжич, промотавший ордынский свой ярлык.
