ЗАПИСКИ ИНТЕЛЛИГЕНТНОГО ДОМОВОГО.
Глава1.
Здравствуй неизвестный читатель! Нет, пожалуй, слишком пафосно. Лучше проще. Ну, на пример так. Здравствуйте. Меня зовут Всеволод Андреевич. Я обыкновенный домовой, до последнего времени проживающий в доме Пашковых, в Москве.
Хотя если быть честным, я отнюдь не обыкновенный домовой. Я очень грамотный, культурный и интеллигентный домовой. А самое главное, я последний из домовых, обитающих в центре Москвы. Была еще парочка неплохих моих соплеменников, проживающих в подвалах Манежа, но после столь неожиданно случившегося там пожара, они, обожженные и опаленные, сбежали куда – то, вроде бы в старинный особняк на Алтуфьево, но опять же, это может быть всего лишь слухи….
Итак, как я уже упоминал выше, домовой я грамотный, обладающий прекрасным слогом, и изысканными манерами, хотя мои недоброжелатели (как ни странно, были и такие), утверждали, что я несколько высокомерен и честолюбив. Не верьте им, я сама скромность!
И если в моих записках и звучат иногда слова в превосходной форме, касаемые моей персоны, так это не от высокомерия, а лишь от точной, безукоризненной, констатации фактов в описании определенных событий.
Так вот господа, я не просто грамотный домовой, что, честно говоря, большая редкость среди нашего брата, но и домовой, идущий в ногу со временем. Я даже освоил компьютер.
И иногда, бессонными ночами, когда за запыленными окнами качаются желтые ареолы фонарей (не правда ли элегантно сказано?), я выхожу в Интернет, и блуждаю по нему, в поисках родственной, и такой же, как и моя одинокой души.
Правда после моих блужданий, к нам в дом приходит мастер, высокий, прыщеватый молодой человек, в мятом, темно – синем халате, и, удивляясь, постоянно упоминая названия каких – то хитрых вирусов производит полную переустановку и перезагрузку компьютера, вводит новый, хитроумный и очень сложный пароль. Наивный мальчик. Он, к сожалению даже и не предполагает, что в момент всех его манипуляций, я скромно стою у него за спиной, и не торопясь, записываю обо всех, его нововведениях. А как иначе?
Свои записки, я отпечатал и скачал на дискету, и подписал скромно – ‘Записки домового’.
Я всегда ношу ее с собой, и если она попадет в руки обыкновенным людям, это может означать только одно – всеми уважаемого Всеволода Андреевича уже, к сожалению, нет рядом с вами, и значит они, те, кто вырвался из многовекового заключения в Московских подземельях взяли верх и над нами, существами более тонкой субстанции, чем люди, и над самими людьми, мнящими себя единственными полноправными хозяевами нашей, многострадальной планеты. Да хранит меня высший разум. И так, я начинаю….
И опять, под новый год, что, к сожалению, становится у природы странной привычкой идет дождь, довольно крупный и холодный. Струйки его стекловидными змейками сползают сверху в низ по стеклу моего родного чердака, где я проживаю уже без малого двести лет. Некоторые из домовых предпочитают подвалы, но лично мне, эстету подвал как-то претит — сыро и не уютно жить многие годы среди труб, по которым стекают человеческие экскременты, а из соседей, лишь мохнатые, малокультурные крысы с их длинными, голыми хвостами.
У меня же на чердаке, масса интересных предметов, снесенных сюда людьми за ненадобностью, но лично мне очень и очень дорогих. Чего стоит хотя бы вон тот, пропыленный шифоньер, стоящий возле окна. Сколько пылких возлюбленных просидело в нем за два столетия, в ожидании, когда ревнивые мужья их любовниц уйдут на службу, или просто-напросто уснут. Один из них даже на стенке написал возвышенным слогом — ‘’ Темницы рухнут и свобода, вас примет радостно у входа’’. Или возьмем, к примеру, мое любимое кресло качалку, где я люблю посидеть в тишине, покуривая предпочитаемые мной сигары ‘’ Корона’’, коими я обычно запасаюсь в соседнем табачном магазине, честно расплачиваясь золотыми империалами. Если б вы могли видеть удивленное лицо директора этого магазина, когда раз в месяц, утром, в своем кабинете он находит золотую монетку.
Но я отвлекся. Так вот, когда бы люди знали, чьи задницы покоились в этом прекрасном кресле, его бы моментально выбросили на аукцион, а сейчас оно стоит на чердаке, и лишь странная бирка – металлический ромбик с номером 2а.48, говорит о том, что где – то, в каком то запыленном фолианте, какой – то не менее запыленный архивариус, быть может, еще помнит о его существовании.
И вот, сижу я как- то в своем кресле, покуриваю сигару, и смотрю, как в котловане, что образовался после слома старой, но еще вполне рентабельной гостиницы, происходит нечто интересное. Какое – то оживление случилось, после почти трех месячного затишья.
Я еще в молодости отличался любознательностью (прошу не путать с вульгарным любопытством), а уж теперь то и подавно…. Я просто обязан быть в гуще событий, а как же иначе? Положение обязывает.
Оделся я как всегда неторопливо, и элегантно (это у меня в крови). Длинная шинель английского сукна моды начала девятнадцатого года, высокий котелок черного шелка, вместо трости длинный зонтик с ручкой слоновой кости, и непременно лаковые туфли — вот вкратце мой гардероб. Люди считают, что уж если домовые и существуют (интересно, а чьи ж это тогда записки вы сейчас читаете?), то непременно облачение их не больше, чем лапти, какой – то штопаный полушубок, и задрипанный треух. Но поверьте, так одевались мои собратья в период коллективизации, где – то в Сибири, а сейчас и там домовые стараются себя блюсти.
Ну да Бог с ними, с собратьями моими деревенскими. Спустился я по мраморной лестнице, и попал в предновогоднюю сутолоку. Кто тащит сетку с мандаринами, кто – полу лысую елку, а кто совершенно ненужные в быту электроприборы китайского производства. Подарки, одним словом.
Когда люди проходят сквозь меня, во мне это вызывает определенные, и часто противоречивые чувства. В — первых я в этот момент наиболее отчетливо читаю их, не всегда
достойные мысли, ну а куда денешься, издержки бытия, а во вторых, к сожалению, вижу все то, что они съели за сегодняшний, а то и вчерашний день и вижу, уж поверьте не в виде изначальных продуктов. Но, к сожалению, подобные эксцессы неизбежны, когда мне приходится находиться в городской толчее, ведь всем известно, что для большинства из смертных я невидим, и готов поспорить, что обязательно найдется какой ни, будь недотепа, желающий прошмыгнуть именно в том месте, где в настоящий момент бредет домовой – интеллигент. Чаще всего, мое присутствие обыкновенные люди не ощущают (если я, конечно, этого не захочу), но иногда, особенно представители интеллектуальных профессий, карманники, например, с их обостренным чувством опасности, или одаренные музыканты, пианисты и скрипачи со своими тонкими, чувствительными пальцами, ощущают определенное сгущение субстанции рядом с собой. Но и они, чаще всего с возгласом — Да, нет, не может быть!- бегут прочь от того места, где они почувствовали осязаемый человеческий силуэт, хотя пускай и не видимый. Вот отчего мне больше нравится гулять по городу где – то за полночь, когда и карманники, и музыканты по обыкновению все больше спят.
Выпростался я из толпы, иду вперед по проезжей части, с краюшку, вдоль бордюрного камня, здесь люди не мешают, но вот транспорт, так и норовит обдать тебя грязной водой, перемешанной с бензином и гнусными Лужковскими ингредиентами, которыми в последние годы, усиленно засыпают зимние улицы. Возле самого котлована, нашел я будочку милиционера, стоящего без дела возле ворот какого – то посольства, внушил ему, что в будочке его хочет согреться министр внутренних дел, и входить в нее ни под каким предлогом, ни как не возможно, присел на колченогий стул, и стал с интересом наблюдать за происходящим через небольшое оконце. Невидимый – то я невидимый, но мокнуть под дождем за просто так, тоже не хочется….
— Ну вы, мать вашу! – из кабины ржавого бульдозера с ярко белой надписью’’ ООО Копаем и Бурим’’, высунулся черный по уши машинист, и он же по-видимому самый трезвый среди остальных рабочих, начавших справлять новый год еще двадцать седьмого декабря.
— Мы будем в конце – то концов сегодня бурить или нет? Меня за зазря сожженную соляру Бурундучков по головке не погладит.
Из голубой, металлической бытовки, как то уж очень осторожно выползло пятеро рабочих, одетых в кто во что горазд, и нежно держась, друг за друга, направились на голос. Надо полагать, что неизвестный Бурундучков, обладал определенным авторитетом среди рабочих.
Обхватив впятером большой, заляпанный засохшей грязью штопор, они подняли его, прицепили к какой – то хреновинке сзади трактора, и, стараясь перекрыть треск трактора, нестройный, неспетым хором закричали — Давай! Жмииии!
Машина затарахтела, завибрировала всеми своими соединениями, бур вздрогнул, и нехотя начал вращаться, медленно, но верно погружаясь в грунт дна котлована. Судя по всему, либо этот самый грунт был слишком плотен для бура, либо мощность двигателя была слишком мала, одним словом бурение шло довольно медленно. Пятеро, с показным вниманием взирали на процесс углубления бура в землю, а потом, как – то незаметно, один за другим, вновь скрылись в своей бытовке. Осиротевший механик, вылез из кабины, несколько минут постоял в одиночестве, прислушиваясь к звукам, издаваемым буром, пнул зачем – то заляпанную красной, Московской глиной гусеницу бульдозера, а потом, махнув горестно натруженной ладонью, поспешил вслед скрывшимся за железной дверью коллегами.
Смеркалось. Наступал последний, предновогодний вечер. Над Москвой все шел и шел дождь, размывая огни рекламы. Люди спешили к домашним очагам, к тазам с оливье и жаренным куриным ляжкам, пробегая мимо огражденного яркой лентой котлована. Где-то на Сахалине, уже наступил новый год, и утомленные выполнением и перевыполнением люди, уже сидели за праздничным столом. Из солидарности к жителям Дальнего востока, буровая бригада на дне Московского котлована, тоже сидела за чем – то там, и в который уже раз, справляла новый год.
Да, честно говоря, и я, сидя в теплой, милицейской будочке задумался о чем – то своем, как всегда глобальном, упустив из внимания происходящее в котловане, где одинокий трактор, сжигая вонючую соляру, все крутил и крутил свой бур, куда-то вглубь древней Московской земли, на встречу всем тем ужасным событиям, невольным свидетелем которых сделала меня, моя врожденная любознательность.
Глава 2.
— Иииииииииииииииииииеть,- неожиданно громко и противно, словно железом по стеклу пропел бур, и провалился куда-то в пустоту. Я встрепенулся, и даже кажется, привстал со стула, настолько неожиданным и резким показался мне этот звук, после продолжительного, монотонного треска мотора. Мотор кстати, еще некоторое время пытался победить перекос, несколько раз громко чихнул, и изошел светлым, вонючим дымом. Даже я, в своем наблюдательном пункте почувствовал приторно – мерзкий запах обгоревшей проводки, а уж на работяг, внутри бытовки, он подействовал чем-то вроде будильника.
Уставший электорат, чем-то напоминающий группу саперов, как-то уж очень заторможено направились к заглохшей машине, стараясь от чего-то ступать след в след.
— Японский городовой,- взволновался бульдозерист — Да неужели метро?
Ближний из работяг, подложив возле бура свою блестящую от мазута телогрейку, осторожно прилег на нее, и, приложив свое чуткое ухо к дырке, в которую ухнул бур — затих, прислушался и даже как будто бы уснул. Но тем ни менее, через пару минут, слегка отрезвев под холодным дождем, он поднялся, вытер зачем-то свои грязные сапоги об собственную телогрейку, и уверенно обронил.
— Неа, точно не метро….. И света нет, и поездов не слыхать. Надо звонить Бурундучкову, что бы после праздников, выслал сюда аварийку. И вообще, мы, что каторжные до ночи пахать? Пойдем переодеваться, скоро новый год. Куранты скоро….
Рабочие, быстро, как только смогли, скрылись в бытовке, и через некоторое время, уже переодетые, с трудом поднимались по крутой, дрожащей под их неверными шагами лестнице, поднялись наверх. В котловане наступила полная тишина, и лишь по жестяному колпаку, накрывающему большую, освещающую котлован лампу, неторопливо шлепал новогодний дождь.
И в тот самый миг, когда я уже собирался уходить к себе на чердак, в котловане почувствовалось какое – то движение. Через дыру, проделанную буром, выцарапались на поверхность одна за другой несколько крыс. Я думаю, не меньше пяти – семи. О господа! Я конечно не биолог, но крыс мне за мои – то годы приходилось видеть много и разных. Я видел потертых и озлобленных — в камере боярыни Морозовой. Упитанных, с густым, курчавым мехом — в пельменном цеху Останкинского мясокомбината. Мутантов с красными глазами и метровым хвостом — во втором Московском метро… Но эти звери , величиной с французского бульдога, с такими же огромными ушами, они выползли под яркий свет фонаря, страшные, почти белые, с большими ,желтыми резцами с палец длинной, и совершенно слепые. Покружив на месте, они выстроились в цепочку, и вначале неуверенно, но потом все быстрее и быстрее, побежали по склизкой глине, постоянно принюхиваясь, словно охотничью собаки. Крысы явно спешили догнать ушедших работяг, запах ног, которых еще не выветрился.
Хотя я и домовой, и мир людей мне достаточно чужд, но допустить крысиное пиршество, где главным блюдом будут пьяные рабочие все ж таки я не мог, и переместившись на край обрыва, ваш покорный слуга элегантным движением сбросил деревянную лестницу в котлован. Гигантские крысы, словно почувствовав, что обед отменяется, с каким — то мерзким полу писком, полу шипением стали кидаться на отвесные, глинистые стены котлована. Но только некоторые из них смогли подняться чуть выше метра вверх, остальные просто в злобе кружились по дну.
Я как завороженный, смотрел на их потуги, как вдруг, одна из крыс, при падении со стены котлована, видимо подвернула свою лапу, она обиженно запищала, и тут случилось нечто неожиданное. Все остальные ее собратья, видимо обладающие превосходным слухом, накинулись на неудачницу, и вмиг растерзали ее. Даже я, видавший виды домовой, присутствующий при многих кровавых событиях произошедших в Москве, и то был потрясен этим крысиным цинизмом и беспощадностью. Буквально в несколько минут, от поверженной крысы не осталось даже клочка шкурки.
Наблюдая за процессом крысиного каннибализма, я чуть не пропустил самого главного. Из отверстия, прямо по мокрому буру, на поверхность дна котлована стали выбираться ужасного вида призраки. Сумрачные , землистого цвета лица, согбенные фигуры, облаченные в странного покроя платья, но не позднее конца шестнадцатого века. Я таких, разве что в музеях видел. Люди по незнанию, считают домовых и призраков с привидениями чем – то родственными. Но это далеко не так. В отличие от приведений, мы, домовые рождаемся таковыми, а вышеупомянутая нечисть, не что иное, как не успокоившиеся души, по большей части очень грешных людей.
И еще, домовых нельзя увидеть, если только они сами того не пожелают, а призраков люди обычно прекрасно видят, хотя и иногда не столь отчетливо, как все окружающее.
У нас, у домовых, с призраками существует, что-то вроде негласного соглашения. Мы им не мешаем заниматься их, обычно довольно неприглядными делишками, а они по большей части не появляются там, где обитают мои сородичи.
Но эти призраки, явно слишком долго находились в заточении, и по всей видимости о соглашении и не слыхивали, по крайней мере, увидев меня( а призракам дано видеть тонкую материю), они принялись отчаянно жестикулировать, указывая своими полуистлевшими перстами на вашего скромного слугу. Один из них, в красного шелка балахоне, разводя руками, приподнялся в воздух, и поплыл по направлению ко мне, препротивно шепелявя ртом с выпавшими зубами.
-Ну, все, сучье вымя, попался. Мы тебе не крысы, уж нам – то ты помешать не сможешь.
Я ,господа хорошие конечно не трус. Но совладать с целой бандой таких неорганизованных приведений вряд ли бы смог. И плюнув себе под ноги плевком состоящим из скунцевой струи и красного перца, что бы хотя бы на некоторое время сбить их со следа , я метнулся к Манежу. Заскочил в подошедший троллейбус, и примостился под кожухом запасного колеса.
Упорный малый этот призрак в красном. Выскочив прямо под колеса троллейбуса, он отбросил капюшон с лица и мило улыбнулся водителю троллейбуса.
Представляю себе, каково пришлось бедняге. По крайней мере, девушка( а за рулем была именно она), завизжала, перекрыв своим визгом, отчаянный визг тормозов.
Троллейбус занесло, и потоком воздуха, призрака в красном отнесло в сторону, и швырнуло на гранитный придорожный бордюр. Призрак от удара расплющился словно комар о лобовое стекло мчащейся на всей скорости машины, и гнусной багровой кляксой, он стек в большую, отливающую бензином лужу.
Я с облегчением вздохнул. Хотя и не надолго, но у меня появилась возможность небольшой передышки. Просочившись через щель в дверях троллейбуса, я поспешил на свой родной чердак.
Мне просто необходимо затянуться своей любимой сигарой, и все обдумать.
Похоже, что в первопрестольной в ближайшее время ожидаются большие и я думаю не самые веселые события.
