ТЕТРА (в сокращении)

Пальцы капельно стучали по квадратикам букв:
«Отправила письмо по e-mail, а потом только получила твоё.
Жаль, не угадала причину твоего исчезновения со всех форумов …
Конечно, раз такое дело, не буду больше тебя бомбардировать вопросами.
Я понимаю. Сама так делала — сбегала, укрывалась, в другой город, в другую любовь…
Давно хотела тебя спросить, с чего у тебя началось это заморачивание на меня?
Попробуй проговорить это с самого начала и проследить в динамике. Это очень помогает.
Словно рассказываешь страшный сон, и кошмар отступает, проясняется, ты видишь исходник и понимаешь: все просто казалось таким…
Попробуй объяснить своё чувство одинаковыми детскими переживаниями, схожим устройством психики, и ты увидишь, что любовь ко мне — это твоя попытка полюбить себя, недолюбленного в далеком детстве.
Разлюбить меня достаточно просто. Ведь едва рассеется наваждение, как останется то, что я есть — сорокалетняя тетка с лишним весом, целлюлитными ямками и даже начинающая понемногу седеть.
Словом – чужой организм, с чужими запахами, капризами, привычками и прочей мерихлюндией.
И всё получится.
Я за тебя.
Лика»
Серый голубь Outlook Express унес послание.
Хотелось плакать и молиться.
Впрочем, для меня это одно и тоже действо – нераздельное и неслиянное.
Допустим, у Бога есть e-mail. Возьму, и напишу Ему письмо. И отправлю. У Него превосходный провайдер. Письмо будет прочитано. Мне ответят? Какая разница…
«Здравствуй, мой Боже-самый-любимый-и всё-понимающий! Мне жутко грустно. Реву. Как обычно…
Открыто окно. Дождь завесил собой ночные голоса улицы.
Я Тебя люблю, знаешь ли, Господи? И если Тебя нет, такого, каким я представляю, это ничего не меняет. Всё равно ведь буду жить так, словно Ты есть.
Придуманный Бог? Что с того? Всё в этом мире придумано. Ты придумал нас. А мы — Тебя. Квиты.
Мы — я с Тобой, а Ты со мной — разговариваем. Всегда.
А хочешь, я покажу тебе письмо?
Взгляни, молодой совсем мужчина — младше меня на целых шесть лет – пишет:
« я делаю попытку забыть тебя … я так больше не могу… это тяжкие муки, для меня почти совсем не подъёмные.
пытаюсь, прервав все отношения с тобой и со всем, что тебя напоминает, избавиться от болезни, от одержимости тобой
совсем невозможно жить…
понимаешь?
Ты — солнышко моё…
была б моя воля, заговорил, заныл, зацеловал бы, от любви съел!…
всё напоминает о тебе…
у меня всё болит внутри не переставая…
попробовать жить без тебя…(какие страшные слова, но — уже единственные, я серьёзно болен)
у тебя замечательная семья, любимый муж….
но ведь и я ни в чём не виновен …
я попробую… я попробую… »
______________________________
Ты прочитал, правда же?
Послушай, прошу.
Помоги ему, ладно?
Помоги забыть меня. Сделай так, чтобы меня – не стало в его сердце и разуме.
А хочешь, пусть разочаруется и начнет относиться пренебрежительно ко мне. Или презрительно. Всё равно. Лишь бы не загибался так от боли, разве мало ему того, что было и било в жизни помимо этой обреченной любви ко мне?
Не слышишь меня? Не долетает мой голос? Ну прочти по губам! Пожалуйста!
Почему же Ты читаешь мою просьбу как: «Я не хочу забвения, не хочу терять его любовь»?
Почему Ты всегда читаешь не то, что написано… почему в межстрочиях ловишь смысл…
… я стараюсь, а Ты…
Хорошо, послушай, да, всё верно, мне дорого его отношение. Фу. Какие казенные слова…мне самой себя противно…
Эта нежность его, она мучительно будоражит меня. Мерцает одинаковостью, а одинаковость всегда сулит некую надежду. Ты не одинок, если одинаков, понимаешь?
Ах, я не знаю, не знаю, но не тело же моё манит его, мало ли прекрасных тел вокруг, не мне чета, конечно не тело. Он с е б я во мне видит, к себе самому пробиться хочет.
А еще… еще — я шепотом скажу — мне кажется, что он Тебя во мне чувствует, и к Тебе рвется. Просто не знает ещё, что это Ты светишься там во мне. В глазах. В голосе.
А я хотела бы остаться сестрой ему. Не потерять, сохранить, но вот так достойно, без стыда и мук.
P. S. А его письмо немного изменилось оттого, что я его прочла, правда же?
И я тоже немного изменилась оттого, что прочла письмо, да?
И он немного изменился оттого, что написал его…
Наверное, все мы меняем друг друга…
А, возможно, мы принимаем на себя изменения, чтобы неизменной в мире пребывала суть Любви – Ты…»
*
Я думаю об этом парне – Ванечке — отчаянно и безнадежно влюбленном в меня, и вспоминаю события трехгодичной давности.
Один и тот же — смещенный во времени — дух страданий посетил тогда меня, и, теперь вот, его.
Тогда, на пятнадцатом году счастливого замужества меня оглушило любовью к чужому человеку. Вот так. Бывает.
Я плакала и жаловалась Богу, молила избавить от этого изматывающего чувства. Бежала любых встреч с тем человеком наедине, любых разговоров с глазу на глаз.
Что же Бог – спросите вы?
Молчал. Словно прикрыл устало глаза.
А я всегда жила так, словно Он смотрит на меня. А тут вдруг прикрыл глаза, и ни слова, ни знака.
Я подумала тогда: запишу всё, что происходит, и потом – когда откроет глаза – пусть прочтет, потому что я привыкла жить так, словно Он смотрит на меня. Без Его лица в ложе вся драма моей жизни теряет смысл.
Вот и написала маленькую повесть в четырех частях. «ТЕТРА». Если чуть поменять буквы – получится «ТЕАТР». Случайные созвучья будоражат, не правда ли?
Я писала о себе в третьем лице. Так странно звучит — «третье лицо», ведь четвертого нет, и пятого…
Вероятно, я не могла примириться с собой, одержимой любовью — как и Ванечка сейчас не желает мириться с собой, таким … яростно воющим от боли запретной любви.

Часть первая: ЧУЖОЙ
Она влюбилась смертельно остро и неожиданно для себя.
Оба уже принадлежали разным семейным пьесам намертво. Оба не мыслили разрыва сюжетной линии жизни, чтобы потом тачать лоскутное одеяло вторичного счастья вдвоем. Адюльтер исключался априори.
И надо было жить с этой раной в голове и стоном в горле.
Она, конечно, могла бы без него жить. Но совсем без него. Так, чтобы не видеть и не знать его. Внушить себе, что придумала его, приснила себе. Переболеть и выздороветь, чтобы не текла кровь из головы.
Ей это удавалось временами. Почти удавалось.
Все не сходилось на волосок, исцеление срывалось в последний момент, срывалось. Не верьте больным – не всегда они хотят выздороветь.
Как начиналось? Просто дружили семьями.
Она ходила по краю легко, как слепая. Почитала его жителем Олимпа. Такому внимаешь, восхищаешься, и не мыслишь смертным мужчиной. Вот и чтила его возвышенно и отстранёно, апологетка и идиотка в одном лице.
Теперь этот абрис шероховатой щеки в полупрофиль ранил взгляд.
Она боялась смотреть на него, потому, что взглянув, не могла отвести глаз.
И голос его был, как шероховатая небритая щека.
Хотелось легонько провести пальцем по этой шершавой поверхности, а при мысли об этом в голове перестукивались строки Сапфо: «богам равным кажется мне по счастью человек, который сидит к тебе близко-близко, и твой прекрасный слушает голос»…
Странную бесчувственность, почти стерильность ощущала она при случайном физическом касании.
Его заключенность в его же собственное тело представлялась ей чуть ли не преградой, потому что любовь к нему никак не соприкасалась с желанием обладать. Словно она еще мала и ничего не знает о взаимодействии полов, а только испытывает необъяснимое притяжение.
А может, табу просто оглушало либидо наотмашь…
А может, обладать им было также бессмысленно, как обладать торнадо…
Как бы то ни было, их неуловимая общность не распространялась на их тела де-факто и де-юре.
Она измучилась в бесполезных попытках эту общность обозначить.
Спасалась от этой любви по старому бесполезному рецепту – с глаз долой — из сердца вон. Но видеться приходилось все равно – один круг общения, куда бежать…
Сколько сил уходило на то, чтобы перемолвиться парой дежурных фраз по телефону, ничем себя не выдав, преодолевая жгут чувств, захлестнутый вокруг горла, никто не знает.

Почему всегда только банальность и пошлость выходит из отношения «мужчина – женщина» — однажды сказал герой.
Почему, почему – потому. Проходит отношение по разряду «искушение». Победивших нет.
А всё же грустно, когда твою тоску по родной такой душе называют искушением.
Грустно, что всех нас раздали кому-то в пожизненное пользование, и не вплести в этот сюжет другую женщину, другого мужчину, не порвав основную канву…
Что ж, женщина переболеет, перерастет, ничто не длится вечно, надо просто терпеть и ждать, и все кончится. Не успев начаться.
Нельзя начинать.
Потому что будет больно другим.
Потому что никто не захочет понять.
Потому что укрыться негде.
Потому что пошлость и банальность только и выжидают момент.
Кстати, «момент» – ее ключевое слово.
Ей хватило бы острого счастья момента.
Просто идти с ним рядом, не видя вокруг ничего и никого.
Просто открыть однажды дверь на звонок и увидеть его.
Просто услышать «я больше не могу без тебя».
Не думать, не думать о следующем кадре!
Просто зажигается свет — конец фильма — все идут домой.
Как она заставляла себя не звонить, не стремиться, не видеться…
«Блажен, совершающий недеяния». Сердце стискивала руками, кровь сочилась из-под побелевших пальцев, твердила, как заклинание «Тебя нет, тебя нет, тебя нет…».
А он есть, есть, есть…
Так я писала три года назад, а теперь и Ванечка страдает таким же страданием.
Ванечка, привыкший покорять самых-пресамых самок, кого щедростью, кого нежностью, кого грубостью, вдруг роняет оружие завоевателя. Привычный кураж не будоражит его кровь. Он не идет на штурм.
Любовь больше не спорт-борьба-награда.
Любовь – внезапная тяжелая болезнь.
Обширный инфаркт души.
Потеря себя в другом.
Зависимость.
Ломка.
Перелей ему немного Своей крови, Господи. Твоя кровь – адсорбент.
Положи ладонь ему на лоб – пусть забудется сном.
«Большие воды не могут угасить любви и реки не зальют ее», но вот, Ты – больше всех рек и вод, Ты можешь п р е о б р а ж а т ь.
Преврати его муки в выздоровление.
Меня нет, меня нет, нет.
Такие нынче бусины на моих четках.
…………………………………………………………………………………
Часть вторая.
(…)
Пожалуй, да, в каждом другом мы любим померещившегося себя. Возможную версию себя. И, возможно, любовь проходит, когда мы понимаем, что чужого в другом гораздо больше, а то, что мы считали своим вдохнулось жадными ноздрями любви и не стало его.
Ванечка тоже пишет для себя сюжеты — но выходит примерно то же, что есть: пограничье. Шагнуть назад в состояние «до любви» — поздно. Шагнуть вперед — нельзя, поле не пускает. Это странное поле, незаметное глазу, как радиация, но его не превозмочь.
Я себя ненавижу порой за то, что не такая, как нормальные женщины. Все живут как-то, уживаются с собой, с неизбежным враньем внебрачных любовей, потому что это вранье спасительное.
Нормальная женщина не может не отдаться любви, когда вокруг все серо и буднично, холодно и равнодушно. А тут вот появляется такой же, как Ванечка — целая купель душевного тепла, поклонения, нежности.
И как судить хоть кого-то из несчастных девчонок, летящих на такой свет? Да они родную маму забудут, соврут сколько нужно раз, но не пропустят возможность соприкосновения с настоящим мужчиной.
Они ради этого на свет родились. И это правильно, наверное…
А «кто из вас без греха — первым брось в нее камень»…
Я же … я просто не представляю себя в роли бросающейся в приключения тел. Не представляю, как потом жить.
У меня выстроен мир так, что все держится на верности. Обычной, кондовой физической верности слову. Как бы ни мучила меня внезапная любовь — физическое избывание вне брака было ей заказано раз и навсегда.

Иногда мне ясно видится, что Ванечку постигла любовь другой природы. Любовь, как потребность в поклонении. Просто средств для ее выражения еще нет, не придумано. Их надо из себя выращивать как-то, а все время тянет избыть любовь привычными способами: руками, губами, прямым обладанием, всем, что устроено для слияния людей друг с другом.
*
Чтобы укрыться от той моей мучительной любви, мы уехали в другой город.
И я занялась моделированием пространства грубо обычного, а проще говоря, ремонтом купленной квартиры.
Горькая энергия бегства от любви направилась на кирпич и штукатурку. На сотворение моего пространства. Такого, что выражало бы меня, и окружало блокадой.
*
Куда бежать Ванечке? Он сейчас собирает мои рассеянные по и-нету слова. Составляет из них письма, воображаемые письма от меня к нему. Останавливает кадр, входит в картинку. Заслоняет собой силуэт давнего героя, слушает эхо произнесенных когда-то слов, обращенных не к нему. Моделирует свою реальность, видимо.
Потому что жить как-то надо.
Надо жить.

3. Письма из снов.
Были и в моей болезни воображаемые письма.
Вскоре после того, как спасительный отвлекающий ремонт был завершен, я вновь заметалась в горячке острой тоски.
Иногда, я словно видела моего покинутого героя. Там, очень далеко, он был по-прежнему деятелен, энергичен, влиятелен.
По-прежнему мало спал и много работал. Как-то жил без меня.
Я уехала даже не попрощавшись, потому что его не было в городе. А когда вернулся — уже не было нас.

Не было также оставлено ему ни письма, ни прощального подарка.
И вот, сидя на своем островке завоеванного пространства, окруженная стенами, я и решила придумать сюжет с приснившимися письмами.
Как если бы однажды ему приснились строчки из письма, которое я оставила ему. Несуществующего письма.

В этом сюжете он мчится на главпочтамт, смущаясь этой авантюры, уверенный, что там его ничто не ждет.
Видит за стойкой скушную девушку.
Не зная, что нужно говорить, протянет ей свой паспорт.
Девушка безразлично глянет на фамилию.
Глянет на полочку и протянет ему конверт.
Он опустится на деревянную неудобную скамью у столика с бланками, ручками, порванными клочками непосланных телеграмм.
Разорвет нетерпеливо один конверт, выхватит с середины листа:
«… Когда тоска тебя накроет черным зверем, ты будешь звать меня хрипло и отчаянно, давя подушкой рот.
Будешь шалый от боли, вспоминая мои словечки, мои глаза, жесты…

…уже истерзана до предела этим постоянно звучащим в мозгу моно-воплем, обращенном к тебе, небесам, себе самой и куда-то еще во вне, где всегда безвестно канут эти беззвучные страстные монологи…».

Услышал ли он меня тогда? Теперь уже неважно. Что-то меняется оттого, что слова выпускаются на волю. Кто-то, где-то собирает их в житницы, составляет запасы на случай голода слов – вдруг однажды наступит засуха чувств, где брать тогда слова тоски…
*
А Ванечка – нежное сердце – нынче пишет мне: «я иногда распечатаю что-нибудь твоё, сижу на кухне читаю и просто глажу листочки… мне так почему-то кажется, что дарю тебе ласку сквозь расстояние и твои буковки … смешно, правда?»
Неправда. Не смешно. И я ощущаю эти касания. И плачу. Хорошо, что есть слезы. Ими можно оплакать всё.

«Так плохо без тебя», — выстукивала я свою шифрограмму в эфир, три года назад, — «что живу — не я. Не я хожу, говорю, ем, читаю. Мой фантом успешно заменяет меня.
Я же хоронюсь неподалеку от тебя, стараюсь подсмотреть тебя во сне, стыжусь нелепости своей, ни на минуту не теряя тебя из сердца, в непрестанной приниженности и горячечной гордости тщусь убедить себя в том, что свободна от тебя.
Если весь мир делится на «Я» и «не-Я», то как оказалось, что ты – это не я?
Какой космогонический сбой встроил тебя в комплекс «чужое», а потом заставил меня опознать тебя, как моё?
Пусть развеется этот жестокий мираж…»
*
Милый Ванечка, пусть развеется этот жестокий мираж для тебя.
Мираж заставляющий бредить любовью в письмах ко мне:
«не прошу ничем мне воздавать…просто знай,
что я у тебя есть…такой разный, но всегда тебя обожающий, готовый за
тебя куда угодно кануть, лишь бы быть полезным тебе, лишь бы увидеть
улыбку или услышать «милый»…
Мне ничего не надо, …любимая… просто будь, понимаешь —
БУДЬ!
Знаешь…честно…мне НЕ жаль что я нашел тебя…
мне доставляет радость просто говорить тебе «люблю»… а ты в ответ
чтоб не прогнала меня…
ты же правда для меня Богиня».

Я замираю от ужаса и восторга, потому что всегда хотела такой любви. Прочитав лет в четырнадцать «Гранатовый браслет» влюбилась в способность мужчины столь возвышенно проникаться женщиной. Пожелала себе, эгоистка дурная… Вот уж, «не пожелай…». Притянула, не подумала, как ему с таким обреченным восторгом жить? Виновата, кругом виновата, а он пишет:
«милая, милая, милая …не кори себя ни за что…
не надо…ты ни капельки ни в чём не виновата…
это моя боль… и я её смахиваю каждый день с глаз…
я справлюсь…я же мужчина…
люблю тебя…
по-моему, никогда и никого так…»

Ванечка, поверь, я понемногу отмираю в твоем сердце, истаяла та моя давняя любовь, истает и твоя.
Ничего не происходит резко, изменения незаметны, как молекулярный обмен, но они есть, есть.
***

Смотрю на рекламный щит: Мужчина обнимает женщину. Он смотрит на нее, а она задумчиво в сторону. Реклама горнолыжной одежды, неважно впрочем.
Мне вдруг открывается, механика любви мужчины к женщине.
Это такая любовь-действие, любовь-приложение себя к другому.
Он любит ее возделывать, как почву, как сад, вдыхать ее, есть от плодов ее.
Он любит наполнять руки овальной тяжестью ее груди, входить в узкое устье, проливать теплый дождь.
Он любит любить собой. Мужчина не может иначе! Он так устроен, он весь из праха, человек весь.
Женщина для него — это тело. И не потому что он похотливый самец. А потому что это самое тело было сотворено из части мужчины, из ребра – части каркаса, окружающего сердце мужчины.
Его драйв к женскому телу – это стремление вернуть себе часть себя. Часть, по которой тоскует его тело. Часть, изъятие которой порушило его изначальное совершенство.
Он ищет себя в женщине на ощупь, он исследует темные штольни и светлые сферы, он старается прильнуть к ее гортани и скользнуть под язык – не найдет ли себя, не найдет ли, не най…
Как любит женщина? Как любит существо, сотворенное из части другого ж и в о г о существа?
О, наверняка иначе.
Ей не нужно искать себя. Она у себя есть. Целиком и полностью.
Любит ли женщина физически? Не знаю.
Но я знаю точно, что женщина любит душой. И любит в мужчине то, чего в нем может и не быть совсем. Но, именно потому, что она относится к этому «чему-то», как к существующему, в мужчине зачинаются и звучат тонкие вибрации поклонения и обожания.
Может быть, именно так женщина возвращает свой долг мужчине? Не прямой отдачей, а качественно иным преумножением? Возвращает той частью себя, которую мужчине природно взять неоткуда?
«Тайна сия велика есть»…
*
Часть четвертая.

Расскажу себе о Ванечке.
Расскажу себе сама.
«Ты ведь всё обо мне знаешь», — уверен он.
О, это не так. Но попробую проговорить портрет.
В детстве он был не нужен тем, кто мог дать ему насущное: еду, заботу, любовь.
Зато был нужен той, кому сам мог дать всё что мог — заботу, защиту, острую нежность: у маленького ненужного мальчика была еще более не нужная больная сестра.
Вероятно, он рос, отбивая ее от злого смеха и тычков сытых крепких детей.
Эту модель обращения с миром – битву – он усвоил четко. Вернее, эту манеру привили насильно и навсегда.
Сословие воинов – оно особое. В него попадают, когда нечего терять.
Хотя мальчик, скорее всего, родился поэтом, а пьяные родители спугнули скушным матом музу, прибили ненароком пегаса. А, обнаружив в изголовье колыбели фигурную склянку с гравировкой «Мёд поэзии», тут же сменяли безделицу на емкость со своей микстурой от жизни.
Что еще могло быть детстве мужчины так остро резонирующего со мной?
Вероятно, страшный напряг со сверстниками. Стыд от плохой одежды. Недоверчивая радость от редких дружб.
И много, много недетского терпения, возникающего в сердце когда холодно, когда страшно, и хочется есть.
Наверное, он уехал учиться, как только смог, но корил себя за то, что пришлось оставить больную сестрёнку.
Студенчество, скорее всего, было казарменным, ведь только в системе, которая поит, кормит, учит, можно было выжить вчерашнему ребенку.
И там уже, в режиме выживания, отстаивая своё права быть собой, продирался яростно вперед.
А потом – служба.
А вокруг – обычный человеческий материал.
А вокруг – Страна-номер-один, приносящая гекатомбы воинов в жертву молоху. Как он уцелел, мой драгоценный мальчик…
Какие ангелы его хранили, сколько мечей затупили и крыльев сносили, кто-нибудь когда-нибудь расскажет ли…
Обрастал мужским жестким мясом – мышцы, доспехи, шрамы. Но из сгустков зла, единственно данных в наследство, он соткал иной мир — мир своей заботливой нежности ко всему, что было лишено любви, как и он сам.

Как его встретил женский мир?
Как может встретить женщина существо редчайшее в мужском мире: красивого, нежного, доброго, умного, сильного, смелого человека?
К каким женщинам его кидало? Пожалуй, разным.
Иногда это были примы своего мира, иногда – робкие воробушки.
Иногда — женщины, выросшие из хороших, не ведавших особых детских страданий девочек. К таким холеным девочкам тянулся маленький отверженный мальчик, живущий в его сердце. Наверное так стремился прикоснуться к миру безмятежности, примерить на себя его нормальность, прожить другое детство.

Что его стремит ко мне столь яростно и обреченно?
Похожа ли я – обычная, реальная я – на тот образ, которому он так истово воскуряет нежность?
Ему остро нужно было на кого-нибудь молиться. И тут на глаза попалась я. Как в сказках бывает наколдовано: кого увидишь первым, того и полюбишь.
А впрочем, не вся ли наша жизнь – такой вот спектр околдований…
*

У меня остался один пустой лист, чтобы дописать финал этой истории.
Но с такими болезнями сделать ничего невозможно. Их надо выболеть просто. Отбыть как лагерный срок. И выйти на свободу.
Бережно убираю оставшийся лист в коробку. Я заполню его потом. Пусть остается надежда. А вместо сбереженного листа кладу сверху свой трехгодичной давности протокол бегства от страданий.
Он по-своему универсален.
Вот он.
*
Где-то на волнах FM мужской нежно-грустный голос поет –проговаривает неизбывную тему — любовь и несовпадение, этот вечно нелепый транзит.
В кафе бесцеремонно яркий свет.
Они сидят за столиком, и смотрят изголодавшимися глазами в насквозь любимые лица друг друга.
Она думает, что уже не влюблена в него после месяцев упрятывания себя от его глаз, и голоса, и лучей. Но, обегая сумасшедшими глазами его лицо, — все черточки, морщины, бледного золота ресницы, но избегая глядеть ему в глаза, она понимает: нет, ничего не прошло, это просто передышка была, пытка продолжается.
Тогда, она надевает лучшую свою маску, улыбается, и смотрит наконец ему в глаза.
-Как ты живешь? – спрашивает он, неловко выговаривая слова, потому, что хочется сказать совсем, совсем другое.
-Я скучала по тебе, но уже, знаешь, не влюблена в тебя, — блефует женщина.
— В кого же ты теперь влюблена? — вдруг спрашивает мужчина.
Сполохом метнулось: «Это не по правилам, не по сценарию! Он должен был сказать: «Рад, что ты освободилась от этого наваждения, и мы можем быть хорошими друзьями, как раньше».
Неимоверным усилием удерживает она маску безмятежности и молчит. Что сказать?
Что прахом пошли все ее усилия спастись от этой разрухи-любви? Ни за что. Держись лицо, держись сколько сможешь, помощь может прийти в любой момент.
— А в кого ты влюблен теперь? — парирует она, и ожидает привычных слов о его жене, о близких друзьях, «чьи образы – это его образа». Он и правда влюблялся в людей быстро и коротко.
— Ни в кого, и, по-прежнему, в тебя.
«Нет, так нечестно, это удар под-дых, лицу не выдержать такой пытки!»
Она закрывает глаза, из-под ресниц сочится боль.
И вдруг – о, милость! — гаснет этот нелепый яркий свет в зале кафе. Темно. Он протягивает руку через столик и касается кончиками пальцев ее руки.
Ему нужно сказать ей так много.
Сказать, что подставлялся любой боли за эти месяцы жизни вдали от нее, чтобы только заглушить муку не видения ее, не слышания ее голоса. Что мукой было и видеть ее, и слышать снова ее голос, что деваться некуда, и выхода нет, но ему сладостно страдать от нее.
«Все читают мои рассказы», — думает она, — «принимая их за творчество, а они всего лишь — протоколы пыток и хроники боли».
Легонько колет запястье обгрызенный ноготь его пальца. Она просит хрипловатым шепотом:
— Отпусти меня насовсем, я так больше не могу. Я сдохну просто.
— Не надо сдыхать, не говори так, надо жить.
— Я не могу, не могу, это невыносимо так…
— Но я же могу, — прерывает он.
— Ты сильный.
— Ты тоже сильная.
— У тебя все не так. У тебя по-другому. Не так остро…
— Ты не можешь знать как у меня. Не надо думать, что можешь знать как у других …
Звонит телефон. Его телефон. Светится экранчик в темноте притихшего зала.
Звонок из его жизни, зов, призыв, привязь.
Жизни из другой пьесы, где ей нет места никогда.
Он что-то уточняет, возмущен услышанным, переспрашивает, снова возмущается темпераментно и говорит убежденно и страстно, сейчас он весь там, где его дело, его семья.
Вторжение его жизни непереносимо. Надо уходить. Прочь. Сейчас же. Насовсем. В этом сюжете нет ее линии, а быть красной чертой наискосок – это не по ней. «Где мне укрыться, пока не избуду эту пытку, эту ломку…»
Идет по залу с уверенностью слепой, привыкшей к темноте.
В фойе уже светлее от уличного света.
На улице фонари сквозь туман, или это слезы застят, неважно.
Такси. Какая удача. Садится рядом с водителем. Тот смотрит вопросительно. Она молчит. Не может сказать ни-че-го.
Водитель смотрит немного раздраженно,
потом внимательно приглядывается к ее лицу, замечает, как оно подергивается всё мелкой рябью, как мерзнущая ноябрьская река.
Он кивает и плавно трогает с места. Понимает, что ей сейчас главное не куда, а откуда.
Машина едет не быстро, еще можно оглянуться, еще виден вход в кафе, но она не оглядывается, боясь не увидеть его там.
-Совсем плохо?- спрашивает водитель. Молодой совсем парень. Лет на десять моложе, точно.
— Уже лучше, — улыбается она, и называет свой адрес.

Он кивает, и вдруг разворачивается и едет в другую сторону. Проехав три квартала, сворачивает к цветочным палаткам.
Идет к вcтрепенувшимся продавцам, проходит весь цветочный коридор и возвращается с оранжевой розой.
Неожиданно крепкий, почти древесный стебель усеян колкими мелкими шипами, но их не видно под густыми листьями.
Открывает дверь с ее стороны, кладет на колени прохладный цветок.
Отходит на пару шагов и закуривает. Дым тает в тумане, огонек замедленно мерцает.
«Курит красиво, как хмельной поэт», – думает она и прикусывает соленый от крови, проколотый шипом палец.
Парень садится за руль, плавно разворачивается и везет ее домой. Ехать не близко. Он включает радио. Перебирает радиостанции, останавливается на песне, где грустно-нежный, смертельно-усталый мужской голос поёт о вечной, мучительной, нерешимой загадке – любви несвоевременной, постигающей, как болезнь.
Нет исцеления от нее, но можно вступить в Клуб Любивших Вне Закона.
В нем уже состоят многие множества
и царей,
и рабов,
и свободных,
и даже Сын Божий,
и даже сам Б-г любил человеков именно так.
*
Много думаю о Ванечке, так похожем на того таксиста.
Может ли мужчина миновать стадию физического поиска? Принять за аксиому, что потерянного ребра не вернуть, и не ввергаться беспорядочно телом в другие тела, чтобы обрести СВОЮ ЖЕНЩИНУ?
Вряд ли. Нервные центры, отвечающие за удовольствия, возопят, стегнут психику и запретят об этом думать всерьез.
В жизни так мало есть вещей, приносящих объективное удовольствие УТОЛЕНИЯ.
Но вместе с тем обрести женщину через физическое обладание — через одно только физическое обладание — невозможно.
А если совсем вне его? «Да зачем тогда женщины вообще нужны?!» — удивится «мужчина обыкновенный». Но речь не о нем.
Речь о чистом феномене.
Положим, мужчина получает неограниченный доступ к любому женскому телу. Будет ли он искать ЖЕНЩИНУ?
Будет. А если найдет, то что? А если найдет, а доступа к ней нет?
Есть ли путь осуществить свою любовь к ней?
Не воплотить – тут уже в происхождении глагола задействована «плоть» – а осуществить? Иными словами — дать любви бытие?
Мужчина должен будет найти такой путь.
Иначе он обречен на тяжелое, но мелкое страдание — страдание от желания себе в собственность того, что ему никак принадлежать не может.
Путь средневекового рыцарства? Грустно улыбаюсь. А, впрочем, почему бы нет? Если невозможно обладание, то служение возможно всегда. Перенаправление пыла.
Наверное, так и происходит: пыл направляется на пространство вокруг женщины. На самый близкий ее воздух, еще теплый от ее дыхания, на звук ее голоса, на свет глаз, на слова и буквы, как в моем случае.
Пыл преобразуется в желание это пространство – физическое ли оно? – охранять, и по возможности, заполнять собой.
— Это пространство — моя территория, решает такой мужчина.
Это пространство становится его ДЕЛОМ. Он начинает ощущать свою сопричастность выбранной женщине.
Достигает ли он цели? Цели, которая состоит в обретении женщины?
Думаю да. Потому что женщина ощущает возникшую разницу в своем мире. Дыхание жизни другого человека согревает сферу ее маленькой планеты, его радуги украшают ее небо, его музыка вплетается в обычные звуки, его энергия входит в ее рацион, попадая в кровь души, в ток сознания.
Но чем ей воздать за эти вещи, тонкие, бесценные вещи, если отбросить привычные всем известные способы?
За такое воздать просто нечем.
Нужно просто суметь принять это служение себе. Не возгордится, не злоупотребить, но выдержать равновесие. Чтобы чудо чистой любви мерцало. Чтобы жило.
*
Ванечка – серебряный мой рыцарь, мальчик-поэт, жизнью заброшенный в сословие воинов…
Крестоносец любви, ибо любит любовью почти ангельской, любовью, что «не ищет своего, всё покрывает и всего надеется».
Иногда думаю, что лучше бы я тебя придумала.
Иногда задыхаюсь от восторга – ты такой есть!
Иногда мечусь – всё ли так, как мне видится?
Иногда горюю и смущаюсь — я обычная женщина, но зачем-то оказалась на проволоке под куполом.
Но это данность и с ней надо научиться жить.
*
Когда-нибудь – если Бог даст ещё жизни – я вернусь к сбереженному листку и нанесу на него буквовязь.
Но всё это будет потом.
Грани этого тетраэдра медленно смыкаются, соединяя прошлое и настоящее.
К тому, что заключено между ними, пока нечего прибавить.
ТЕТРА сложилась.