Войны в моей жизни

Совсем недавно я был под ракетными обстрелами. Идет первое десятилетие ХХI века. Войны продолжаются. А мои сверстники, родившиеся в первой середине прошлого века, познали ужасы самой страшной войны в истории человечества.

Мое поколение

Уже давно немолодые лица,
И в волосах сплошная белизна,
Едва успели сверстники родиться,
А за порогом вот она, война,
Где смесь взрывчатки, пороха и стали
В огнях пожарищ плавила стекло.
Мы для войны родиться опоздали,
И это опозданье нас спасло.
16 января 2004

Мой отец родился в 1913 году, а через год началась Первая Мировая. А я родился в 1940, когда в Западной Европе вовсю полыхала Вторая Мировая.

Май 1940 года

Давным-давно, в декаде третьей мая,
Когда я ощутил рожденья миг,
Уже тогда Вторая Мировая
Вовсю вращала смерти маховик.

Еще вблизи я пламени не вижу,
Что вообще тогда я видеть мог?
А он привольно ходит по Парижу,
Эсэсовский начищенный сапог.

Война живое косит, как отрава,
Люфтваффе кружит в небе карусель,
Уже давно повержена Варшава,
В огне Гаага, Осло и Брюссель.

И на восток Берлин взирает косо,
Хотя клянется, что Москве он – брат.
Над планом краткосрочным “Барбаросса”
Штабисты круглосуточно корпят.

Над Темзой жаркий пламень полыхает,
В газонах – запах выжженной травы,
И Англии зениток не хватает,
“Что нужно Лондону, то рано для Москвы…”*

___________________________

А.Пушкин “Послание Цензору”, 1882 г.
7 мая 2004

А через год с небольшим война пришла и в наш город на Украине (сейчас следует говорить и писать – «в Украине». И мы в полной мере осознали, что такое авиационный налет:

Первая бомбежка в Запорожье

В городе с плотиной Днепрогэса,
С островом, где бунтовала Сечь,
Первая бомбежка. В поднебесье
Юнкерсы, что крупная картечь.

Первая бомбежки панорама,
Вой сирены, жуткий громобой.
Кто-то дико вскрикнул: “Мама, мама!
Мама, поднимайся, что с тобой?”

“Граждане, воздушная тревога!
Граждане!..” А дальше не слыхать,
Сбило репродуктор, и убого
Он улегся на мою кровать.

Но рукой отцовской извлеченный
И, размазав слезы на лице,
Встрепанный и жутко потрясенный,
Хомутом повис я на отце.

— Марик, успокойся! – крикнул громко,
А жене – спокойно у дверей:
— Одеяльце захвати с пеленкой
И бегом в убежище! Скорей!

А внизу пожары цвета меди,
Справа, слева – огненный завал.
Мы бежим. Вокруг бегут соседи.
Вот и вход в убежище, в подвал!

Всюду перепуганные лица
Всюду ожиданье – быть беде!
А у входа – человек в петлицах,
Кажется, майор НКВД.

В белолунном свете серебристом
Он стоит и охраняет дверь:
— Здесь бомбоубежище чекистов!
Граждане, во двор! Ищите щель!

Но ведь бомбы падают со свистом,
Словно факел полыхает двор.
— Здесь бомбоубежище чекистов! –
Продолжает повторять майор.

— Подержи-ка сына малость, Дора! –
Говорит отец. Его рука
Вмиг берет за шиворот майора,
А ногою он дает пинка…

А внутри убежища, в перинах
И подушках, утонувши в них,
Возлежали дамы в пелеринах
И горжетках. Очень дорогих.

Кучами стояли чемоданы,
И сервизы дыбились горой.
Очень были недовольны дамы,
Что нарушил кто-то их покой.

Дамы смотрят злобно и с тоскою,
Слышу маму, говорит она:
— Я ребенка с краешка пристрою,
Извините, к нам пришла война!

апрель 1990, 2004

И последовала наша первая эвакуация на Северный Кавказ, и была жизнь в казачьей станице:

Баллада о золотых часах

Посвящаю маме,
Доре Петровне Луцкой

Войне к лицу голодные весы.
На хлеб все вещи мама обменяла.
Остались лишь старинные часы,
Их в прошлом веке бабка завещала.

У нас – ни крошки, а у них – мука,
Полкомнаты завалены мукою.
И просит мама в доме казака,
Держа часы опухшею рукою:

— Мне б пуд муки, сынишку подкормить,
Тогда, глядишь, дотянем до весны мы.
Взамен часы хочу вам предложить,
Две крышки, золото, швейцарской фирмы.

— Швейцария! Уже полно всего!
Вчера вот принесли гавайские гитары…
А слышь, деваха, нынче за кого
Воюют эти самые…швейцары?

— Швейцария – нейтральная всегда,
Ей повезло, там голода не будет.
— Нейтральная? Ну, это – ерунда!
Сейчас любой за что-нибудь воюет!

Я в долг не дам ни другу, ни врагу!
Обжегшись молоком, теперь на воду дую!
Вот ты, воюешь, значит, за муку,
А я за личный интерес воюю!

И я задаром ничего не дам!
Ну, принесла ты эту безделушку,
Ей красная цена – пять килограмм!
Коли согласна, я возьму игрушку!

Велик соблазн набрать в мешок мечты,
Но что-то маму тут остановило:
Семейная реликвия, а ты…
И больше ничего уж не просила.

Ушла домой, не удержав слезы.
Хозяин долго вслед ей петушился:
— Вишь, гордая! И ешь свои часы!
Гляди, чтоб сосунок не подавился!

…И снова сны из черной полосы,
Часы же сохраняют точность хода…
Лежат в шкатулке старые часы.
Реликвия.
Семьи.
Войны.
Народа.
март 1990, 2004

А потом была вторая эвакуация 1942 года, когда немцы рвались к Баку и наш поезд и бомбили, и почти в упор расстреливали из самолетов, летящих на бреющем…
Через много, много лет моя внучка спросила меня об участии в войне:

Ксюшин вопрос

Информацию цепко храня,
Под влиянием школьной волны
Внучка Ксюша спросила меня:
— Дед, а ты ведь участник войны?

Я рукой на нее замахал,
Ох, фантазия внучки сильна!
— Что ты, что ты! Я был тогда мал,
Нет меня лишь задела война.

Я средь горя и голода рос.
Но замечу – со многих сторон
Ксюшин детский наивный вопрос
Не совсем оснований лишен.

Не за мной ли фашистский пилот
Гнал машину? Сожмись и терпи!
Не по мне ли строчил пулемет
В обожженной донецкой степи?

И, верша смертоноснейший бал
В упоеньи спортивном своем,
Не в меня ли фугаски бросал
Юнкерс в небе, таком голубом?

И, вселяя убийственный страх,
«Хайль!» – орала эсэсовцев рать,
Не меня ли в кубанских краях
Душегубки пытались сожрать?

Те года впечатлений полны,
«Не забудь!» — свою память прошу.
Я, пожалуй, участник войны,
Только Ксюше про то не скажу.

Июнь 1994

Стихов о войне у меня набралось на целую книгу. И тема эта, увы, меня не отпускает. Вот сравнительно недавно разговорился с одним из защитников Москвы, живущим в Израиле. И поведал он мне о своем отъезде в Израиль в те времена, когда между нашими странами не было дипломатических отношений. И родилось стихотворение:

Орден бронебойщика Шора

Бой начинался спозаранку,
А наших – снова меньшинство,
К Москве нахально перли танки,
Но не смогли пройти его.

Рассвет был сумрачен, холоден,
Был танк подбитый под крестом,
Был госпиталь и новый орден,
Что был потом, в сорок втором.

…Едва прознав об ИзраИле,
Они его наград лишили.

Медали, ордена почистил –
Хоть надевай их на парад,
Но грустные витают мысли,
Сдавать несет в военкомат.

Немало было тех историй,
Каких доселе не знавал.
«От Шора принят орден, номер…»,-
Майор в расписке написал.

Солдат заплакал – сдали нервы,
Комок обиды горло сжал:
Москвы не сдал он в сорок первом,
А нынче старый орден – сдал.

Сейчас я живу в стране, где в армии служат дети, внуки и правнуки солдат Второй Мировой. И не только мужчины, в Израиле проходят военную службу и наши девушки. Недавно я наблюдал в Тель-Авиве такую картинку:

В парке Тель-Авива

В Тель – Авиве, в придорожном парке
Каждый проходящий видеть мог:
Девушка-сержант вязала шарфик,
Пара спиц, сиреневый клубок.

На коленях – тонкая тетрадка,
Где узор ажурный отражен,
А пилотку юная солдатка
Уложила плотно за погон.

И мелькали спицы быстро, ловко,
И вставали петли в общий строй.
И висела строгая винтовка
У нее за худенькой спиной.

Каждый год в Израиле перед Днем Независимости проводится День поминовения павших воинов. После проведения одного из них я написал это стихотворение:

День поминовения павших солдат Израиля

Тяжкие, печальные мгновения,
Вновь гудят сирены очумелые,
Год прошел, и в день поминовения
На могилах – флаги сине-белые.

Каждый год звучат слова прощальные,
И творят изкор* раввины мудрые.
В изголовьях – свечи поминальные,
А они лежат, такие юные.

Смерть ребят в свои забрала лапищи,
Что солдатам в снах последних видится?
Сорок три в стране военных кладбища,
Господи, не дай им увеличиться!
————————
Изкор (иврит) – молитва о душах умерших близких

Не получается.
Снова гибнут наши мальчики и девочки.
Снова гибнет мирное население.
Для моего поколения война продолжается.