Столетие – в накале грозовом
Не передаст ни лирика, ни эпос
эпохи нашей общую нелепость,
которую в е л и ч и е м зовём.
Столетие сомнений и тревог:
одержит ли победу юный Разум,
или взорвётся мир, и рухнет разом
всё, что создал земной и смертный Бог?!
1957
QUASI UNA FANTASIA
Уникального народа блудный сын –
в унитарном государстве был я сыт:
грыз в госуниверситете твердь наук,
дефицит в универмаге рвал из рук,
в униформе цвета хаки грунт копал,
колбасу в универсаме покупал,
с вислоносым униатом водку жрал
и в советском унионе глотку драл,
лицезрел, набивши пузо, мутный сон
и похмыкивал, с начальством в унисон,
а когда желудок съели хворь и хмель –
умотал в униполярный Исраэль,
и теперь, судьбой счастливой вознесён,
я сижу на унитазе.
Вот и всё!
1992
ТОЧНАЯ РИФМА
Л. Баткину.
Поэты ищут рифму к слову ПРАВДА.
Идут в строку ПАРАДЫ, ПРАГА, ПРАДО;
за полы тянут БРАНДТА и РЕМБРАНДТА,
за бороду профессорскую – БРАУДЕ…
М. Алигер рифмует с правдой – ЗАВТРА,
В. Маяковский – ПРОВОЛОКУ ПРОВОДА…
Но правда, правда (ох уж эта правда!)
рифмуется с одним лишь словом:
…ПРАВДА!
1963
ДИКТОРЫ
В глухом плену радиостудий,
в непроходимой тишине,
сидят ответственные люди –
со всей Землёй наедине.
И если самоотреченье —
и впрямь геройства ипостась,
то нет святей предназначенья
и героичнее – поста-с …
Какой позор, какую чушь бы
ни предписали им прочесть –
они верны веленью службы,
забыв про совесть и про честь.
Восславим дикторов: как часто,
из часа в час, из года в год
они взволнованно и страстно
брехали сутки напролёт!
Непереборчиво, как сводня,
неутомимо, как пчела,
они того клянут сегодня,
кого прославили вчера.
Вещая массам правды гласом –
безбожно часом клеветал
одним и тем же честным басом
один и тот же Левитан…
Так правда с кривдой станцевались –
поди попробуй разними.
Ну, что ж: такая специальность,
такая служба, чёрт возьми!
Ах, как порою у бедняжек
от злости чешется язык.
как хочется издать протяжный,
больной, шальной, звериный зык!
Разоблачить своих хозяев
признаньем честным и простым.
Чтобы редактор, рот раззявив,
у репродуктора застыл…
Но в полутюрьмах-полукельях
они – рабы! – не смеют сметь…
Жалели шлюх, марух, лакеев –
давайте дикторов жалеть!
Об их печальной доле плачу,
судом нестрогим их сужу…
Но мне пора на передачу:
я тоже диктором служу.
1970
ЧЁРНЫЕ СТИХИ
А. С.
Какие судьба завивает колечки
из золота русской речи!
Уж если Поэта убили на речке,
то это – на Чёрной речке…
Тех чёрных меток века не смоют,
в них – знамение прямое.
И если Поэта ссылали к морю,
так это – к Чёрному морю…
Вот вам душа, а вот оно — тело,
а вот что сердце задело:
когда на Поэта заводят «Дело»,
то это – чёрное дело!
1973
ШЛЁМА ИВАНОВ
Годы, годы… От вашей нагрузки
становлюсь не мудрей, так хитрей:
на вопрос – вы еврей или русский? –
отвечаю: я – русский еврей!
Да! Мне стали родными навеки
этот, вяжущий душу, простор,
эти сильные, гордые реки,
разноцветье полянки простой…
От сердобской бобылки Маруськи
говорок перенявши едва –
я сказал по-сердобски, по-русски
свои первые в жизни слова.
И пускай не потомок венедов,
пусть иных и корней, и кровей, –
жил-дышал я, не знав и не ведав
о проклятой породе своей.
Но неведенье длилось недолго…
Только честное слово даю,
что не Бен-Гурион и не Голда
сокрушили невинность мою.
Не в заморской приманке и ласке
корешок затаился-лежит,
а в соседском веснушчатом Ваське,
после драки мне крикнувшем: «Жид!»
Ах, не вашим ли, годы, коварством
нам обоим – по сорок с лихвой?
Стал Василий мордатым начальством,
бдит усердно над пятой “грахвой”,
совершает, вершит и решает –
и наглеет он день ото дня.
А коль так – что ему помешает
новым Бейлисом сделать меня?
«Что ты?! – слышу. – Ну, где же резон-то?
Годы, годы – другие, не те…
Не такие теперь горизонты,
чтоб народ пребывал в темноте;
в Лету канул твой Бейлис навовсе,
время ль нынче для прежних затей?»
…Но смеётся истерзанный Вовси,
манит пальчиками
без ногтей…
Та жаровня ещё не остыла,
уголёк не сгорает, чадит…
Это – было. И многое – было.
Что ж наш Вася ещё учудит?
И на дверь я взираю в опаске:
вдруг она загремит, задрожит –
и ворвутся нетрезвые васьки
с оголтелыми воплями: «Жид!»,
и объявят меня людоедом,
предадут всевозможным смертям…
Надоело! Завеюсь! Уеду
к старой Голде, к «нерусским чертям»!
Хлопну дверью – и плечи расправлю!
Для меня ли не сыщется дел?
…Но неужто взовьюсь – и оставлю
милой родины скорбный предел?
Не позволят овраги, опушки,
не отпустят, хоть как ни перечь,
Блок, Булгаков, и Чехов, и Пушкин,
и родная сердобская речь.
Вот и всё. Решено: остаюсь я!
(…но в тревоге застыл у дверей…)
Потому что я всё-таки русский!!!
(…потому что я всё же – еврей…)
1976
.
У МОГИЛЫ РОДИТЕЛЕЙ
(Из книги «Записки без названия»)
Мама и папа!
В тесной своей могиле
Вы – бок о бок, вы – рядом, вы – вместе: как страдали, как жили.
Вы навек неразлучны! Не об этом ли счастье мечтали
в арестантском вагоне, под столыпинский стук проносясь в неоглядные дали?
Вам не страшен теперь ни донос, ни допрос. ни навет:
вы свободны навек и спокойны навек.
Папа и мама!
Разве было вам лучше на койках железных в тюрьме?
Разве не была ночь воркутинская и холодней, и темней?
Разве нары в вонючем бараке были мягче соснового гроба?
Отчего же вы оба молчите? Отчего не поёте? Отчего вы не пляшете оба?!
Мама и папа!
Повезло вам в жизни, да так, что только держись!
Распрощавшись с вами до срока – грустят Воркута и Потьма,
и безумно тоскует, вас не дождавшись, Магадан ли, Тайшет или какой-нибудь Бийск…
Папа и мама!
Если б вы только знали, какая бушует над вами прекрасная жизнь!
На ваших костях.
Для ваших убийц.
1983
ИСТОРИЯ С ГЕОГРАФИЕЙ
На историческую родину
нас Провиденье увлекло.
Географическая родина –
моя родимая уродина –
легла покорно под крыло.
Там, долу, всё навзрыд порушено,
Там, позади, туман скорбей…
Родная! Страшная! Послушная!
Прости: не вынес, не стерпел.
7 мая 1990
* * *
Когда-то, в обнимку с несчастьем,
я был оглушительно юным –
и мнил, что вовек неподвластен
ни мойрам, ни прочим фортунам.
Барашки бродили по сини,
юга трепетала над пашней…
Далёкие дали России1
Как тошно без вас мне! Как страшно!
… Мезузы, магены, менойры…
И бритва грядушего «брита» *…
И мойра, по имени Двойра,
меня обучает ивриту.
Бней-Брак **,
1990
*Мезуза, маген (щит), менойра (идишское произношение ивритского слова менора) — предметы и знаки иудейской религиозной символики и обрядности. Брит брит-мила) – обряд обрезания.
**Бней-Брак – город возле Тель-Авива, один из религиозных центров Израиля.
ЖИДУЧЕСТЬ
«Погибоша аки обре…»
Древнерусская пословица.
« Быть может, юноша весёлый
В грядущем скажет обо мне…»
А. Блок.
Кто такие были обры? –
Ни кострища, ни стерни…
Лишь в пословице недоброй
упомянуты они.
Инки, майя и ацтеки,
весь и меря, чудь и жмудь
в Лету канули навеки, –
в дымный сон, в глухую жуть…
Говорят, и нам, евреям,
к той же участи брести –
если пейсы мы обреем,
плоть же крайнюю – взрастим.
Только в это я не верю:
всё же, Господи прости,
мы – не обры, мы – не меря,
нас вовек не извести.
Если даже все исчезнем –
нас не медля расплодит,
силой логики железной,
господин Антисемит.
Был же Сахаров нам явлен
«Цукерманом-хитрецом»,
Был же Яковлев объявлен
«сионистским мудрецом».
А потом – в Москве, в Кулябе ль –
продолжали этот счёт
«Беня Эльцин», «Чичибабель»,
«Солженицер»… – кто ещё?
Друг! Не бойся – и засмейся:
нас вовек не побороть.
Песня – лейся! Брейся — пейса!
И отращивайся – плоть!
Пусть, кончины нашей ждущий,
враг и злится, и брюзжит –
скажет юноша грядущий
обо мне:
«Живуч, как жид!»
1998
——
АРЗАМАССКИЙ СТРАХ
Двенадцати – четырнадцати лет,
когда душой всё чаще правят черти,
я, в суете мальчишечьих сует,
вдруг ощутил холодный ужас смерти.
Теперь мне сорок. Близится итог.
Но умереть не страшно, как ни странно.
Страшусь уйти бесследно, бесталанно…
Моей душой всё чаще правит Бог.
1971
ДО ВОЙНЫ…
До войны, в далёком малолетстве,
слаще мне казались кавуны:.
оттого ль, что дело было в детстве?
Или от того, что – до войны?
Нынче ем арбуз без интереса,
говорю угрюмо: «Как трава!,,»
А сынишка уплетает с треском –
по уши увязла голова!
Отчего же так он непосредствен?
Отчего с таким восторгом ест он
травяные эти кавуны7
Оттого ль, что ест их в сладком детстве?
Оттого ль, что ест их… д о в о й н ы?
1971
ЛЮБОПЫТСТВО
Всю жизнь меня терзает любопытство,
неистовая жажда мне дана:
не хладное презренье летописца,
но жадное прозренье ведуна.
Всё испытать: патетику – и юмор,
высоты зла — и низкую мораль…
Из любопытства я бы даже умер
(я ж никогда ещё не умирал…)
1993
БЕЗ МЕНЯ
(Внутренний диалог)
– Не убоись небытия:
ведь ты уже однажды не был,
но так же были без тебя
туман и зной, земля и небо…
– Ах, не страшусь того я дня:
он для меня не много значит…
Но то и страшно, что поплачут –
и обойдутся без меня!
1997
ФОТО ИЗ РОССИИ
Гале Рябцевой,
дочери Ивана и Гителе.
Это чудо красоты,
это фото из России:
эти жёлтые осины,
разноцветные цветы;
эта дочь твоя – и ты
так по-доброму красивы,
небеса так ярко сини,
и печальны, и чисты…
Отчего я в жизни мог
быть и ласковым, и резким,
для чего на свете жил?
И зачем коварный Б-г
в сей футляр, в сосуд еврейский
душу русскую вложил?
1992
ЗАПАХ
Леониду Сороке
В мире пальм и квадратных томатов,
в этом воздухе без ароматов
ненароком приснится, подует, нахлынет,
сердце сдавит и душу вынет –
запах белых грибов,
запах спелых хлебов,
запах чёрной смородины…
Запах родины.
6 марта 1997 года.
СВОБОДА СЛОВА
Хвала судьбе! Ликуйте все:
сквозь гнусь былого
явилась нам во всей красе
Свобода Слова.
Там, где (чем выше, тем страшней)
смердело тухлым —
о, как мы грезили о ней
по нашим кухням!
И вот плоды бесстрашных дум!
Ура — победа:
законна плеть, дозволен глум…
Свобода бреда!
Руби же свой удобный сук —
мели, Емеля:
твои и «Время», и «Досуг» —
твоя «Неделя»!
Дана и мне свобода жить:
вздохнуть да охнуть.
Свобода пить, свобода гнить,
свобода сдохнуть.
Так отчего и почему, —
хоть небо рухни! —
мы проклинаем, как чуму,
те наши кухни?
И в изнурительной борьбе
опять готовы
всей жизнью жертвовать тебе,
Свобода Слова?!
2000
* * *
Ах, как везло мне в жизни!
Как сказочно везло!
Ни в Каменку, ни в Жиздру
не уронил весло,
ни в лагерь, ни в кутузку
ни разу не влетел,
под праздничную музыку
рабами не владел,
не числясь “как бы в нетях”,
на службе не скучал
и в “кума” кабинетик
ни разу не стучал,
бомбёжника гугнявого
не стискивал штурвал,
Проханова — Куняева
не снискивал похвал,
не врал я в жизни, вроде бы,
ни в стынь, ни на жаре,
ни женщинам, ни родине,
ни другу, ни жене.
И что ж у нас в итоге?
Каков прощальный блюз?
С чем к чёрту я в чертоги
торжественно явлюсь?
Я жил не как мерзавец,
а как бессмертный Бог.
За что ж меня терзает
неумолимый рок?
И лавочник ничтожный,
мне сбыв с гнильцой морковь, —
грозит, подлец, безбожно
мою же выпить кровь…
2000
МАШИНА ВРЕМЕНИ
Оказалось возможным отправиться вспять
на машине времён, по спирали судьбы,
дорогой мне дорогой промчавшихся лет
вопреки неуёмному бегу часов –
и навстречу слепому вращенью Земли!
Всё быстрее, быстрее в минувшее мчусь!
Предо мною мелькают прошедшие дни,
будни, праздники, встречи, работа, друзья,
и рождение сына, и боль похорон
моей матери бедной, страдальца отца,
и мои вдохновенья, любовь и тоска….
Мама, мамочка, здравствуй, как я тосковал,
как скучал по тебе, а теперь мы опять
вместе с папой, с Марленкой и шумной роднёй —
и опять мы проклятые песни поём
про залитый слезами безбрежный наш мир,
про коммуну заветную и паровоз…
Ах, куда же он, сволочь, потом нас завёз?!
И опять я по тёмным аллеям брожу –
рядом с тенью любви моей первой, смешной,
снова в губы целую, от страсти дрожу –
и стыжусь, что такое случилось со мной…
Снова ночью глухой в карауле стою,
вот шагаю в строю, вот украдкою пью,
вот, страну покидая, рукою машу…
Так на старости лет я, волнуясь, пишу
о былом, об увиденном, пережитом –
ме-му-ары…
2001
ПОСЛЕ ТЕРАКТОВ
1
Смерти дверца – дорогуша Израиль!
Ты мне сердце, ты мне душу изранил…
И того, как я ещё настрадаюсь,
не предскажет никакой Нострадамус…
2
Снова смерть – ненасытный, прожорливый зверь –
громоздит за гробами гробы.
Не имей сто друзей – не узнаешь потерь:
ста потерь, ста ударов судьбы.
2001
ЧТО-ТО ЕСТЬ…
Скоро кончу с жизнью счёты,
но в душе благая весть:
что-то есть! И это “что-то”
мне твердит, что “что-то есть”.
Что-то думает о чём-то,
кем-то создан огнь и дым:
то ли Богом, то ли чёртом,
то ли Полем Силовым?
Я не помню точной даты,
только шепчут мне года,
что отчалил я когда-то, —
но куда-то не туда…
А пока живу зачем-то
и — не знаю, отчего —
сочиняю что-то с чем-то
для чего-то не того…
2001
ИНФЕРНАЛЬНОЕ
Мы входим в возраст смерти,
нам скоро быть в аду.
Уже готовят черти
для нас сковороду.
Но в тине полу-тлена
младенчески дыша –
душа не помутнела,
не скурвилась душа.
Судьба нам козни зиждит,
скудны её гроши.
Но на остаток жизни
достанет сил грешить!
Хвала вам, грех да шалость,
да сгинут спесь и злость –
чтобы легко дышалось,
писалось и жилось,
и чтоб не лезла в уши
родная ерунда…
…………………………
Ну, где там, Вельзевуша,
моя сковорода?!
1989