Нельзя войти в одну и ту же реку –
Былая влага нынче далека,
И видно нам, как было видно греку:
Изменчива и призрачна река.
И самый воздух набережных старых
Бессчетно изменяет свой состав,
В печах подземных, в ангельских фанфарах
Быть воздухом почти что перестав.
Но холод остается. В зимнем сквере,
В испарине оконного стекла,
Как прежде, о терпении и вере
Выпытывает холод у тепла.
Но холод возвращается. И некто,
Смотревший не один десяток лет
На звездный купол темного трансепта,
Дрожит, как появившийся на свет.
* * *
Дельфины в море, журавли в полях, –
Ты помнишь, из каких пучин возник ты,
Веселый и святой архипелаг,
Творенье Хаоса и Никты?
Эгейский берег ярок и высок,
Прекрасны девственные страны.
В борьбе за этот лакомый кусок
Сходились боги и титаны.
Кто в небе стал созвездием ночным,
Кто жадным Тартаром проглочен,
Когда достигли грохот, жар и дым
Всех галактических обочин.
Явились люди – маленький отряд,
Бездельники, невежды и бастарды.
Не раз казалось: их испепелят
Зевесовы петарды.
Но этот мир, единственный, стоит,
С его любовью, ужасом, игрою,
А звезды умерли, и Тартар, и Аид,
И боги, и титаны, и герои.
Звезда
Звезда направила неверный голос твой,
Сюда сверкнула отовсюду.
Встань перед совестью, как лист перед травой,
Верни полученную ссуду.
Не стало города и высохла река,
Ты сам осмеян и отвержен.
Встань перед будущим во всех твоих грехах,
В неподобающих одеждах.
В заветных рукописях нечего искать,
Нарушен синтаксис субботний,
Но ты не выброшен, и музыкою стать
Обязан скрежет твой зубовный.
Из тела стань листом и прочитай с листа
Завет с печалью и весельем.
Не вспышка и не облако – звезда
Остановилась над селеньем.
* * *
столб морозный воздуха лесного
льдышки на январском небе позднем
помнит что в начале было Слово
Тишина что наступила после
* * *
Живем, выстукивая жигу и гавот
На старой пишущей машинке.
Посмотрим в будущее – дел невпроворот,
Посмотрим в прошлое – ошибка на ошибке.
Всё без покрытия – и планы, и долги.
Нам первым надоела эта книга.
Возвраты, остановки и круги
До дня последнего и мига.
И там откроются дыхание и взмах
Во всех провалах и длиннотах,
Как будто жизнь, звенящую впотьмах,
Мы разыграли, как по нотам.
Молитва
Держать ли на Бога обиду,
Бранить амальгаму судеб?
Я утром к автобусу выйду,
Пойду заработать на хлеб.
Я выращу честно сынишку,
Утешу в печалях жену.
Но дай дописать эту книжку,
Заветную книжку одну!
Тогда проживу я довольным,
Смогу ничего не хотеть,
Лишь изредка вечером вольным
Листами ее шелестеть.
* * *
Жизнь простучала порожняком,
Годы и дни, как вагон за вагоном.
Буду и дальше твоим должником,
Сыном и братом твоим незаконным.
Ночью, когда этот ветер ревет,
Дурит и валит столбы и заборы,
Вспомню твой голос, когда он не врет,
Звонкую мелочь – твои разговоры.
Будто и время тебе – не закон:
Лунные волны, гнилые перила,
Губы твои разделю языком –
Правду-неправду, как ты говорила.
К новым камням всё равно не привык,
Вызволить прошлое не по карману.
Сладко и солоно брать на язык
Правду твою, как зажившую рану.
Утром проснусь – ничего не найду,
Разве пустой коробок пятерчатки.
Дразнит плодами осень в саду,
Вертится флюгер на детской площадке.
Смерть пионера
Принимали меня в пионеры:
Звенья, звезды, заветы, заря…
Серой армией шли по панели
Непогожие дни ноября.
Мы несчастные серые шейки,
Что застряли в космических льдах.
Я последним стою на линейке,
Самый маленький в гордых рядах.
От волнения губы кусаю,
Подвизаюсь на труд и борьбу,
Повторяю тупую присягу,
Поднимаю ладошку ко лбу.
Не солдат, не бунтарь, не опричник,
Не махина на рельсах стальных,
А затравленный толстый отличник,
Повторивший судьбу остальных.
И великое чудо земное
В том, что рухнули страх и вранье, –
Только бедная жизнь за спиною,
А в грядущем – остаток ее.
Мы живем этой жизнью убогой,
Видим темень, но также и свет,
И закончены счеты с эпохой,
И потуг на бессмертие нет.
Но прогнозы туманны и спорны,
Ненадежны простые труды:
Может, снова поднимутся горны
Наподобие судной трубы.
Устремятся в тайгу магистрали,
Замаячит мечта впереди,
Значит, мы и взовьемся кострами,
Нам и вырвут сердца из груди.
Где командуют боги стадами
И разносится в небе дурман,
Наши косточки лягут в фундамент,
Наша кровь окропит котлован.
И когда по законам природы
Крутанется судьбы колесо,
Поклянутся другие уроды,
Что готовы всегда. И на всё.
Я молю, чтоб до смерти хватило
Незатейливых маленьких благ,
Чтобы солнце бездумно светило
И чирикали птицы не в такт,
Чтобы вновь, как вчера и сегодня,
Наяву и в предсмертном бреду
Золотились во славу Господню
Два лимона в соседском саду.
Остальное легко и не важно,
От безумия мы спасены,
И не так уж печально и страшно
Умирать на исходе зимы.
* * *
Безошибочно смерть калевала
Над сиротским простором полей,
Не щадя ни стекла, ни металла,
Ни бессмысленной жизни моей.
Холод осени, крепкий и ранний,
И зимы голубые стога
Не избегли ее калеваний –
Ледяного напора врага.
Как ни мучайся, брат, что ни делай:
Протестуй, задыхайся, молчи –
В жаркой памяти, рыжей и белой,
Блекнут полосы, меркнут лучи.
Цепи времени, пени на возраст,
Всё, чем не были, что не смогли,
Лишь останутся сено да хворост
Из плодов отощавшей земли.
Хмурый день, ледяная дорога,
Древний мусор со свежим ледком.
Мало нужно, а выпало много,
Было трудно, а стало легко.
Бесконечности ветра и снега
Да зловещий буран вдалеке,
Но рукою подать до ночлега,
До привала на черной реке.
* * *
Всё привычно и правильно здесь,
Результат на причину нанизан.
Разве нет припасенных чудес,
Не осталось у Тихи сюрпризов?
Пусть помашет своим рукавом
Над простором холодным и сонным.
Там – свобода, туда и пойдем
По тропинкам ее благосклонным.
Там не станут к земле прижимать
Ради хлеба и комнаты в доме –
Можно голые ветви ломать
И валяться на мокрой соломе.
Хоть левее возьми, хоть правей –
Одинаково пусто и рано,
Только иней в последней траве
И тягучие струи тумана…
* * *
Время тянется серой стаей
Над заброшенным уголком.
Если жить, то на даче старой
Спать под скошенным потолком.
Как заведено здесь когда-то,
Лес шумит у наших голов
И прощальный медок заката
Испаряется со стволов.
Лето кажется сказкой длинной,
Легкой песенкой дождевой,
А питаемся мы малиной –
Кровью изгороди живой.
Как деревьям или как людям,
Всем приходится умирать.
Будем жить, а потом не будем,
Всей малины не подобрать…
Позабудем и глушь земную,
И высокий сговор небес.
Вечный лес подойдет вплотную,
Ветви схватятся за навес.
Закричит безумная птица,
Листопад уничтожит путь,
И ничем нельзя откупиться,
Никого нельзя обмануть.
Массой серой, больной, ледачей
Из туманного далека
Проплывают над нашей дачей
Тени времени, облака…
* * *
Облака – растрепанные косы –
Протянулись над пустым холмом.
Приютили кедры или сосны
Тишины испуганный фантом.
Издали доносятся до сквера
Вой сирены и шашлычный дым.
Осень, сумерки, число и мера
Завладели временем моим.
Надо бы проститься осторожно:
Хорошо смеркается, надежно,
Глянул вечер с ближних берегов.
Вся округа, сколько видеть можно,
В разноцветных точках очагов.
К сердцу подступающая влага.
Словом наведенные мосты.
То и это. Ветер и бумага.
Без любви не совершить ни шага
Прочь от неизбежной темноты.
Чужой
Стучатся новые века
В ворота города большого.
Быть может, им издалека
Припомнится судьба Чужого.
Никто не взял его, не спас
От надвигающейся тени,
Пока ходил он среди нас,
Как среди зданий и растений.
Конечной остановки нет,
Автобус едет, как улита.
Чужой глядит на яркий свет,
На белые от жара плиты.
Чем больше солнца впереди,
Чем круче линия подъема,
Тем легче выжать из груди
Слова без груза и объема.
Но всё труднее, всё больней
Копить неходкие товары,
На языке седых полей
Склонять пустыни и базары.
Глухие звуки говоря,
Устали губы различать их,
И половина словаря
Застыла в каменных печатях.
Приходит род из темноты
И в тьму земную возвратится.
Смертельный опыт немоты
В конце дороги пригодится,
Когда придется одному
Нести всю ношу человечью
И не поможет никому
Привычка прикрываться речью.
Мелькают знаки лет и зим,
Гудят приливы и отливы.
Толпятся звезды над Чужим,
Шумят чешуйками оливы.
Мы сохранили, что могли, –
Немые письма и портреты,
А в жаркой глубине земли
Все одинаково согреты.
Набоков
Как сказал папа одной американской студентке, забывшей приготовить урок: есть два урока, которые надо выучить и знать. «Жизнь прекрасна – это первое. И второе – жизнь печальна».
Дмитрий Набоков
Трудно повторять, наверное,
Если столько за плечами:
Жизнь прекрасна – это первое.
А второе – жизнь печальна.
Время дерганое, нервное,
Мир устроен несуразно.
Жизнь печальна – это первое.
А второе – жизнь прекрасна.
Тянется дорога древняя,
Нелегко идти порою.
Жизнь печальна – это первое.
А второе… А второе…
* * *
Проиграл – значит, выиграл партию в поддавки.
Как минимум, не смахнул фигуры с доски.
Положил короля – благородный жест!
Оглянулся вокруг – никого окрест.
Поливай цветы, особенно в летний зной.
Не сиди у компьютера до ночи, лучше побудь со мной.
Телевизор сломался, но фильм всё равно дрянной.
Хочешь, поедем куда-нибудь в выходной?
Ничего не хочу. Почему я должен хотеть?
Человек без желаний менее одинок.
Вся моя работа – ставить ступню на твердь,
Как змея, уползающую из-под ног.
А еще приходили люди, что нам должны
Векселя несвободы и деньги календаря.
Лучше сядем порознь в прямых углах тишины,
Посидим, ни слова не говоря.
Лето в городе
Земной запас воды иссяк,
От жажды пересохло в горле.
Закрылись окна в небесах
И все источники прогоркли.
Горячий неродящий грунт,
Голодный человек и жадный,
А новый век, что русский бунт –
Бессмысленный и беспощадный.
Смыкает пальма надо мной
Сухие крылья серафима,
И намекает летний зной,
Что пламя смерти нестерпимо.
Притча о рыбке
Не для красных слов, не борясь со скукой –
Ради твердой крупинки соли пытался
Рассказать нехитрую эту повесть.
Жил старик со своей сторукой
Смертью. Куда бы он ни подался,
Одна из рук ловила его за пояс.
Смерть привязывалась к радости и горю,
Приправляла отдых и труд недельный,
То пугая грешника, то лаская.
И старик отправился к синему морю,
Чудный жребий вытащил и бесцельный,
Выбирая невод и распуская.
Рыба, выпущенная обратно,
Острый воздух земной забывала вскоре,
А старик прищуривался непонятно
И просил: «Отпусти меня, рыбка, в море…»
Все богатства земли не сравнятся с теми,
Что ненастной ночью выбрасывает на сушу,
И безумное море, особенно в зимнее время,
Сильнее смерти, с которой спорит оно за душу.
Есть в профессии рыбака ошибка.
Понимаешь, грустную жизнь листая:
Неизвестно, кто рыбка, а кто наживка
Золотая…
Звук
На голос, чаемый вдали,
Мы пробирались, как химеры,
Сквозь надоевший гул земли
И чуткий треск ионосферы.
Казалось нам, из тихих сфер,
Из голой тишины кромешной
Исходит в стороны и вверх
Звучанье вечности неспешной.
Из механической реки
Уже не выбраться, не выбыть.
Сирены, тормоза, гудки
Всему выкрикивают гибель.
Не стало вечности. Она –
Других материй колебанье,
Она ни звук, ни тишина,
Ни их смешенье и слиянье.
Ни нам ее не ухватить,
Ни ей не стать над нами властью.
Нам только время тарахтит
В пустой коробке на запястье.
Нам только чудится давно
В жилище холода и зноя
Иное, тайное окно,
Где ни движенья, ни покоя…
Слова
Младенец открывает чудеса
В движениях сгустившегося света.
Прекрасен дом, прекрасны небеса
И каждая подробность и примета.
Но вся печаль, вся истина и вся
Любовь – из недомолвок и пунктира,
И в первый раз мы слышим голос мира,
Впервые слово «мир» произнося.
Прозрачный и спасительный покров
Лишь ангелы срывают и поэты.
Мы поняли, что тихий воздух слов
Очерчивает лица и предметы,
Что легкий колокольчик языка
Не тонет в этом воздухе бездонном,
Пустое время наполняет звоном,
Как звезды, говорит издалека.
Течет и вьется музыка полей,
Звучаньями и смыслами играя.
Забудемся и унесемся в ней
И вместе с ней очнемся, умирая.
Нам легок дальний путь, хотя в конце
Придется лезть по скалам и обрывам,
Не выдавая безднам молчаливым
Заветного пароля на кольце.