***
Что за принц прекрасный
мне ночами снится?
Я не верю сказкам
о заморских принцах.
Я не верю сказкам
и себе не верю.
Для чего ж с надеждой
отворяю двери?
И стою в проёме,
и гляжу с тревогой,
как вздымают кони
пыль по-над дорогой.
***
Не подарок судьбы,
не награда за каторжный труд…
Нынче боги над нами колдуют.
Нарисуют сияние в небе
и снова сотрут.
И опять нарисуют.
Я б сказала, что это любовь,
но любовь —
это горечь разлуки, печаль
и невнятица речи.
А у нас только встречи без слов,
только легкость и вновь —
только встречи.
Я б сказала, что это
похоже на сон, если б сны
не несли отпечатка
приевшихся будничных страхов.
Нынче осень,
бесцветную юность проплакав,
обретает палитру
в предверьи зимы.
Что же это такое,
чему и названия нет?
Этой легкости ветреной
в чем заключается тайна?
Сквозь осенние тучи
струится рассеянный свет
и две тени, сливаясь,
теряют свои очертанья.
***
«Мы живём, под собою не чуя страны…»
Осип Мандельштам
В наше смутное время меж явью и сном
как болезнь ощущаю страну.
Как тебе обьяснить, на наречьи
каком передать свою боль и вину?
Мне одной не пробить бесконечной стены,
где любви обрывается власть.
Я навечно дитя безнадёжной страны,
Я её миллионная часть.
Если можешь, попробуй понять этот страх,
ощутить поцелуем на вкус.
Привкус страха осел, словно пыль на губах,
во сто крат увеличив искус.
И в сомненьи моём, и в смятеньи моём
есть единственный выход из тьмы —
наше время, где мы пребываем вдвоём:
только ты, только я, только мы.
Где ни встань — ходуном под ногами страна.
Но пока мы с тобою одно,
это время прекрасно на все времена —
просто наше с тобою оно.
***
Наверное, славно
жить в маленькой мирной стране,
деля свое время меж сыном,
работой и домом.
Читать мои письма,
тоскуя слегка обо мне,
спокойно и просто.
И можно ли жить по-другому?
Но только представь:
ты живёшь, как отпущено мне —
в огромном пространстве,
где бедствия необозримы.
Твой дом обветшал,
а твой сын на какой-то войне
не ясно за что,
но воюет не первую зиму.
Убогость и бедность
наш быт украшают сполна.
И страшно проснуться
и из дому выйти, тем паче
любить иностранца.
Такая уж это страна.
Так жить невозможно.
А здесь — невозможно иначе.
И ночь настаёт
на твоей и моей половине.
И только любовь
освещает пространство меж ними…
***
Это шорох опавшей листвы под окном.
Это шелест дождя, омывающий дом.
Это шёпот ночного свиданья.
Это наша с тобой золотая пора —
наша осень стоит посредине двора,
а за нею пора увяданья.
Это поздней любви упоительный плен.
Наша осень волшебный плетёт гобелен
всем земным мастерицам на зависть…
И сплетение струй как сплетение тел,
никуда не уйдёшь, даже если б хотел —
слишком накрепко нити связались.
Наша поздняя осень творит чудеса.
Шелестят и шуршат и вздыхают леса,
и опавшего золота ворох.
Не истлеет её домотканный ковёр.
Мы с тобой вплетены в этот вечный узор —
в этот шелест, и шёпот, и шорох…
***
Храбрый мальчик — уличный музыкант.
Он играет в портике, близ колонны.
Над его головою цветёт акант —
грязный мрамор листьев почти зелёный.
Для банальной музыки милый фон.
Мальчик бьёт копытом, как лошадь в мыле.
И поёт простуженный саксофон
о любви, что мы себе сочинили.
От младых ногтей
до больных седин
сочиняем вечно одно и то же:
сей сюжет всегда и для всех един.
А как дунет в дудку — мороз по коже!
***
Говорят, не бывает счастливой любви
в этом мире, где властвует страх.
Если град на болоте,
а храм на крови,
то любовь — на слезах.
Я об этом все книги за тысячу лет
пролистала, чтоб вычитать вновь:
безотрадна печаль,
безутешен поэт,
безответна любовь.
Но останется вера и вечность спустя,
как душой ни криви:
град стоит на болоте
и дом на костях,
а весь мир — на любви.