Выселки

Клин клином вышибают, блажь блажью, а дурь дурью. Так и поступил Союз здравых сил в городе Дурове на выборах в местные органы самоуправления в марте 20.. года. Выбрали эту тактику, произвели стратегический расчет, прикинули марьяжный расклад и за дело. Споили расчетное количество водочного зелья той части алкашной братии, которая, даже выпив, помнит взятые обязательства и ползком, но доберется до избирательной урны, по пути покемарив возле парочки мусорных. Раздали необходимые для победы прокламации в виде купюр достоинством сто рублей – эквивалента совести избирателя, относящего себя к неимущим. Раздача стольников была самой затратной частью избирательной компании, ибо к малоимущим относятся в Дурове все непьющие, не поющие в попсе, не являющиеся родственниками начальства и чиновничьей верхушки и с десяток записанных идиотов, которые довольны тем, что зарабатывают своим трудом на поприще производства, медицины, науки и образования. Раздача «манны» оправдала себя. Но кроме этого пришлось еще подделать пару тыщ бюллетеней, еще столько же «голосов» в пользу «Единой России» и «Справедливой России» «утерять при транспортировке» и откровенно «испортить». И, конечно, не обошлось в этом деле без помощи инопланетян, которым надоело смотреть, как загибается Великая Российская цивилизация и они, слегка позомбировав жителей Дурова, как бы наставили землян на путь истинный. Мол, получится победить здравому смыслу в отдельно взятом уездном городке, то, глядишь, и вся Россия пойдет указанным путем. Революции совершать нас учить не надо. Вот только с вождями не везло пока. Может с инопланетянами повезет?
В итоге правившие на протяжении десятилетия с гаком «России» остались совершенно не у дел. По несколько ископаемых «россиян» все же осталось в городской думе, чтобы не оставался такой важный орган управления сложным городским хозяйством без оппозиции. Роль «неандертальцев», конечно, неприглядна, но куда деваться, если другого места, кроме думского и не видится человеку, продравшему на управленческих креслах не одни штаны, нажившему геморрой от долгого сидения и гайморит от гундосенья длинных речей.
И пошла жизнь в городе на самый раздурацкий манер, оправдывая неблагозвучное название свое. На первом заседании дума выбрала сразу мэра города и председателя думы в одном лице. Короткое голосование, и слетели с мест насиженных, будто кури с наседала, просидевшие не один срок «россы», а их место, вопреки закону «о двух стульях для одной задницы», занял фермер из пригорода Амбаров Артемий Иванович. Проголосовали за это («россы» тут не в счет) единогласно, потому что его подход к делу ведения хозяйства – утопический на первый взгляд, дал в его Новохлёбове поразительный эффект….

Часть 1. ВЫСЕЛКИ

Свое хозяйство Артемий Иванович поставил, как говорят на ноги. Занимаясь в зоне рискованного земледелия, земледелием; добившись кое-чего в животноводстве, он тем самым опроверг все экономические учения и псевдоучения об убыточности сельского хозяйства. Жизнь людей в новохлёбовской волости была, почти как при коммунизме. Работники трудились на совесть и получали за это начисленную на совесть зарплату. Их дети ходили в школу, где ничто не уступало престижным столичным лицеям. Костюмчики школярские были назагляденье и детишки в них, будто ангелочки, порхали по школе. Но самое главное, что учителя были подобраны так, что проучившись у них ребятки не нуждались в репетиторах, если думали продолжить образование, а, пожалуй, сами могли бы пойти в шабашники от образования.
Даже алкашное сословье имело свои привелегии. Артемий Иванович считал их больными, которые могут излечиться от хвори лишь тогда, когда сами пожелают того. А до этого нужно им лекарство. И дешевле им это зелье дать, ибо тогда они не будут тащить ничего из семьи, от соседей, с производства. Поэтому каждое утро всяк желающий опохмелиться мог прийти в столовую и получить свои законные «сто пятьдесят» на поправку здоровья. Эту же процедуру повторить можно было в полдень и после пяти вечера.
Пенсионеры в Новохлёбове получали немалый «приварок» ко своей пенсии. И еще специально для них купил Артемий Иванович комфортабельный автобус, на котором ежегодно каждый пенсионер мог съездить в какую-либо заграничную страну. Однажды организовали даже поездку в Южно-Африканскую Республику. Получилось, правда, не совсем ладно, и больше таких далеких поездок решили какое то время не совершать. Во время же поездки в ЮАР потерялся по дороге один из пенсионеров. И произошло это не где-нибудь, а в самых джунглях, когда автобус остановился, чтобы «мальчики» сходили налево, а «девочки – направо. Когда нужду справили и собрались в автобусе, оказалось, что одного «мальчика» не хватает. Целый час орали всей группой, но так и не докричались. Пришлось ехать в ближайшее российское посольство, чтоб организовали поиск пропавщего, а сами повернули обратно. Какое тут путешествие, когда человек пропал. Может, сожрали его дикие звери, а ты любуйся красотами африканскими. Нет уж. К тому же пропавший «мальчик» был родным дядей Артемия Ивановича. Думали, как скорбную новость ему сообщить. Мужик то крутой и вспыльчивый Амбаров, хоть и отходчивый, но не разгневается ли? Не разгневался. Принял известие спокойно, лишь ухмыльнулся:
— Поблудит по джунглям да вернется к своим стрекозам. А если в племя какое африканское угодит, так не завидую я тому племени.
Потом пораздумал еще с минуту и спросил непонятно кого:
— А с питомником то его что делать?
И сам же ответ мысленно произнес:
— Что делать, что делать? Какая разница. Издохнут без дяди Славы саблезубые стрекозы, кому вред от этого или польза? Никому. Жили без этого стрекозья и дальше проживем.
Дядя Слава Амбаров был родным братом отца Артемия Ивановича и относился, таким образом, к ближайшей родне фермера. Близкая же родня имела особый статус в иерархии Новохлёбовской волости.
На родню тратил Артемий Иванович примерно 10% всей прибыли, которую получал от всех видов деятельности. Родственников у него по волости было немало. У матери его было два брата, у отца две сестры и брат. У каждого из дядьев было по двое-по тое детей и по пятку внуков. В последние годы уже и правнуки появились. А кроме этого жены и мужья двоюродных братьев и сестер с родными, в свою очередь, братьями и сетрами женившимися и вышедшими замуж. Уже и внучатые племянники переженились, добавив родственников в семейный клан Амбарова.
У большого начальника родню не сосчитать. И всяк родственник норовит на «должность» примоститься «теплую» и «хлебную». Поди найди на всех должностей, если все волость родня. Каждому место подбери и чтоб оклад с премией были. Еще и как бедному родственнику материальную помощь поквартальную выдели. А что тогда останется тем, кто трудится не в конторе? Опять, как в перестройку зарплату по три года не платить? Так совсем по миру пойдешь. Деньги родне, а все, что выращено и построено, работяги растащат?
По другому решил проблему «семьи» Артемий Иванович, когда вошел в силу. Мучительно и долго решал ее. Сначала проторенным путем шел, пристраивая одного за другим родственников, «на должностя». Но, чем больше находил мест таких родне, тем больше их откуда то вылазило, будто тараканы из щелей. Ночи не спит, обдумывая, как пристроить очередного свояка. В конторе человек двадцать нужно, подсчитал, а у меня уже больше сорока. Что делать? Совсем сон потерял. Думал с катушек съедет. Тут и явился ему в тревожном забытьи барабашка:
— Жалко мне тебя, Артемий Иванович…. – начало явившееся существо с большой головой в синем скафандре и совершенно лысое.
— Дождался, — подумал Амбаров – поехала крыша.
— Нет, Артемий Иванович, с крышей у тебя в порядке, — успокоило существо.
И дальше начало говорить. Умно балакает, складно. Артемий Иванович слушает барабашку, уже и сам что-то добавляет, с чем-то не соглашается.
Три ночи беседовал Амбаров с инопланетянином и прояснение наступило в голове. Поутру пригласил к себе землемеров и поставил им задачу, чтоб отвели участок в пять тысяч гектар вокруг заброшенного пруда.
Когда отвод земли сделали землемеры и оформили передачу земли из земель сельхозназначения в земли поселений, огородили участок высоким забором из бетонных плит и обозвали его Выселками. По всему периметру наставили видеокамер, чтобы видно было весь забор по периметру. Одни ворота с проходной соорудили и поставили охрану. Внутри участка построили большой и раскошный особняк, какой не у всякого барина был во времена крепостного права. И в этот особняк переселил Артемий Иванович всю свою родню. Согласились все, кто же откажется от дворца?
— Живите и радуйтесь жизнью дворцовой, дорогие родственники, — на открытии дома для родни сказал Артемий Иванович. — Пользуйтесь всеми благами и роскошью дворца, но одно вам запрещено – выходить за территорию Выселок с 8 часов утра до 5 вечера в рабочие дни. За это вы будете получать и жалованье и премию хорошую
Чтобы не скучали родственники, развели им в утеху сад; пруд вычистили и запустили карасей и благородных сазанов, которых, правда, очень скоро выжили прожорливые ротаны, соорудили стадион. Те, у кого в руках зуд, могли заниматься в Доме творчества родни. Для любителей природы создали зоопарк, где в клетках жили облезлые представители окрестной фауны – зайцы, лиса, медведь и волк. , а также ботанический уголок. Гордостью «уголка природы» был павильон, в котором дядя Слава Амбаров разводил редкий вид саблезубых стрекоз. Привез он их из первого своего путешествия по странам зарубежья, выйдя на пенсию. Сначала разводил он их в небольшом шалаше, укрытом целлофаном. Но однажды кто-то из родни похитил несколько стрекоз. Выяснилось, что это Санька батю своего «раскулачил» на пару представителей насекомых, ибо у него была своя страсть – рыбалка. Кто-то сказал Саньке, что в пруду водится огромный сазанище и клюет он на стрекоз. Санька попробовал ловить рыбину на обыкновенную стрекозу, но сазан их даже не нюхал. Тогда и решил подсунуть привереде саблезубую стрекозу. Насадил наживку, в пруд зашвырнул, минуты не прошло, как из воды показались брылы чудища. Хлюп-клюп и заглотил приманку сазан. Санька подсек, но что чуду-юду мелкий крючок на тонкой лески. Башкой крутанул и нет его, скрылся в глубинах пруда.
Санька обрадовался:
— Ага… Клюешь все таки, подлые элимент! – и кинулся за другой парой стрекоз.
Спер саблезубую, снова на самый большой крючок, какой был в его «арсенала» рыбацком, насадил перепончатокрылую и в пруд закинул снасть. Сазан и на этот раз оборвал миллиметровую леску и унырнул довольный, что облапошил рыбака. Так бы и продолжалось дальше, пока не кончились стрекозы или крючки у рыбака, но вмешался хозяин стрекоз. Чуть удар не хватил «ботаника», недосчитавшегося нескольких питомиц. Кинулся с кулаками на рыбака, пожаловавшего за очередной «жертвой». Но Санька с 8 до 5 часов еще и боксом занимался. Ткнул тихонько «паганельку в лице родного батюшки» в лобную часть головы, тот и с копыт:
— Подумаешь, саранчи какой то пожалел….
После этого случая построил дядя Слава павильон для своего «зверья». Внутри павильона наставил бадеек с фикусами и кактусами, чтобы создать соответствующую атмосферу для питомиц. Чтобы никто больше не покушался «на святое», нанял ночного сторожа. Но Амбаровы все упрямы. Санька не исключение. Ему уже попала шлея под соответствующий отросток в головном мозгу. Ни на шаг не отступится от затеи. Все равно, решил, выловлю паразита. Но «паразит» ни на что не хотел брать. А Санька уже и снасть подобрал из плетеной лески. Конец удочки закрепил к мотоблоку, чтобы вытаскивать сазана, когда он зацепится основательно. Оставалось только наживку раздобыть, что оказалось совсем непросто.
Сторож к родне Амбарова не относился, но был до того безрукий и бестолковый, что Артемий Иванович от дел его отстранил и назначил соответствующее жалованье с условием, что тот ни чем заниматься не будет. Сторожем он работал втихаря. Мол, из любви к животному миру помогает дяде Славе. Зряплату сторож получал неплохую, почти как родственники. При плохой то оплате нетрудовых занятий потянет безрукого к какому-либо ремеслу, напортачит. Жди тогда беды. Лучше пусть он ничего не делает. При таком доходе, да доверии родного дядюшки добродетеля, сторож нес службу рьяно. Никого к павильону не подпускал. Не подступиться к такому ни с деньгами, ни с водкой.
Днем вся родня обязана находиться на территории Выселок. За это они получают бесплатное питание и обмундирование и еще зарплату и премию. Причем премия в трое больше зарплаты. Лишиться прими никому из родни не хочется, но потерять ее можно очень просто. Для этого достаточно появиться в рабочее время за забором Выселок. Пытались родственники Артемия Ивановича и стражу на вратах подкупить, и подкоп сделать под бетонным забором, и с видеокамерами фокус проделать. Все тщетно. У стражей зарплата такая, что никакая взятка родни не потянет на подкуп. Чтобы подкопа не было, под забором через десять метров датчики-сейсмоприемники стоят, стоит лишь приблизиться с подкопом, как они сигнал подают на проходную. С видеокамерами и того проще – приближение к ней на пару метров считается попыткой вывести ее из строя, а тут уж полнейшее лишение премиальных на квартал. Если по какой то причине (болезнь, бумажная надобность или еще какая) окажется кто-то из родни за забором, то должен об своем нахождении за территорией объекта поставит в известность участкового и везде следовать в его сопровождении. Если же участковый занят в это время своими делами по борьбе с преступностью, то покинувший территорию Выселок должен каждый час являться к нему для отметки. Но в Выселках народец ушлый живет. Правдами и неправдами умудряются оказаться за забором. И тут для участкового еще одно дело доходное получается. За отлов самовольщика часть премии, которую не выплачивают беглецу, автоматически начисляется служивому.
Одним из злостных самовольщиков был Санька-рыбак. То его потянет порыбачить в соседнюю волость на реку, где еще пока ловится рыба. То уйдет в соседнюю волость побухать с тамошними алкашами и заядлыми рыболовами. Там и пропадает у своих друзей по несколько дней. Потому премию практически не получает. Участковый изучил его злачные места. И большого труда найти и доложить, где бурокозничает Санька, ни времени, ни сил ему много не тратит. А вот как оказывался самовольщик за забором, никто понять не мог, хотя догадывались, есть у него тайный подземный ход. Не на крыльях же он перелетает через преграду.
А дядя Слава в джунглях Африки не сгинул. Его просто похитили. Когда он зашел по нужде в чащу, увидал на ветке какую то бабочку. Справил нужду и решил ее словить. Подлое же насекомое с ветки на ветку, с дерева на дерево — все дальше и дальше в джунгли. А потом вспорхнула и скрылась между лианами в чаще. Остановился дядя Слава и не может понять, где же дорога. Пока думал, в какую сторону идти, на него уже сеть накинули и упаковали, как куколку стрекозью. Оказался он в плену у дикарей, промышлявших похищением туристов. Умыкнут какого-нибудь англичанина и потом через Интернет требуют у родственников похищенного выкуп. Вождь племени Вололуппо учился в Советском Союзе на юриста и тонкости воровские, но законные знал неплохо. После того, как удавалось связаться с родственниками плененного его собратьям, через некоторое время объявлялся он в роли посредника, который примерно за ту же плату, что и величина выкупа, обещался уладить проблему и помочь вернуться несчастному изнывающему в плену у дикого племени.
Дядя Слава в плен не хотел, был он здоров, как бык, по дороге сеть, спутавшую его разодрал и попытался выбраться из ее тенет. Дикари были обучены своему делу. Легонько шибанули милицейской дубинкой, привезенной вождем в память о практике в вытрезвителе г. Москвы, между глаз. Пленник успокоился на какое то время, но скоро пришел в себя и стал что то орать на непонятном языке. Дикари уже умыкнули не один десяток американцев и англичан. Язык уже их немного понимали, а тут совсем непонятный язык. Правда некоторые слова, означающие сексуальную связь с их матерями, они слышали от вождя, когда он их костерил за что-нибудь. Видимо, и этот, решили, хочет сексуального удовлетворения с их мутерами. Хорошо, получи. И еще пару раз приложились дубинкой к темечку плененного. Тот успокоился на время.
На привале дикари стали разглядывать пленника, пытаясь понять, из какой он страны – из бедной или богатой. Если из бедной то придется его сожрать в ближайшее время, пока не отощал. Если из богатой, то надо ждать выкупа. И то и другое дикарей устраивало. Когда рассмотрели лицо насчастного, на котором тонким щелками были означены глаза после удара дубинкой по переносице, то пришли к выводу. Что попал к ним в сети японец. А эту страну они знали, ибо их вождь катался со своими женами на «Тойоте». Машина роскошная. Такие в бедных странах не делают. Придя к такому выводу, дикари повеселели и даже дали хлебнуть какой то жидкости из своей фляги – по вкусу самогон, но настоянный на каких то травах.
Пленник испив зелья повеселел и даже стал что-то мурлыкать себе под нос. Так бы и принесли довольные дикари довольного жизнью «японца». Но перед самой деревней несшие дядю Славу споткнулись и уронили бедолагу. Пленник ударился задницей об корягу и снова стал орать про «мутер дикарей».
У края деревни охотников поджидали односельчане во главе с вождем Вололуппо. Предводитель лишь заслышал забывающиеся выражения, все понял. Стал теми же словами крыть своих соплеменников. А когда узнал, что плененный колхозный пенсионер, то и вовсе разбушевался. Выхватил милицейскую дубинку и стал лупцевать охотников по склоненным покорно головам, приговаривая при этом:
— Да скорее вас выкупят для европейских зоопарков, нежели колхоз своего пенсионера.
Запыхался вождь, откинул дубинку и к пленнику:
— Как тибя звать, дедушка?
Удивился дядя Слава, даже пальцем одной руки до глаза дотянулся, щелочку расширил:
— Славой меня кличут.
— А я Вололуппо. Володья по вашему….
Дядя Слава с вождем быстро нашел общий язык. Дал денег на ящик водки, чтобы послали гонца до ближайшего гастроном. Через неделю виски были доставлены. Дядя Слава к тому времени из заблудившегося превратился в блудящего. Жил сперва в шалаше гонца с его женой, а когда тот прибыл и принес требуемое, то и вовсе обнаглел – стал сожительствовать с женой вождя, который переселился в «Тойоту», ибо боялся потерять и ее. Однажды проснувшись в стороне от семейного ложе, услышал, как его блудная жена договариваются с дядей Славой уехатьв Выселки на его «Тойоте».
Вождь отличался житейской мудростью и рассудил так, что жену он и другую найдет, благо баб в племени гораздо больше, нежели мужских особей, а вот машину такую уже не приобретешь.
В итоге остался и с женой, и с «Тойотой». Когда не получилось у дяди Славы уехать с женой вождя Володьи в Выселки, он к ней охладел и перебрался в шалаш шамана. А после и вовсе, вылакав загашенную бутылку виски и усугубив это дело дикарским самогоном, стал требовать мальчика. Что делать? Убить нельзя, родственником стал в ходе женобратания всему племенному руководству. Изгнать хотели, не уходит. Говорит, везите, где взяли и дайте отступного десять тысяч долларов. А где ему эти доллары взять? В джунглях печатных станков нет, чтоб каждому родственнику по блудной жене на дорогу такие суммы выдавать. Все нашел выход Володья, не зря прохиндейскую школу прошел, обучаясь и практикуясь в Советском Союзе. Узнал, что всякими мелкими тварями увлекается дядя Слава. Тут же и гонцов снарядил на далекое болото, где водились розовые лягушки. Приказ выполнили гонцы.
Дяде Славе к тому времени бабы туземские надоели. Мальчика не дают. А тут преподносят банку с розовыми лягушками. Увидел и обалдел:
— Во! Выселки то удивлю. К моим стрекозам да розовые лягушки. Лучше и не придумаешь.
Явился дядя Слава в Выселки через год после своего исчезновения в джунглях. Его уже и живым не считали. В павильоне чей то «великородственный» внучонок юннатством занимался. Какие-то хитрые цветы разводил, от которых в голове круженье получается если нанюхаться. Вроде по виду ромашки, а пахнут клеем «Момент». Видимо, удобрял этим клеем цветочки ботаник. Стрекоз Санька перевел, вылавливая сазана.
Насадил разом всех стрекоз на крючок, выкованный по заказу из десятимиллиметровой арматуры, закиныл снасть в пруди и мотоблок завел, чтоб сразу рвануть, подсекая чудище. Чудище клюнуло. Но оказалось сильнее технического. Уволок мотоблок в пруд. Санька еле успел соскочить с него, а то бы и сам оказался не только в пруду, может, и в пасти сазана. Достойная смерть для рыбака найти вечный покой в желудке рыба-кита.
Технику два дня потом пытались отыскать на дне пруда. Бесполезно. Куда утащил хищник технику? Может и дальше бы искали мотоблок. Но тут кто-то вспомнил арифметическую задачу про бассейн, в который вода по двум трубам закачивается, а по одной вытекает. Предположили, что и в пруду таковые есть. Если их нет, то откуда сазан взялся и куда мотоблок умыкнул?
Но Выселки не выдуманная географическая особь, а самая земная латифундия. Потому фантастика здесь неуместна. А где очевидное невероятно, там все объясняется прозаически и земно. Так и с громадным сазаном. Какой бы был Санька рыбак. Если бы не придумал замудреную небылицу про «вот такущего сазана»! А куда мотоблок делся?
Вынес его Санька по запчастям в завыселковский лес. Там собрал, когда все детали были в сборе и отогнал в соседнюю волость, где жили по постсоциалистическим законам недозрелого капитализма. Одни пили всё по составу, всегда и всё по количественному показателю. Будто соревнуясь, кто больше сможет выпить гадости до того, как сыграет в ящик. Другие промышляли воровством. Что грехом не считалось, ибо тырили все «по круговой системе». Украл у соседа велосипед, а продал другому. У того еще кто-то умыкнул велосипедишко и дальше продал. В концеконцов однажды ночью постучат в окно первого владельца велосипеда и предложат:
— Купи велосипед, земеля.
Земеля не откажется. А куда деваться? Без велосипеда плохо. Новый не купишь, а у воров приобрести подешовке, так в самый раз. Купит, деньги заплатит, даже признав свой велосипед. Даже обиды не выскажет. Какая обида, если в ту ночь, когда у него сосед велосипед уводил, он у него бензопилу прибрал.
Деревня, в которой в козырных ходили алкаши, прозвали Опойкино; в которой воровство было основным промыслом трудоспособного населения – Вороватово.
Санька на мотоблоке сначала поехал в Опойкино, но там техникой никто не заинтересовался. Какой от нее прок, если езда не заменит хмельного кайфу, хоть закатайся. И за зельем на мотоблоке ехать все-равно что на асфальтовом катке, покуда остаканишься от похмелья загнешься.
В Вороватове мотоблок купили сразу. Даже не поинтересовались, почему такая цена у агрегата малая – Козе понятно, что краденый тракторишко.
С выручкой Санька-рыбак в первую деревню вернулся, где жили по принципу: «с деньгами заходи, гостем будешь ; с пузырем – хозяином». Санька «хозяином» заявился, на стол литровку водяри выставил. После выпитого стал на судьбу жаловаться. Хозяин дома (по документам) возразил:
— Это вам то выселковским жаловаться на судьбу? Живете, как у Христа за пазухой, а туды же – лаять кормильцев.
— Да не кормильца я лаю. В другом беда. В пруду вся рыбная живность перевелась ,окромя ротанов. А от ловли этих чертей какое удовольствие может рыбак получить? Никакого. Ловит интересу нет. Жрать их никто не хочет, если каждый день на завтрак полагается бутерброд с икрой или семгой. Тьфу…
Хозяин «репу» почесал:
— А я другой раз и ротанов бы поел до того бодяжным зельем нутро извел, что и юшке из них рад….
Пришел в себя Санька утром, когда в половине восьмого растолкал его сторож у проходной Выселок. Пьяный, а голову не потерял, добрел до ворот Выселок, и только тут рухнул возле кустика. Рхрана его через проходную протащила и под дерево уложила. Можно, конечно, через часик бы это сделать, да еще и пьяную рожу к видеокамере повернуть, чтоб засвидетельствовать и опоздание, и вид непотребный. Но служивые такими делами не злоупотребляли. Сегодня получишь премию за то, что «подставил» высельчанина, а завтра он подкалякается по родственной линии к начальству и гадость сотворит. А Санька выдумщик известный, на каверзы разные мастак. От забот беззаботных у него в голове круженье, которому требуется выход. Про сазана то, вон, какую канитель развел. Все дивятся тому, что чудище завелось в пруду. Но сторожа то просчитали все. Они поняли, что каждый вечер Санька в сумке выносил или через забор перебрасывал, когда в видеокамерах кассету перезаряжали. Но молчали, им то что – нужен барам сазан на тонну весом, пусть и будет таковой. Развеивать мифы дело неблагодарное. Пока докажешь простакам, что их эмэмэмят, они тебя сожрут сначала за то, что «на хорошего человека поклёп возводишь»; потом за то, что «знал и молчал» и, наконец, обвинят в том, что и «сам такой». Насоли такому выдумщику. Не только с работы вытурят, но еще и обвинят в чем.
В Выселках и своя «богемная» молодежь. Тусуются ночи напролет – то в конференц-зале Дома творчества; то в парке на берегу пруда. Наглотаются «опиума» и, как чумные, всю ночь дуркуют. У них свой наркотик – махорка. Кто только и выдумал эту «химию»? Заваривают пол пачки махры, как чифир, в жестяной банке. Потом садятся кружком и по паре глотков отхлебывают по очереди зелье каторжанское. Для большего кайфу еще и самокрутки заворачивают из газеты и смолят. После их тусовок в Доме творчества неделю дух стоит, как в Смольном дворце после красноармейских посиделок. Правда, выселковские тусовщики покультурней, нужду справляют в унитаз, бывает и мимо, но никак не в ванну.
Еще «бомонд» справил хитрую «кареокую». Им ее Артемий Иванович подарил, чтоб все, как у людей, у них было. Включат богемцы «кареокую» и начинают ей подвывать. Аппарат хитро устроен. В него даже если материться будешь, он все равно поправит и заменит слова ни пристойные. Орут, допустим, порлоумные всякую дурь в микрофон «кареокой», а в динамиках уже Басков выпевает складно и дивно:
…. Все также играет шарманка,
в Париже она чужестранка.
И вроде ладно все. Безголосые да одуревшие орут, что в башку взбредет, а Колюнька баско так оперным своим голосом отдувается за богемцев. Но подкрутили что-то «самоделкины» в аппарате. Басков поет тем же приятственным голосом, но всю галиматью, которую выдают обкурившиеся. И про ту же шарманку уже по-иному выводит, как бы в масть обкурившейся махоркой и налакавшейся табачного чифиру публике:
…. Все также играет шарманка,
в притоне она наркоманка.
И так со всеми песнями, которые в «кареокую» заложены, происходит.
Артемий Иванович про эти шабаши знает, но препятстсвий не чинит. Пусть, рассудил, махорокй травятся, все же самосад не героин. А то. Что, как чифир заваривают табак, так и в том беды не видит. Организмы молодые у всех богемцев. К утру проблюются и опять, как человеки, выглядеть станут. К тому же кругом природа и свежий воздух, которые способствуют быстрейшему выведению из организма любой заразы. Даже потакает Амбаров «богеме» в их гульбищах, целый гектар земли выделил под табачную плантацию.
Амбаров занят с утра до вечера, но от своего управленческого аппарата требует, чтобы работали по 8 часов. Если баклуши не бить, считает, то и этого времени за глаза хватит, чтобы уймищу дел переделать.
Задумав свое дело, Артемий Иванович обратился в детский дом, чтобы подобрали ему с десяток ребятишек сообразительных и совершеннейших сирот. Зачем? А затем, чтобы их в конторе на работу в будущем устроить, когда подрастут. К сиротам не многие смогут приклеиться, чтобы «теплое место» занать.
Ребятки выучились. Дипломы получили. А фермер не унимается. Мол, надо, ребятушки, еще бы по одной профессии получить. В итоге агроном в хозяйстве амбарова еще и экономическое образование имеет; механик управленческую специальность имеет т потому является у Артемия Ивановича правой его рукой.
Семьями обзавелись и «птенцы гнезда» Амбарова. Стали и родней обрастать. Амбаров на это смотрел с пониманием. Лишь растолковал «ребятишкам»:
— Если вам нужен помощник в работе из числа сватьев-кумовьев, то можете взять. Но одно условие, зарплату им из своего кармана платите. В том, что жена в работе мужу помогает, что плохого? Ничего. Жена часть работы благоверного выполняет, значит, муж будет меньше уставать, больше семье времени уделять станет, но дело от этого не шибко выиграет. И, к тому же, если платить оклады тому и другому из супругов по отдельности, то о семье забудут, отдаваясь работе. Раздоры начнутся, семьи начнут рушиться….
Все же делали попытку «птенцы» родственниов пристроить к делу, но Артемий Иванович на своем настоял. Мол, одному потрафишь, толпой, как тараканы, попрет родня «ребятишек», а у него со своей хлопот выше головы. Дай слабину в этом деле, все прахом пойдет. Родня и так уже волнуется. Того и гляди начнут выступать с «политическими» требованиями рабочих мест и покончит с безработицей.
Недвольные в «кружок» организовались. Руководителем у них племянник Артемия Ивановича Арсюша, а в кодле он «товарищ Арсений». Собирается «союз борьбы за освобождение рабочего класса» в шалашике на берегу пруда. Наловят ротанов, уху замутят и за столом рассядутся. Хлёбова откушают да планы «по свержению живоглота Амбарова, эксплуатирующего рабочий класс, трудовое крестьянство и высокообразованную интеллигенцию» строят и обсуждают.
Какая уха без водочки? Не бывает так. У кружковцев тоже. Водки выпьют. Споры жарче становятся, требование ускорения и усиления борьбы за освобождение рабочих масс ужесточаются. Иногда доходит дело до драки даже, когда от водочной дури у кого то мысли начинает в сторону уводить от «текщего момента классовой борьбы». Однажды даже товарища Арсения отметелили, обвинив его в «оппортунизьме».
В остальном жизнь в Выселках похожа на существование в «хате с краю» на берегу «тихой гавани».
Но бывает, будто взрывает кто-то тихую атмосферу, и превращается «гавань» в «тихий омут», где все превращаются в «чертей» и тогда начинается «черт те что».

* * *

Арсюха затеял «мирное шествие и демонстрацию» по длозунгами вроде «Хотим свободы передвижения круглые сутки», «Разрущить железный занавес, сооруженный подлым капиталюгой Амбаровым», «Долй «амбаровщину!». И двинулись «массы» в количестве двух десятков остолопов с плакатами к центральной усадьбе бывшего колхоза «Рассвет», а ныне фермерского хозяйства «Амбаровы». Чего добились? Всех «премии» «за появление в общественном месте в непотребное время» лишили. Сразу побросали «хоругви» и материть «вождя» стали, как только объявил об этом вышедший к «демонстрантам Артимий Иванович.
В другой раз эта история с сазаном, который мотоблок в пруд уволок, произошла. Тоже все Выселки загоношились. Одни за лопаты схватились, чтобы пруд спустить и достать технику, а подлого сазана «усадить на сковороду» — чем не занятие для скучающих «чертей»? Другие сети из стальной проволоки начали плести, распустив на отдельные «жилы» тросовое ограждение на повороте дороги в Выселки. Два дня продолжалось это «броуновское движение». Наконец поуспокоились высельцы. Одни лопаты переломали, спины надорвали; другие проволокой руки искололи до опухоли.
Артемий Иванович пошел навстречу «массам», приказал пруд спустить, но не для того, чтобы чудище отловить и мотоблок отыскать – ни в то, ни в другое он на верил – просто надо почистить водоем, ибо захламили его окрестные обитатели слишком.
Пруд спустили. Нет мотоблока, нет сазана, нет и труб, по которым вода втекает-вытекает и по которым мог бы уволочь сазан технику в царства подземные.
Не обнаружив описываемых «объектов» Саню-рыбака вызвал к себе. Смотрит на него. Тот взгляда не выдержал, глазенками по сторонам шмыргает.
— Так, Саня, рассказывай сказку про чудище водяное.
Саня начал было азартно доказывать, что было и чудище в виде сазана, и утаскивание оным мотоблока.
— Не заливая, Саня, — остановил «сказочника Андерсена и брата Гриммов» Амбаров.
В итоге сознался Саня, куда делся мотоблок и даже пообещал выкупить его и ночью поставит на середину спущенного водоема. Умные примут сие, как данность, а дураки пускай верят и в сазана, и в его «благородство».
Отаустив Саню, Амбаров задумался в который уже раз над тем, как бы эти вспышки дури выселковской предвосхитить. Ничего на ум не приходит. Позвал на совет Андрюшку-механика или Андрюшку Степаныча – как звал своего заместителя Артемий Иванович. Андрюшка парень сообразительный, голова светлая. Выслушал Амбарова и, с минуту покумекав, высказал свое мнение:
— Я, Артемий Иванович, даты сравнил, когда волнения в Выселках происходят и когда вспышки на Солнце.
— И что?
— Не поверите, Артемий Иванович, один к одному совпадают.
— Надо проверить бы, — сомневается Амбаров.
— Проверил уже не один раз и даже в таблицу все данные о вспышках на светиле и дури в Выселках свёл.
— Ладно, Андрюш, я тоже проверю, если не настаиваешь на своем.
— Проверьте, Артемий Иванович. Проверьте.
Долго ждать доказательств Артемию Ивановичу не пришлось. На следующий день в радионовостях предупредили о том, что в предстоящие дни ожидаются магнитные бури, а во второй половине дня пожаловали «демонстранты» во главе с товарищем Арсением с описанными выше требованиями.
Снова Амбаров Андрюшку Степаныча кличет:
— А ведь сработало четко предсказание!
— А я что говорил?
— Хорошо. Будем знать. Ну а если радио прослушаем?
Новая задача для Андрюшки. Но и ее решение вмиг найдено:
— А помните, Артемий Иванович, вы на Север ездили и оттуда прибор привезли?
— Ну?
— Вы говорили, что он магнитные поля измеряет.
— Погодь-погодь, Андрюш. Точно! Мне мужики, которые прибор за пару литров водки продали, что-то про золото сперва талдычили. Мол, можно искать его с помощью этого прибора. Но я их послал подальше – если б он показывал, где золото лежит, так на хрена на водку его менять. Не лучше ли золото найти с помощью прибора и найденное продавать. Тогда они мне и объяснили, что с его помощью можно магнитные бури предсказывать. А где он у нас сейчас, прибор то этот?
— На складе, наверное….
— Поищи, Андрюш.
— Хорошо, Артемий Иванович.
Андрюшка Степаныч прибор под названием протонный магнитометр ММП – 203 нашел. Инструкцию к нему тоже отыскал. Прочитал, ничего сложного. Одно условие, чтобы металла около прибора не было во время измерений, а так, бери и работай.
Но, чтобы зафиксировать момент, когда начнутся изменения магнитного поля, нужен человек, который бы снимал показания с него через небольшие промежутки времени. И эту проблему решили – отдали магнитометр на метеостанцию и договорились, что показания его будут снимать через час. В случае начала магнитных бурь, метеоролог должна сообщить об этом Артемию Ивановичу. А уж дальше его трудности быть во всеоружии в деле борьбы с происками родни.
Дней десять прошло, звонит метерологша и таратрит:
— Ой, Артемий Иванович, беда! Тут такое….. Тут такое….. Так и скачет, будто очумелый.
— Кто скачет? – не понимает Амбаров – Скажи Катерина толком, в чем дело?
— Так это…. Буря началась.
— Магнитная что ли?
— Ну да. Прибор ваш то туда, то сюда….
— Понял, Катя, — остановил тараторку, — Спасибо.
Трубку положил.
— Вот и проверим, как Андрюшкино предположение оправдается
Оправдалось, часа не прошло, сестра дяди Славы прибежала. С дядей Славой неладное приключилось – лягушка за палец окусила. Амбаров не верит.
— Прямо за палец и хватила. Да так, что все четыре зуба отмечатались.
— С каких это пор жабы людей кусать стали? Что бородавки, если в руках ее подержать, появится – слыхал. Но чтобы за палец, да зубами – впервые такое, — дивится Артемий Иванович.
— Истинный крест, Артюша. Он даже чувств лишился. Санька с ним отваживался.
— Так, может, не лягуха цапнула, — все не может поверить случившемуся Амбаров.
— Лягуха подлая. Как есть лягуха. Ты бы видал, в какие чудища они превратились.
— И в какие?
— Здоровые, как зайцы. А скачут, как кенгуры, — глаза у бабы по ложке.
— В себе ли баба, — думает Артемий Иванович. Присмотрелся, вроде в себе. А что тогда несет такое? «Зайцы»….. «Кенгуры»….
— А где сейчас то дядька?
— Так где же? Как Сашка в чувство его привел, так они сразу за «лекарствие» схватились. В павильоне заперлись и пьяные горланят с Сашкой.
Дядя Слава, когда лягух определил в павильон, стал голову ломать, чем их кормить. Ничего не жрут, чахнут на глазах. Но ведь твари бессловесные лягухи. Сказать ничего не могут. Не квакают даже. Только глазами лупают и тают на глазах. Что ни даст, от всего рыла воротят.
Сообразил дядя Слава, внучатого племянника Женьку попросил в Интернете поискать, чем же кормят этих лягух. Еще предупредил внучонка, чтобы тайно все разузнал, а то, не дай бог, товарищ Арсений проведает. Товарищ Арсений Интернет ненавидел и даже хотел включить его в разряд объекто «контрреволюции». Хотя первое время любил там поискать разные разности, интересные для «ума» и полезные для «революции». Но однажды наткнулся на вредный шпионский сайт, где объясняли, как правильно продать родину и где найти покупателя. Арсений чуть было компьютер не расколотил, кое как удержали. Но «товарищ» не успокоился и написал писмо в свое ЦК, чтобы приравняли Интернет к «вражьему голосу» и глушили бы его всеми имющимися радиотехническими средствами. В ЦК предложение товарища Арсения не приняли и посоветовали посещать не все подряд сайты, а лишь один – главный сайт Центрального комитета партии, где четко расписано, с кем и какими методами следует бороться за светлое будущее всех трудящихся масс.Арсений успокоился, но все родне приказал не посещать «порожденье вражеских агитаций».
Родственники его выслушали, но не послушались. В интернет выходили по прежнему, просто не афишировали это.
Женька требуемый сайт отыскал. Инструкцию по выращиванию розовых лягушек скачал и распечатал.
Оказалось, что лягухи очень любят муравьев. Прочитал об этом дядя Слава и сразу же побежал в парк и раскурочил единственный муравейник. Лягухи муравьев наелись и стали квакать просительно – ква-ва-вай, ква-ва-вай. А дяде Славе слышится – «подавай!». А что он подаст, если муравейник один. Пришлось бегат по лесам и зорить муравейники. К осени дядя Слава разорил все муравейники в округе. Думал, на зиму в спячку залягут и орать не будут свое – «подавай!».
С лица спал, отощал, бегая по окрестностям в поисках корма для питомцев. Однажды Женька его спросил:
— Дедо Слава, а ты всю инструкцию то прочитал? Может, их еще можно чем-нибудь кормить.
Кинулся лягуховод дальше инструкцию читать, но ничего путнего не нашел. Однако кое что все же выудил. В инструкции предлагалось добавлять лягухам пищевые добавки для роста кроликов. Пояснялось, что тогда они утихомириваются и спят неделями. При этом есть, правда, один побочный эффект, вследствие гиподинамии у них увеличивается вес и плодовитость.
Все вышло, как по инструкции. Поспят питомцы дяди Славы недельку, просыпаться начинают. А им тут же новую порцию прикорму. Снова неделю не слышно-не видно земноводных.
Видимо переборщил при этом кормилец. За зиму лягухи вымахали величиной с зайца. И уже не квакали, , скорее, гавкали:
— Квавкх… Квавкх….
В мае икромет у лягух состоялся, в июле следующий, а в сентябре еще один. Вылупившиеся из икры лягушонки, за зиму набрали вес. В питомнике лягух уже более сотни. Кроличий возбудитель жрут из большого корыта, после неделю дрыхнут. При этом изрыгают жуткий храп, от которого, казалось, что в павильоне бурлит какое то страшное колдовское варево.
Весной дядя Слава, устав от прожорливых питомцев, выгнал их из павильона. Но питомцы с этим, явно, не согласились. Выяснилось, что у лягух зубы выросли мелкие и острые. Еогда их выгнали на улицу, они далеко не ускакали, а стали грызть дверь. Хруст стоял ужасный. Дядя Слава не выдержал и, воорцжившись ломом, стал отгонять лягух от павильона. Одна из бывших питомиц и окусила благодетеля за палец.
Хорошо, в то время Санька-рыбак у него сидел. Затащил упавшего без чувств дядю Славу в павильон и там оказал первую помощь. Очнувшись, дядя Слава спросил первым делом:
— Где они?
— Где-где? Вокруг павильона расселись кружком и ждут, когда их позовут к корыту.
— Сань, а чо делать то с ними?
— А я знаю? Ты ведь у них кормильцем числишься.
— Отсюда то как выбраться?
— Выберемся. У тебя корм еще остался?
— Есть.
— Давай.
Санька взял пакет корма и вылез на крышу павильона. На веревке спустил озверин к носам зайце-лягух. Те понюхали и стали скакать, пытаясь допрыгнуть до пакета. Санька их раззадорил и швырнул пакет в пруд. Квакающее-чавкающая толпа кинулась в водоем.
Дядя Слава с Санькой, воспользовавшись ситацией, убежали из павильона. Все бы ладно, но окушенный палец у дяди Славы распух к вечеру и посинел, а утром и вовсе чернеть стал.
Пришлось дяде Славе в больницу идти к хирургу. Там услышав страшное : «Ампутация», снова упал в обморок. На какое то время пришел в себя уже на операционном столе. Открыл глаза. А над ним доктор склонился. У дяди Славы все поплыло перед глазами, количество докторов увеличилось до десятка. А тут еще вспомнил, как юным комсомольцем, ходил со своим классом на балет-оперу «Повесть о настоящем человеке». И то ли из комсомольского прошлого, то ли из ужасного настоящего зазвучала в его ушах ария хирургов-ампутантов, раскрывающих рот шире марлевых повязок:
— Отреж-жем! Отреж-жем Амбарову ногу….
Услышал это страшное пение дядя Слава и провалился в небытие, а очнулся уже в палате, где какой то «донжуанишко» рассказывал всей палате. Как он довел до греха жену начальника, которого возил на казенной «Волге».
Дядя Слава прислушался к этому трёпу и вспомнил, что где-то слышал эту историю. Кажется, в каком то сериале. Но там шофер убежал с женой шефа, а тут несколько иной финал. Начальник спрева основательно отмтетлил неверную супруженницу, а потом сломал два ребра и одну руку ее кавалеру. В рассказе «донжунишки» все было малость не так.
— Но в больнице то не начальник, а ты, – хотел уточнить дядя Слава, но язык во рту не поворачивался.
Без присмотру и гарантированной пайки кроличьего возбудителя розовые лягухи озверели. Ночами скакали по всем Выселкам и сжирали все живое, что попадало. За неделю извели всех кошек и собак. Стали на людей кидаться. Пришлось ходить по улице с монтировкой или гвоздодёром. Чтоб отбиваться от прыгающих со всех сторон тварей.
Надо было что-то предпринимать. Собрались выселковцы и для начала загнали все стадо лешачье в пруд. А потом стали думать, что делать дальше. Пригодился Санькин опыт опытного браконьера. Намешал в корм борной кислоты и насыпал в пруд. Через пару часов все лягушачье поголовье колыхалось на мелких волнах пруда кверху брюхом.
Подогнали к пруду молоковоз с водой, загрузили в емкость все лягушачье поголовье и отвезли на черноморское побережье Кавказа. Решили, что в море лягухи себе корма найдут. Даже если опустошат Черное море, то по проливу Босфор переберутся в Средиземное, а от него и до Атлантики недалеко. Океан же не пруд в Выселках. И пространства водного поболее, и Шестой флот США есть. Вот пусть этот флот и разбирается со взращенными дядей Славой особями.
Пригодился, пригодился протонный магнитометр производства завода «Казгеофизприбор», выпущенный аж в 1985 году. Да и в будущем не раз удалось предвосхитить волнения в Выселках. И сама метеорология в цене поднялась – хоть что-то предсказывает со стопроцентной вероятностью.
Артемий Иванович дядьку в больнице навестил. Дядя Слава оправдывается, сетует горько:
— Я к имям, как к деткам малым, а они, видишь, в благодарность то как – пальца лишили.
— Пальца, не руки, — ободряет Артемий Иванович.
— Да-а…. И на том спасибо. Ак ведь, смотри ты, какие хыщники получились. Руку запросто отгрызть смогут.
— Тепрь уже не смогут.
— А чо сделалось то?
— Вывезли всех к чертовой матери.
Дядя Слава задумался.
— Жаль, промолвил, будто очнувшись.
— Чего?
— Такие красавицы были, а теперь вот хыщниками стали, — еще помолчал и добавил – будто жена моя бывшая.
— Да я бы не сказал, — не согласился Артемий Иванович – Вроде нормальная женщина, как и ты. И чо вы не ужились?
— Хыщница, потому и не ужились, — стоит на своем дядя Слава.
— Я бы не сказал.
— А ты бы пожил с ней с холерой двадцать с лишним годов, понял бы. Что всякая баба существо наихыщнейшее. Ведь в молодости как7 Славушку, Славчик. А потом? Дурак, осёл. А еще пытала все, когда, дескать, делом займешься. А что, бездельник, скажешь.
Артемий Иванович лукавить не умеет.
— Ну, в некотором роде, так и есть.
Дядя Слава поморщился:
— И ты туда же. А я сколько силов то потратил на то, чтоб розовых жаб выхолить? Немерено.
— А результат?
— Не получилось результата. И что? Издержки науки. Не всякое ведь открытье науки на пользу идет. Возьми ту же атомную энергию – то электричество, то Чернобыль с Хиросимой.
— Ладно. Дядя Слава, соглашусь с тобой. А сейчас то кого думаешь разводить?
— Не знаю пока. Без живого существа рядом как существовать?
— Собаку заведи и кошку, как все.
— Я не «все». Артемушко. Мне «фокус» нужен во всем. Вот, может, хомячков белых заведу.
— Заведи. Дядя Слава, — Артемий Иванович вздохнул облегченно. Все таки хомячки – твари безобидные. Но тут же вспомнил, как у одной такой «ботанички» хомячок убежал. Не сгинул, а, оказавшись тварью очень и очень плодовитой, обиходил по мужицкой частивсех крыс в ближайших домах. Появились в итоге твари белой хомячковой пород, но с крысиным норовом. А ну, выведет дядя Слава особых хомячков, откормит их гормональным озверином и получится гибрид величиной с собаку. Далее фантазия у Амбарова работает – состыкуются эти «хомячки» с крысиным отродьем и будут шастать по выселкам эдакие белые «полумедведи» с крысиным обличьем. А это уже пострашней лягух с заячьей губой и зубами.
Не по себе стало Амбарову от такого предвиденья. Но что предложить неуемному родственнику, какую «ботаническую» задачу поставить, чтоб вреда не было? Мысль только промелькнула, а, может, его к племенному животноводству пристроить? Пусть с крупным рогатым скотом экспериментирует.
После больницы направили дядю Славу в санаторий, пусть в себя придет. Тихая размеренная жизнь на некоторое время вернулась в «хозяйство Амбарова». Но солнце опять возмущается. Метеорологиня с вытаращенными глазами вновь в кабинет Артемия Ивановича влетает:
— Бур-ря! Буря, Артемий Иванович.
— Опять? – только и произнес Амбаров.
— Да. Магнитометр аж клинит.
— Ну, спасибо Катерина.
Катерина ушла. Амбаров в раздумья погрузился. Откуда же ждать напасть на сей раз? ННо телефон молчит. В кабинет больше никто не влетает.
В восемь вечера Артемий Иванович, так и не дождавшись очередного «катаклизьма», отправился домой. Успокоился. Дома предположил, что буря быстро промчалась, и дурь не успела всполошиться.
Хотел уже спать укладыватьсяпосле просмотра вечерних новостей по телевизору. Вдруг шум и голоса услыхал с улицы. В окно выглянул, а на улице в свете фонаря толпа стоит во главе с «товарищем Арсением». И, что удивительно, рядом с ним Пантелей Шаробыкин стоит, бывший прораб-строитель, а ныне «вольный литератор в области продвинутой словесности».
— Началось, — только и проговорил Амбаров.
Народу под окнами немного – человек пятнадцать. Но все у них, как у «продвинутых» же демонстрантов – впереди «вожденки», позади «массы». Вооружены демонстранты и транспарантами – «Произвести раздел Выселок!», «Огородить флигель бетонной стеной!» и еще какие то поменьше размером и потому трудно читаемы из окна дома.
Артемий Иванович не стал прятаться в стенах своего дома, хотел выйти к демонстрантам, чтобы выяснить, куда это понесло беспокойную родню. Но тут телефон зазвонил. Пришлось остановиться и трубку снять с аппарата. Фельдшер из медпункта чуть не кричит:
— Артемий Иванович, что это творится такое? Детей жгут, как прокаженных.
— каких детей, кто жгёт? Успокойся, Петровна.
Та на время стихла и уже более ровным голосом пояснила:
— Санька Рыбаков сестренку машутку привез на велосипеде. Вся задница у девчушки крапивой изжалена. Аж до волдырей.
— Кто это ее так?
— Родня ваша выселковская, Сашка говорит. За то, что вишенку с какого то куста сорвать хотела да ветку сломала нечаянно. Сашка ее привез Обои здесь – один ревет, другой не ревет, но тоже слесами заливается.
Рыбаковы были в Выселках бельмом. Жили они отдельно во флигельке – добром коттедже пяти комнат с «залой». Столовой и несколькими подсобками.
Андрюшка Степаныч из раннего детства помнил, что нянчилась с ним старшая сестра, кажется, Аленой звать. Еще в интернате начал искать ее. И нашел, когда уже обосновался в «хозяйстве амбарова». Сестра жила на Севере в бараке, промерзающем насквозь. Четверо детей у нее – старший Санька 13 лет, младшему Костику год всего. А между этими двумя, еще и Ленька да Машутка. Алена откровенно бичевала. Все дети от разных отцов, но сестра ведь.
Привез сестру с детьми Андрюшка к себе. Хотел к делу пристроить, но какой из Алены работник? По специальности геолог. Что ей в Выселках искать? Металлолом с местной опоечной братией? Пришлось во флигелек и поселить после разговора с Артемием Ивановичем.
Семейство Рыбаковых правил общежитмя Выселок не признавало. Шастали днем и ночью через проходную, как челноки. На премию им было наплевать, ибо они привыкли обходиться малым. Есть деньги на макароны и «бич-пакеты», значит, богаты.
Ленька с Машуткой целый день болтались по Выселкам, предоставленные сами себе. Старший из детей — Санька в школе учился неплохо, а летом с Сашкой-рыбаком ползал по прудам и речке, пораженный рыбацкой «болестью».
Так как присмотру за «рыбачонками» не было, то и понятье запрета им было незнаком. Потому лезли в каждую «дыру».
Кстати первой жертвой розовых лягушек чуть не стала Машутка. Она увидала красивую «зверушку» сидящую на берегу пруда. Подошла, руку протянула, чтобы погладить «невидаль». Хорошо Сашка рядом оказался. Увидал, как тварь оскалилась, готовая в руку девочки вцепиться. Подоспел вовремя, пинка такого дал, что та в пруд «ласточкой» порхнула.
У жилого корпуса в Выселках росли кусты вишни. Иногда на них даже вызревали ягоды. Машутка и хотела ими полакомиться. Нагнула ветку, да не удержалась на ногах и сломала ее. Тут и началось. Все припомнили бесприглядной девчушке. И то, что мать ее распутница; и то, что все дети ее приблудные да нагулянные и многое еще. Кто то пучок крапивы в шортике девчухе затолкал да ладонью потер по заднице, чтоб забористей ожгло. Увидал орущую Машутку, окруженную толпой, Сашка, на горб себе посадил и домой оттащил, а дома уж на велосипед пересадил и в медпункт повез.
Выслушал Амбаров Петровну, не по себе стало ему. А на улице вопли. Вышел. Демонстранты затихли.
— Чо, родня дорогая, революцию свершаем?
— Порядка хотим и справедливости!
— Убери выродков из Выселок или огороди их гадюшник колючкой.
Артемий Иванович дал высказаться родственникам.
— Успокоились?
«Товарищ Артемий» сделал шаг вперед:
— Мы требуем….
Амбаров прервал «речуна»:
— Ты еще и требуешь?
— Да. От имени электоратиремого и эксплуатиремого народа!
— А «народ» то тебя просил требовать что-либо от его имени? Народ, в моем понимании, это тот, кто трудится и что-то создает. А вы покуда к захребетному сословью относитесьь и единственное, что делаете, оправдываете свое это положение, подгоняя под это дело всевозможные заумные идеи.
— Вы нас «куском хлеба» попрекаете? Тогда предоставьте нам рабочие места.
— Предоставим любому, если пожелает. Но платить будем сдельно и при этом учитывать качество работ. Сейчас сенокос в полном разгаре. Выходите все этим вот гамузом с граблями за техникой подгребать. Выйдите?
— Я не выйду. Я работник интеллектуального труда, — отозвался «товарищ Арсений».
— Спасибо, хоть что-то от себя сказал. Но у нас еще и экономист требуется, и бухгалтер ушла в декретный отпуск. Согласен, «товарищ Арсений»?- Я же сказал, что «интеллектуалный труд» мне нужен, а не какая то бухгалтерия да экономистика.
— А я то думал, что экономисту мозги нужны. Тогда, может, в сторожа пойдешь на проходную в Выселках?
«Товарищ Арсений» задумался Последнее, пожалуй, было заманчивым. Где еще «интеллектуальным трудом» заниматься, как не на проходной. Еще бы не отвлекаться на то, чтобы ворота открыват-закрывать да входящих-выходящих записывать, то был бы рай для «мыслителя», а не работа. Потму условие выдвинул:
— Начальником смены если, то согласен.
— А вот на начальника то и не тянешь Арсений. Для этого надо образование и 5 лет стажу.
— Какое такое образование нужно сторожу? – пытался засмеяться «товарищ Арсений».
— Как какое? Военное училище хотя бы. Чтоб имел понятие об уставах разных, по которым живет закрытое ведомство. На ходой конец, служба в армии срочная или по контракту. А у тебя ни того, ни другого, ни третьего. Так что, больше, чем на рядового сторожа не тянешь, дорогой товарищ.
— Прстоым я не согласен.
А тогда и не бастуй. Живи тихо, мути народ, если такой зуд есть в заднице, но так, чтобы шума не было.
— Я не мучу народ. Я пытаюсь поднять его на борьбу за свои права.
Видит Артемий Иванович, не прошибить этого «вождя» к родне обратился:
А вам то чем флигелек мешает?
— Так они ведь не по людски живут….
— Лезут везде, все им чего-то надо….
-Отгородить бы их, и пускай у себя, что хотят, творят…..
— Ладно, понятно. Тогда еще один вопрос – кто строил ваш осбняк и делал благоустройство вокруг него?
— Так это…. Рабочие.
— А кусты вишни, может. Вы садили?
— Нет, они же.
Тогда, какого хрена вы для ребенка пожалели ягодку с тех кустов, которые не вашими руками посажены?
Демонстранты сникли. Кое-кто взор потупил, будто под ногами увидал что-то.
— Что вы требуете отгородить. Думали? Женщину с четырьмя детьми? Гадюшник то от вас, дорогие мои. Сегодня вы Машутку крапивой, а завтра, когда они вырастут, чем вас отплатят?
— Демонстранты и вовсе смутились. Шаробыкин, который верил в переселение душ и втайне считал себя одно время не кем иным, как явившимся в очередной раз Лениным. Вспомнив про тайное свое звание, попытался вдохнуть «дух борьбы в массы» и призвать «угнетенных» к действию:
— Товарищи! Нас пытаются сбить с истинного пути! Бохьба! Бохьба! И еще раз бохьба!
Артемий Иванович выслушал эту агитку и сморщился:
— Слушая, вождь недоперевоплотвшийся, не ори. Лучше займись своей борьбой с «космоградами» и «ретрополитами» от литературы. Когда, кстати, у вас очередной сходняк по этому делу?
— У нас не сходняк. Мы серьезная общественная организация и боремся….
— Во! Иди, борись дальше. Но где-нибудь в лесу или подпольи. В противном случае на собрании коллектива хозяйства поставлю вопрос о том, что ты занялся производственной деятельностью, что, как тебе известно, противоречит Уставу Выселок и. как следствие, потребую, чтобы тебя сняли с довольствия. Прживешь своей «борьбой»?
— Соратники поддержат.
— Сомневаюсь. Что-то я не слыхал, чтобы «парвусы» в нашей губернии объявились.До кого то из демонстрантов дошел идиотский смысл происходящего. Матюгнулся крепко в адрес «вождей», швырнул «попугало», требующее раздела Выселок в придорожную канаву и пошел восвояси, что-то бубня себе под нос.
Остальные демонстранты последовали примеру покинувшего «митинг». И так же покидали свои транспаранты в кювет.
Артемий Иванович вернулся в дом. На улице остались только «вожди» И тут выяснилось, что «товарищ Арсений» тоже себя считает возродившимся «Лениным».
Между «Ильичами» начался спор.
Шаробыкин гнет свое:
— Души возрождаются через 37 лет, я и родился в 61-ом. А ты?
— А я в 57-ом. И твоя арифметика хромает. Возрождение происходит через 33 года, то есть через число, равное жизни Христа.
— А при чем здесь Бог. Если ты «Ленин», то не можешь даже упоминать имя Христа, ибо являешься христопродавцем по оценке церкви.
«Товарищ Арсений», поняв, что попал впросак, быстро переориентировался:
— А если ты «Ленин», тогда скажи, что ты писал о крестьянстве в 1893 году?
— Откуда я помню. Во-первых, написано не один десяток томов мною. Во-вторых, разве упомнишь, что написал более ста лет назад да еще и в прошлой жизни?
«Товарищ Арсений» воспрянул:
— А я помню. Я писал статью о жизни и расслоении деревни на примере одного из уездов России. И такой был расклад: 20% — зажиточные, 40% — середняки и 40 же процентов бедняки да малоземельные крестьяне. А что из этого следовало? Защитить и поддержать последних, чтобы они чувствовали уверенность в жизни, и это работа профсоюзов.
— Ага, — ожил Шаробыкин – Если ты «Ленин», то такого ты не мог рекомендовать, ибо главное в жизни борьба за равенство, а не работа профсоюзов.
— Борьба то борьбой, но и профсоюзы нельзя не считать своими союзниками. И то, что можно было сделать разумным путем, надо было делать. А Коба все наоборот сделал и превратил все крестьянство в бедняков, которые угодили сперва в кабалу колхозов, а потом нынешнего агрожулья и всевозможных «амбаровых».
Шаробыкин лоб почесал и свое гнет:
— А тогда скажи, касаемо крестьянства, в работе «О рынках» какие цифры приводятся по производительности сельхозпроизводства и урожайности.
«Товарища Арсения» на мякине не купишь, он читал и перечитывал многие «первоисточники». Потому выдал почти без запинки требуемую информацию:
— В той работе я говорил, что в 19 веке в период 70-90-х годов при увеличении площадей на 12 %, урожайность повыстлась на 33%.
Артемий Иванович через открытую форточку слушал спор «вождей» и ему так и хотелось задать вопрос, если, дескать, так росла урожайность, то зачем надо было все рушить?
Шаробыкин – боец, не сдается:
— А про то, что надо идти «другим путем», когда мы… — сбился – то есть я, а если, ты «Ленин», то ты сказал?
— Ну, батенька Шагхобыкин, это всем известно, когда братца Сашу казнили….
— Э, нет. Тут ты не прав, брат-доуг товарищ Арсений. Сказано это было мною после прочтения «Бесов». Надо было не как детектив читать про убитую старуху, а как программный документ создания партии. Там же у Федора Михайловича все прописано. И как «пятерки» создавать, и как членов их связывать кровью. А кровь для революции главное. Кровь! Кровь! И еще раз кровь!
Незаметно оба перешли «на ленинский говор». Гвкают, брызжа слюной, архикают, размахивая руками.
«Товарищ Арсений» тоже не прост:
— А что с братом Сашкой после было?
— Как что? Повесили.
— Но потом то он тоже возродился. А вот кем, знаешь?
Недоумение в глазах Шаробыкина.
— Сейчас ему где то под тридцать, а до этого он еще террористический акт учинил.
— Ну-у?
— Вот тебе и «ну-у». Совершил брательник акт, но опять бестолково. Он же после возрождения к немцам попал.
— В плен?
— Какой плен. Он там родился нашим родственником с другой фамилией. – «товарищ Арсений» облизнулся масляно – Был, понимешь, грешок у меня. Вот Сашка и появился. Террористические гены в нем ходуном ходят. Вот он и подставил «фюлеру» портфель с бомбой под стол в 1944-ом году. Слыхал про такое?
— Слыхал, но это не Сашка. Не его метод.
— А что он и поменять не может ничего в своей деятельности? Может. Вот и удумал Гитлера взорвать. Не удалось. Снова ошибка и снова петля. Сейчас, видимо, похитрей стал. Не слыхать про него ничего, а, может, затевает что.
Шаробыкин от пришедшей новой мысли ожил:
— А как ты узнал, что Сашка Гитлера то ухнуть хотел?
— Кино смотрел.
— К-кин-но…. К-кин-но…. – Шаробыкин за живот схватился – Там же артист!
— В фильме артист, а вдокументальных кадрах фильма Сашка, — не так то просто «завалить» «товарища Арсения»
Долго еще каверзными вопросами изводили два «постпсевдовождя» друг друга. В результате выяснили многое про других исторических личностей современности. «Иосиф Виссарионович» в настоящее время пасет оленей в тундре. Ельцин в прошлой жизни был вождем индейского племени, где, напившись «огненной воды» стал палить из винсестера по собственному вигваму, и был убит прибывшим на стрельбу шерифом. Путин предыдущий свой путь «адмирала Колчака» закончил известным образом. Левшку Троцкого тюкнул «Раскольников», ибо поумнел и посчитал, что лучше кроить черепки политиков, чем несчастных старух – если не разбогатеешь, то станешь либо героем чужой страны, либо знаменитым в своей.
Шаробыкин оказался сговорчивым и согласился на то, что он «Максим Горький», правда, слегка недопонимаемый. Роль буревестника не менее важная в революции, нежели «вождя». За то ответственность вся на нем.
Разобравшись с ролями «соратники» двинулись в Выселки. На Шаробыкина нашло вдохновение:
— «Над седой равниной моря…. « — бодро начал он декларировать, но тут в голову ворвалась муть из старого КВНа – «бабы свеклу убирают», но отогнал наваждение:
— «гордо веет буревестник…»
В грудь воздуха набрал, но снова сбой в мозгу, председатель колхоза влез и «… то орет он благим матом, мата много – блага мало….». И этот туман прогнал и дочитал до конца «Песнь буревестника».
Прощаясь, договорились действовать сообща и стать ядром новой партии.

* * *

На следующий день «вожди» вновь встретились на квартире «товарища Арсения». Псевдоленин на правах хозяина и «старшего по партии» стал пытать Шаробыкина:
— А как вы, батенька, себя в гхеволюции видете?
У Шаробыкина виды на свое место в «борьбе» были и он тут же их стал излагать:
— Мое оружие – перо. А, значит, я должен бороться с вредными течениями в литературе.
— Это хорошо, но немного надо бы иначе все организовать. Бороться водиночку бесполезно и архивредно. Вам надо создать свой кружок. Например, «Серапионовы бхатья».
— Но он же был уже. Еще в 1921 – Ом году его создавали один раз.
— И что? Поздно был он создан, когда оппортунисты свернули на путь антинародной партократии. А кто возглавлял тогда кружок? Ни одной фамилии, связанной с революцией. Одна пена всплывшая на волне троцкизма. Так сказать, дехмецо и не более.
— Да нет. Известные вроде фамилии то, — робко попытался защитить коллег по писательскому ремеслу Шаробыкин.
— Не спохьте, дорогой. Не спохьте. Слышать не хочу этих фамилий. Вот, если бы тот кружок вы, дорогой товахищ Максим, возглавили да лет на десяток пораньше, то какая б польза огхомная была революции. Так что за дело, батенька. Развенчивайте буржуазную братоубийственную литературу детективщиков, сентиментальную прозу наших «чумазовых» и создавайте духовное ядро будущей борьбы и грядущего светлого будущего.
Шаробыкин вождя выслушал и засобирался к себе.
— Не торопитесь, батенька, — удерживает его «Товарищ Арсений»
У Шаробыкина же зуд. Он уже давно хотел сцепиться в духовной сваре с писателем из Новохлёбова Алексеем Чумазовым. Не нравились ему рассказы Олёшки, как называл коллегу воскресший классик соцреализма.
Чумазов был инвалидом с детства.Но на пенсию жить считал зазорным и потому брался за любую посильную работу. Подшивал валенки зимой, почту разносил, вязал веники и метлы, луди да паял и «ЭВМы» виде черно-белых телевизоров починял. А еще Алексей писал. Сперва в районную газету статьи о сельской жизни. Но однажды послал парочку рассказов в столичный толстый журнал. Напечатали. И с тех пор стал он в Новохлёбове Писателем.
За один рассказ даже премию получил какую то Чумазов. Шаробыкину тот рассказ, как и прочие не понравился. Как же так – положительным героем выставлен простой мужик-забулдыга, которого от пьянки батюшка отвратил?
Хороший рассказ про жизнь со всеми горестями и вывертами да редкими праздниками. И хорошо, что премию дали. Ничего навыдуманного в нем нет. Чумазов про своего старшего брата написал. Овдовел мужик и остался с тремя пацанами в доме, как никудышный генерал с бемтолковым войском. Поначалу запил крепко, но в минуту просветления пошел в церковь. При ней к делу пристроился работником, а после и женку нашел, которая все «войско» в оборот взяла и на путь наставила. От чего так произошло? Чумазов в том волю божью усмотрел, а Шаробыкин бога напрочь отвергает, но «материалистическое» объяснение его ничего не объясняло, только больше в потемки уводило.
Последнее Шаробыкина злило. Что с богом, что без бога, а жизнь такие колена выкидывает, что и объяснять не надо – все понятно – «жись, она и есть жись». Однако Пантелею неймется, ему «враг» нужен, чтоб себя превознесть. Он и предложил Чумазову в честном диспуте сразиться. Но Чумазов послал «ожившего классика» по известному адресу. Объяснил, что для него предмета для «диспутирования» нет, как нет, а брат через дорогу живет
Шаробыкин не отступает. Без «врага» вся его борьба смысл теряет. Не получилось с Чумазовым, стал думать – может, под «товарища Арсения» «подкоп» сотворить, что тот самозванец. Рассудил, однако, здраво, что, если «вождя» сместить, то придется на его место садиться. А последнего не хотелось, ибо прикинул, что «горьким» поудобней будет «в колыбели революции». Обдумав все, успокоился.
Пришлось воспользоваться советом «товарища Арсения» и подумать о создании «Серапионовых братьев». Чтобы вспомнить, то, что не знал да забыл, в «Энциклопедический словарь» заглянул. Нашел про «братьев» и чем они занимались. Оказалось, боролись с примитивизмом в литературе. И тут снова «тень» Чумазова всплыла. Сначала задумался:
— А что же такое «примитивизм»?
И тут же ответ нашелся:
— Да это же Чумазов! Кто его герои? Вдовец с сиротами, домашняя хозяйка и батюшка. Последний хоть и является «эксплуататором», но мелковат для «врага». Какая литература про них может быть? Только примитивная, с каковой и предстоит бороться.
И дальше стал размышлять о том, что, если бы баба, которая в «хомут» домашних хлопот влезла, взяла бы да на путь борьбы детей наставила, а вдовца послала ночью какой-нибудь сараец на церковном дворе подпалить – тогда бы это была настоящая литература. Литература «революционного героизма и самоотверженности, а не хухры-мухры какие то. Одним словом. Надо снова обращаться к теме женщины в революии. И для этого переписать роман «Мать» на современный манер.
Осталочь найти прообраз этой «женщины». И нашел таковую – Алена Рыбакова. Мысль об Алене пришлась к месту и он в тот же вечер отправился к героине своего будущего романа «на огонек».
Постучал в дверь. Тишина. Постучал еще раз, посильней и настойчивей. На крыльцо вышла заспанная хозяйка:
— Ты что это по ночам шаромыжина шляешься?
— Во-первых, дражайшая Алена, я Шаробыкин. Во-вторых, я пришел по важному делу.
— у всех кобелей по ночам важные дела, до утра не отложить. А «пузырь» принес?
— Какой «пузырь», Алена Степанидовна?
— Степановна, — настал черед и хозяке поправлять позднего гостя.
— Простите великодушно, Алена Степанована.
— Прощу и пущу, если «пузырь» есть.
— Да как можно так-с! Я же сказал. Что понаиважнейшому делу к вам.
— Важные ваши кобелиные дела без бутылки не делаются. Ты где живешь то. Шаромыкин?
— Живу здесь. И дело у меня не кобелиное, а важное. И звать меня Пантелеем по отчеству Сергеич.
— Вот что, Сергеич Пантелей, ты это…. Хочешь разговаривать. Стол организуй.
— Я вот печенья купил, — спохватился Шаробыкин и вытащил из портфеля пачку печенья «Привет», который у него лежал на случай. Если позовет кто-нибудь на чай.
— Э-э…. Сергеич Пантелей. Я что неясно выражаюсь? Без «пузыря» никаких дел.
— Хорошо, Алена Степановна. Я сбегаю.
Через час Шаробыкин вернулся. Снова стучит в дверь.
— Принес? – хозяка в окно высунулась.
— Да. Алена Степановна.
— Тогда сейчас впущу.
Хозяйка провела гостя на кухню. Усадила. Смотрит на него изучающее. Шаробыкин смутился. За пазуху руку сунул и водки бутылку достал. Поставил на центр стола.
Алена из настенного шкафчика достала две стопки, из холодильника банку маринованных огурцов. Хлеба нарезала. Закончив с хлопотами по накрытию стола, Алена уселась за стол напротив Шаробыкина6
— Ну, ухажёр, наливай, — скомандовала.
Шаробыкин водки налил в одну стопку и подвинул хозяйке.
— А себе чего не наливаешь?
— Так я это…. Не пью. И, потом, разговор у меня серьезный.
— Нет, я так не согласная. Наливай себе или уматывайся.
Пришлось подчиниться. Выпив и закусив, Шаробыкин вдруг обнаружил, что забыл все слова, которые приготовил для своей пламенной «агитки». Выручила Алена:
— А дело то у тебя какое? Не свататься ли пришел?
— Нет. Другое у меня к вам дело. Можно сказать, историческое.
— Ой, как скучно! А я то думала, что ты, как мужик, к женщине пришел.
Совсем сбился с мыслей «классик социалистического релизма»:
— Так это…. Я и есть, как мужчина. Только у меня вопрос такой.
— Какой?
— Вот, представляете. Алена Степановна….
— Да ладно уж, просто Алена для тебя Сережа.
— Я Пантелей.
— Ну, Пантелей – какая разница.
— Так вот Алена…. Э…. Алена просто…. Представьте, что к вам явился какой-нибудь великий русский писатель.
— Я что на конченную алкашку похожа, чтоб до такого допиться? Я пью, но меру свою знаю.
— Нет, что вы. Алена. Не в этом смысле. Вот представьте, что вы не пили, а к вам пришел он.- Кто?
— Ну, этот…. Великий русский писатель.
— Пушкин, что ли?
— Нет, посовременней.
— А он и есть самый современный, как про него талдычат.
— Пушкин все же поэт больше. А к вам пришел, например, Горький.
— Максим который?
— Ну да.
— И чо ему надо от меня. Ему же поди 150 лет, а мне всего 35.
— Ему ничего от вас не надо.
— Тогда чего он приперся.
— В смысле, как женщина, вы ему не нужны.
— Понятно. Было бы странно, если б в свои 150 лет он бы еще к бабам приставал.
— Но ему, представьте, не 150 лет, а всего 40, как мне.
— Если 40, то какой это Горький?
— Ну вы представьте.
— И представлять не буду. Одно из двух – либо Горький, либо мужик сорокалетний.
— Ох, Алена. Не поймете вы никак, что Горький к вам не пришел, а как будто пришел. И хочет он про жизнь вашу расспросить.
— А зачем это ему?
— Ну, например, хочет книгу написать, как ваш Сашка в революцию пошел. А следом и вы вовлеклись в классовую борьбу.
— Санька в рыбалку вовлекся. Все с Санькой Амбаровым куда то с удочками ходят. Рыбы мало носят, но все же.
— Ну, понятно. Пока пацан – пескарей ловит. А вот, представьте себе, Алена Степ…, простите, просто Алена, что вырос он и пошел трудиться на завод. А на заводе эксплуататоры.
— Чо это он пойдет на завод? Ему и с Санькой Амбаровым неплохо на реке. И не думай, Пантелей, что он в какую то революцию попрется. А я и подавно.
— Но ведь, Алена….
— Чо, Алена?
-Ну то…. То есть…. Надо, чтобы народ поднялся.
— Ой! Скукотища. Лучше давай еще «по маленькой».
Шаробыкин согласился, ибо и сам о том же подумал, что неплохо бы добавить «агитационного пылу» в деле агитации темной бабы.
Выпили. Шаробыкин пил мало, хмелел быстро. После двух рюмок «революционного вдохновения» почему-то не добавилось. На языке слова крутятся далекие от темы борьбы и труда.
После третьей и вовсе понесло Шаробыкина неизвестно куда. Стал нести какую то околесицу насчет того, «что встретил Вас…» и все такое. Алена вдруг приблизилась к нему, затмила свет лампочки под потолком и все поплыло в глазах Шаробыкина. Рухнул бедолага в бездну то ли любовной страсти, то ли пьяной мордасти. И прямо мордой….

Дядя Слава после санатория в Выселки не вернулся, а, оказалось, махнул в Питер. В санатории ему попалась книга про кроликов-акселератов, которых выводит какой-то питерский академик. Растут те кролики не по дням, а по часам, мол, и шкуре их сносу не бывает.
Последнему дядя Слава не поверил, вспомнив свой треух, из которого шерсть начала вылезать на другой день после того, как попала под мокрый снег. Правда, в книге фотография девки в шубе из тех кроликов и надпись, что шубе 20 лет. А 20 ли, поди проверь. Но остальное в книге было так складно расписано, что дядя Слава поверил.
Закончив с лечением, дядя Слава сразу и поехал на кроликов дивных посмотреть, и, если все правда в книжонке, то и приобрести семейку-другую грызунов. Уж он то и акселератов еще уакселератит вдвое.
Ознакомившись с кроличьим хозяйством академика, дядя Слава сразу же решил заняться этим. И в тот же день позвонил Артемию Ивановичу, чтоб тот выслал определенную сумму денег на покупку кроликосемей.
Амбаров пытался отговорить от этой затеи дядю Славу:
— Дядь Слав, опять что-нибудь не то выведешь, что нужно.
— Что ты, Артемушко. Тут знаешь какое дело…. Ты бы видел…. А мне все показали.
— А если, как с лягухами получится, — сомневается Амбаров и пытается эти сомнения дяде Славе внушить.
— Да ты что, Артемушко. Лягух то дикари дикие всучили. А тут дело верное. Да и сам посуди – у кроликов же зубы острые, но они не кидаются на людей. Как и их дикие собратья зайцы.
— Потому что мелкие. А если с корову вымахают?
— Ну уж ты и загнул.
— Не знаю, дядь Слав, что и сказать еще, что делать тебе.
— Что делать? Что делать? Только бы вам молодым этот праздный вопрос задавать. Денег пришли, а все остальное на моей совести и на моем горбу.
Привез дядя Слава в Выселки две кроличьих семьи. И все бы ладно – выпусти их в загон и пускай бегают — мясо нагуливают да плодятся. Но не тут то было. Нужно, оказалось, для питомцев новые клетки ладить да по особенному; краской автомобильной покрыть все поверхности да еще и всяких закутков для крольчих налепить и решетки вместо пола. Вообщем, чтобы все у них было, как у людей — и где нужду справлять, и где жрать. А с едой еще больше заморочек. Трехразовое питание тварей не устраивает, а надо, чтобы что-нибудь жевали без продыху – больше и чаще жрут, больше вес.
Дядя Слава в новое дело с головой ушел. В напарники бабенку молодую вдовую из Новохлёбова пристроил. Баба немного не от мира сего, чуть-чуть обмороженная – наивная и добрая. Дядя Слава ей картинку показал, где баба в кроличьей шубе, которой больше двадцати лет. И пообещал:
— Через год-два Верунь, тебе такую же справим.
Баба засияла от счастья. Фотографию ту у дяди Славы выцыганила и над столом в своей коморке, что при кроликоферме пристроена, повесила.
Кролики оказались и впрямь плодовитыми. Первый окрол прошел и новые клетки надо делать для разрастыщегося поголовья. Завернул Артемий Иванович к дяде Славе, а там и действительно ферма, но какая то «не наша» — грязи нет, все белизной отливает, а меж клеток бабенка молодая веснушатая, порхает будто, и напевает несуразное:
Кролушки, кролушки
Кушайте на здоровбшко….
Подивился Амбаров:
— Оказывается и родственников может что-то получиться.
Не получилось. На следующий день магнитные бури начались. С дядей Славой инфаркт приключился, а Веруньку успели вытащить из петли. Передохли все кролики. Кто-то в их корм крысиного яду подсыпал.
Оклемался дяд Слава. В Выселки вернулся и к Шаобыкину первым делом направился:
— Пантелей, а ведь это вашей кодлы дело – кроликов то потравить.
Тот отнекивается, божится.
— Бога то хоть не приплетай, укоряет его дядя Слава.
— Да хоть с богом, хоть без него – не знаю я кто такую пакость сделал, — доказывает свое Шаробыкин.
— Знаешь.
— Не знаю.
— Тогда я скажу.
— Ну скажи. А главное, докажи.
— Скажу. Арсюха зачинщик, а ты его правая рука во всем.
— Ты что дядя Слава? Арсений не мог. Он же за народ борется. Зачем ему с кроликами воевать?
— Сам знаешь. «Росткичастнособственнического инстинкта» для него кролики мои.
— Ну уж…..
— Да уж….
— А доказательства?
— И доказательства есть. Арсюха то ваш не индеец какого-либо племени, чтоб яд из растений добывать. Купил его в известном месте., а мне сообщили оттуда.
— В каком месте?
— А то не знаегь, где всякую отраву продают?
— Не знаю, дядь Слав. И про то. Кто потравил твою живность тоже. Хочешь на коленки встану?
— Да мне то что теперь твои или чьи то коленки. Девчуху, вон, чуть жизни не лишили.
— Не девчуха она, а баба. Но все таки, дядь Слав, погано все это, — задумчиво произнес Шаробыкин – Я честно не не знаю, кто потравил зверушек. Но если это сделал Арсений, то я…. То я….
— Ладно, Пантелей. Пусть это на твоей совести будет, а мне пора. Прщай покуда.
Вышел от шаробыкина несостоявшийся кроликовод и к проходной направился. Сторож его упреждает:
— Дядь Слав, не велено выпускать, иначе премии лишишься.
— А и хрен с ней, — шагнул за территорию Выселок дядя Слава. Постоял с минуту и побрел в сторону Новохлёбова.
Вернулся поздним вечером, а поутру снова через проходную с большой сумкой вышел.
Веерку, чтобы оклемалась, в женский монастырь определили. Дядя Слава и ходил проведать помощницу. С настоятельницей сначала поговорил о самочувствии Верки. Еще о разном побеседовал. Матушка между делом посетовала, что скотник при монастыре помер. Слово за слово и столковались о том, что дядя Слава на его место устроится. Ему отдельный флигелек выделили, где он жить мог, чтобы не ездить каждый день за 20 верст в Выселки.
В помщницы к нему Веерка определилась. Снова ожила, засветилась наивная душа. В руках бойкость, будто после спячки, появилась. Целый день на скотном дворе пропадает, а ночевать к сестрам уходит. А однажды не захотела идти. Останусь, говорит, у вас, дядя Слава, во флигельке женой.
Дядя Слава отговорить пытался девку от опрометчивого поступка, но ненастойчиво, ровно настолько, чтоб не передумала. Спустя некоторое время и обвенчались, а через года к 55-летию дяде Славе сына преподнесла. Дивны пути земные, что еще скажешь….

Сашка Амбаров с напарником своим и тезкой в Вороватове обосновался у деда Ерёмы. У старика дом большой – пятистенок. В малой половине сам живет, в большую постояльцев «на фатеру» пустил с условием, что будут печь топить зимой в обеих половинах дома.
Сашка Амбаров почти не появлялся в Выселках. В Новохлёбово ходит, чтобы «пособие по родственности» получить. Хотя денег от проданной рыбы и хватает на жизнь, но и «родственная копейка» не лишняя. Пьянствовать в доме дед категорически запретил, поэтому Сашка уходит периодически, чтобы душу отвести в Опойкино дня на три. Возвращается после гульбы, сразу баню топят.
Пока Сашка-рыбак в Опойкино куролесит, Саньке Рыбакову приходится за двоих отлуваться – и сети трясти, и рыбу сдавать торгашке. А еще Сашке Амбарову в голову шибануло, что через год напарник школу заканчивает и его надо на учёбу определять. Успеваемость у парня хромает, поэтому учить его придется платно, а раз так, деньги нужны. Поэтому всю выручку отдает в «сбербанк» деду. А еще придумал бычка вырастить, чтоб потом сдать на мясо, а деньги все туда же – за учебу Саньки Рыбакова. На реке у них балаган в кустах ивняка, а вокруг луга дичающие. Вот и приутемилось скотинку завести, купить теленка. Пасти скотинку тоже Рыбакову приходится. Летом на лугу пасли, а на зиму в хлевушок к деду определили.
Зимой бычка сдали на мясокомбинат. Прикинули, что на два года учёбы есть деньги. Можно и отдыхать «душевно». Вечерами у телевизора просиживают до полуночи. Однажды дед Еремей ударился в воспоминания, и выяснилось, что его предки кадушки делали. На всю губернию славились изделия их. А ныне, посетовал, банки стеклянные да всякая утварь металлическая в ходу. Да еще, дескать. Пластмассовую посуду делают, в которых продукты ядами химикатными напитываются.
— А в кадке то совсем другой вкус у продукта. Хоть капусту засоли в ней, хоть грибы.
Слово за слово заинтересовались парни старым промыслом.
Оказалось, что в клети весь инструмент хранится, которым пользовался дедко Ерёмы. А по всем закоулкам, углам и кладовкам кадушек разных не один десяток, вроде музейных образцов для нынешних мастеров. Деда Ерёму порасспрашивали. Оказалось, кое-что помнит из науки кадочной, которую ему пацану дед преподавал. Решили этим делом заняться в зимние длинные вечера. Весь инструмент в избу стаскали и к изучению «кадочных наук» приступили. В качестве профессора и строгого учителя был дед Ерёма. По такому случаю строгости на себя нагнал и во дворе хворостину нашел, с которой его бабка (Царствие ей небесное!) скотину домой гоняла. В углу поставил ее и ученикам пояснил, что бить, может, и не будет по башке учеников, но для порядка сей «стабелезатор ума» стоять должен……

Просчнувшись под утро от холода на полу под кроватью Алены, Шарорбыкин не сразу вспомнил, как угодил сюда. Сперва ему показалось, что он лежит в гробу. От этого ему стало тоскливо, и он даже слезу пустил. Но потом сообразил, что если бы он лежал в гробу, то не на боку и голова бы у него не болела. После такого спасительного умозаключения решил выяснить, где же он находится. Стал шарить вокруг руками и наткнулся на дощатую кровать. Потрогал, меж досок щелки небольшие нащупались. Значит, в каком то чулане нахожусь, подумал. Постучал тихонько «по стене». Оттуда послышался недовольный голос:
— Чо тебе там?
Обрадовался Шаробыкин, значит, не один он в этом помещении. Жалобным голоском спросил пробубнившую за «стеной» женщину:
— Скажите, пожалуйста, где я нахожусь?
— Ах ты, кобелина, еще и не знает он, где находится, видите ли. Вылазь козёл из под кровати!
«Козел» кряхтя и бубня под нос что-то извинительное, выполз из-под кровати и увидал хозяйку. Постепенно вспомнил, где находится и с какой целью. Хозяйка лежала на широкой деревянной кровати с закрытыми глазами. Раскинув руки так, что одна так и маячила перед носом у Шаробыкина. Увидав разметавшуюся в забытьи Алену, Пантелей забыл про «революционные» помыслы, которые привели его в этом дом и, облизнувшись, подумал о вполне земном, но грешном.
— Наверное, любви желает дама, — решил Пантелей, и почувствовал, как обмирает его сердце после каждого встона-всхлипа спящей Алены.
Окончательно придя в себя и «расшифровав» зовущее мычание «героини будущей революционной эпопеи», которая покуда темна и ей нужны низменные любовные утехи, а не призыванье к свержению существующего строя, Шаробыкин поднялся на четвереньки, чтобы поднырнуть под откинутую руку Алены и предаться антиматериалистическим и антиморалным утехам.
— Я пока, пожалуй, тоже не созрел для революционной агитации, — отгонял Шаробыкин лезшие в голову мысли о предательстве идеалов борьбы. И, чтоб совсем отрезать путь к отступлению на позиции схимничества и целомудрия, положил руку на грудь Алены.
— Хе-хе, — Шаробыкин снова облизнулся – даже кошке ласка приятна, — и пошевелил рукой. Алена проснулась.
— А штаны то не снял, — с сожалением успел еще подумать прелюбодей и свободной рукой попытался исправить положение.
Алена от сна очнулась. Поняла, что происходит. И, вместо того, чтобы ответить на любодействия, столкнула Шаробыкина с кровати.
— Ты чо, кобелина, блудничать пришел али книгу сочинять?
Руки Шаробыкина были заняты, и потому не успел смягчить падение. Так и шваркнулся «спинным хребтом» о половицы. Хорошо, что при этом голова угодила на подушку, которую с вечера подложила ему Алена. От боли в спине сморщился, но чуть отпустило, стал оправдываться:
— Алена! Аленушка…. Это….. Революция от нас не убежит. Я просто хотел выразить свое восхищение вами. Ты не правильно поняла меня.
— Я все поняла. Масляное увидал, котяра однохвостый, и про революции свои забыл. Привыкли, что бабы все за вас делают.
Чтобы ублажить»героиню», пришлось Шаробыкину бежать за самогонкой. По дороге прикинул, что одной бутылки будет маловато, и взял две, решив одну спрятать в кустах, а с другой явиться к Алене.
Самогонкой разжился, к флигельку Алены возвращается, а навстречу «товарищ Арсений».
— О! Батенька Алексей Максимович! И вам не спиться? Похвально. Похвально. По ночам самое время яд в корыта капиталистических свиней подсыпать.
Шаробыкин остановился. Растерялся. Мнется, что сказать, не знает – то ли поддержать тему, то ли в сторону отвести разговор.
«Товарищ Арсений» увидал, что карманы «Горького» оттопыриваются:
— А что это у вас в карманах, батенька? Бомбы?
— Ну, жа….. Нет….. Ну-у…. Это…..
— Дайте ко гляну, чем вы хотите взорвать этот мещанский вертп?
— Так это….
«Вождь» руку Шаробыкина от кармана отвел, выудил «пузырь» и, открутив пробку, понюхал:
Фу! Ьатенька, да вы, оказывается поддались провокациям мещанской похоти? Самгончик-с. Да-а….. А вы знаете, что я в 1918 году писал на сей счет в своей записке товарищу Курскому? Нет? Так вот, напоминаю. Я пмсал, чтобы расстреливали самогонщиков.
— Так я это. Не себе, понимаешь, Владимир Ильич. Этоя своей Пелагее Власовой будущей несу. Она без этого в героини моего романа не идет.
— И кто же она, ваша героиня?
— Так это…. Алена Рыбакова.
— Алексей Максимович, вы что это удумали? Пхоституток в революцию тянете?
— А кда же их? Они ведь тоже вроде униженные.
— Униженные и оскорбленные. Но за ними народ непойдет. Где ж вы видели, чтобы бляди массы вели за собой?
— Ну так это….- Шаробыкину надоело мямлить. Да и от голоса «вождя» его поташнивать начало. Перед глазами лик Алены встал, но не с похмелья мятый, а. как будто, очистившийся от всего этого. – А за блядями почему то всегда массы ваши и прутся. Потому что «массы» не люди.
«Вождь» онемел от неожиданного ответа. А шаробыкин отодвинул его слегка в сторону и пошел по известному лишь ему адресу.
— Ах ты, сука контрреволюционная! Предал, значит, революционные идеалы» С пхоституткой связался и сам, соответственно стал пхоституткой политической. Ну ничего, и на предателей у нас яд найдется в пороховницах.
Шаробыкин остановился, обернулся:
— Ну ко, постой, плешивый мерин. Ты это про какой яд тут мелешь? Не про крысиный ли. Которым кроликов у дяди Славы отравили?
— Про него. И на тебя, ххистопходавца найдется.
— Так…. – Шаробыкин с ноги на ногу переступил – Значит, и на меня? И на всех? А не боишься, что тебе в глотку этот яд кто-нибудь затолкает? А еще лучше – в задницу? – и двинулся на «вождя».
Тот попятился:
— Ты что? Ты что, Пантелей?
— Ато…. Сейчас за шкирку возьму и к Амбарову отволоку.
— Хм…. – «вождь» пришел в себя – А кто поверит? А как докажешь?
— А и доказывать не буду ничего. Сейчас тебя по «внуковскому еродрому» шибану вот этим, — бутылку из кармана выудил и над головой поднял – Расколочу об твою башку плешатую и тоже никто не докажет, что это я.
Вождь уже не пятится. Боком-боком семенит, поглядывая на надвигающегося Шаробыкина. Не выдержал и прешел на быстрый бег.
Шаробыкин «вождя» преследовать не стал. Остановился, бутылку в карман пиджака обратно затолкнул. Постоял с минуту, размышляя о чем то своем, и неспешно пошагал к Алене.

Закончилась страда летняя. Вздохнули труженики. В старину начиналось время свадеб, про которое гадали девки чтоб, «покрало, землю снегом, а ее женишком».
В кабинете Амбарова сидят сам хозяин да Андрюшка Степаныч и (небывалое что-то происходит) не о делах толкуют, а футбольный матч, продутый в очередной раз нашей сборной по этому виду спорта. Кажется, что тут обсуждать, ничего необычного не произошло – «проиграли достойно сильному сопернику», но все же со стороны видится, что футбольная сборная чем-то их Выселки напоминает, не «роботники» в ней собраны, а «родня» непонятно чья.
— Что-то Катерина давненько не была. Может, прибор сломался? – Андрюшка вдруг «помянул не к месту черта».
Амбаров на «правую руку» свою цыкнул:
— Сплюнь, Андрюш. Или по дереву постучи. Месяца полтора уж тихо, а тишина, сам знаешь, перед чем. Чего-то ждать надо, — вздохнул Амбаров.
Андрюшка в окно глянул:
— Вот и приехали.
— Кто? Катерина?
— Нет, Сашка-рыбак что-то тащит.
— К нам?
— А куда же.
— Это что-то новенькое. Обычно, от нас тащат. Накракали. Видать мы, — снова вздохнул Артемий Иванович.
Дверь кабинета открылась, сначала спина Санькина показалась. А, когда протиснулся в дверь и развернулся, то предстал пред очи начальства с неожиданной для присутствующих поклажей. Сашка держал, обняв, как дородную девку, кадушку. Глянул на Амбарова с Андрюшкой. Крякнул и поставил ношу прямо на амбаровский стол.
— Во! Артемий Иванович – это подарок вам.
— Чего?
— Кадушка с рыжиками солеными.
— Ты же, Сань, вроде по рыбацкой части у нас?
— А одно другому не мешает.
— Ты чо это, Саш, в Вороватове все пропадаешься? Не женился ли часом? – поинтересовался Андрюшка Степаныч. – За пособием не являешься, на премиальные и вовсе наплевал.
— Я чо, безрукий?
— Нет. Но…..
— Не женился пока, невесту не нашел. У деда Ерёмы обитаю. Сперва только рыбой промышляли с племяшом твоим, Андрюш, а потом нам дедок рассказал, как его предки всю округу кадушками обеспечивали и даже со столицв купцы за их кадушками приезжали.
— И чо?
— Пошарили у деда в клети да на чердаке, а там инструменту всякого прорва. Да еще в подклети всякие приспособления сложены. Собрали все причандалы в избе и стали колдовать над все этим «богатством». И, видишь Артемий Иванович, сладили одну кадушечку то. Но неказистой получилась. Ничего, в печку ее кинули да за другую взялись. Четвертая – вот эта – только и получилась более-менее.
Амбаров с Андрюшкой Степанычем подвинулись к кадушке, рассматривают «диво-дивное», руками потрогали, крышку приоткрыли, аромату грибного носами хлебнули. Ну и ну….
— Да — а…. – только и произнес Андрюшка.
— Ого – о. Сань, а ведь неплохо! – воскликнул Амбаров.
— А ты и грибов отведай, — блин-рожа Саньки расплылась в широченной улыбке.
— Попробуем, — и двумя пальцами выудил грибок. Попробовал:
— У – у…. Сань, это что-то…. Андрюш, давай тарелку, поедим деликатесу, не откладывая.
Прямо на столе, рядом с кадушкой тарелку поставили, вилки рядом. Хозяин поллитру доброй водки рядом водрузил. По стопкам налили водки. Амбаров тост не стал произносить, как полагается в таких случаях, а, наоборот, ладонью свою стопку прикрыл:
— Погодите. Мужики. Чтоб не получилось, будто по пьяному делу сделано. – к Сашке обратился, – Вы, сколько таких кадушек сможете за месяц сделать, — указал на «виновницу торжества», важно стоящую на полированном столе.
— Ну, это…. Эту вот за три дня сделали. Но ведь материалу то нет. А если так считать, то получается – десяток штук.
— Ты. Андрюш, представляешь, если мы капусту или огурцы и помидоры будем такими кадушками отправлять в город или продавать?
— Представляю, Артемий Иванович. Вдвое больше продадим, да еще на качестве и цене поимеем не меньше.
— А если еще и грибы принимать и тоже такими же кадушками в рестораны поставлять? Саня, берись за это производство.
— Ну, я же это….
— Что?
— Родня ваша.
— И что?
— Сами же нас определили на жительство в Выселки, чтобы жили, не высовывались.
Так для того вас туда и поселил, чтобы по людски вы жить захотели, чтобы своим трудом хлеб свой добывали. А не надеясь на доброго дядю.
— Нет, Артемий Иванович.
— Но почему?
— Я лучше их делать буду, а командует этим делом кто-нибудь другой. Тут же надо новое применять все. Ни одно приспосбление, ни один инструмент даже привода электрического не имеет, как в 16–ом веке. Тут инженер нужен.
— Так это…. Вот Андрюшка Степаныч в этом деле поможет.
— Нет, Артемий Иванович, тут образование нужно. Вы вот Сашку Рыбакова, племянника евонного – на Андрюшку Степаныча указал, — пошлите учится. У него к дереву душа лежит и получается всякие краснодеревные штучки вырезать.
— Это, конечно, учтем. Но сейчас то ведь надо это дело ухватить да гнать.
— Тогда может заочно ему учиться?
— В армию заберут. Не пойдет. – задумался Амбаров – Но все же. Андрюш, пока твой племянник учится, возьмешь эту обузу на себя?
— А варианты есть еще? – вопросом ответил Андрюшка.
— Если у Сани нет предложений на этот счет, и вариантов нет. А, Сань? Подумай. Кто еще может с тобойработать?
— А кто со мной станет работать? Разве что дед Ерёма….
— Нет. Дедко не выход. Но главное решили. Двинем это дело. За это. Давайте, и выпьем.
Выпили. После повторили, затем, как и положено – бог троицу любит – еще замахнули по стопарю. Пару тарелок рыжиков при этом уговорили.
Сашка ушел.«Отцы-командиры» снова вдвоем остались.Молчат. каждый по своему, обдумавая проишедшее «явление Сашки-рыбака народу».
Андрюшка в окно смотрит:
— А вот и Катерина бежит.
— И ладно, — спокоен Амбаров.
— Готовьтесь, Артемий Иванович.
— А что готовиться? Сдвинулось дело то у родни. Сперва дядя Слава пристроился к делу, а через какие беды? Теперь Сашка. Смотри, что удумал. Разве не молодец? Молодец. Так что все движется в правильном направлении. После одной-двух магнитных бурь затишье бывает, когда встряхнутые солнечной активностью, мысли у родни утихомириваются и на место встают, при чем, иногда на нужное. Так, глядишь. Изживутся Выселки со временем.
— А, Андрюш?
— Сомневаюсь….
— Я тоже сомневаюсь.
Катерина входит:
— Артемий Иванович, началось!
— Хорошо, Катя, — Амбаров на удивление спокоен.
— Так чо? Я пойду? — Катерина в недоумении.
— Иди, Катюш. И это….. Отключи к хренам этот аппарат. Жизнь – штука непростая, не терпит она ни предсказаний, ни предсказателей.
— Хорошо. Я пойду?
— Да, пожалуй….. Иди.

Вечером к Амбарову «на огонёк» завернул Шаробыкин. Извинился за поздний визит и сразу от порога начал:
— Артемий Иванович, уезжать собираюсь.
— Куда это тебя нелегкая понесла?
— На север.
— И что ты там забыл? Или Арсюха посылает организовывать классовую борьбу против нефтяных олигархов?
— Смеетесь? А я серьезно.
— Можно и серьезно. Так с какой целью собрались на Север, Пантелей Сергеич?
— Так надоело тут «комнатным растением» быть в вашем ботаническом кабинете под названием «Выселки».
— Почему же? Ваш «ботанизм» вполне заслужен.
— Я же инженер, Артемий Иванович.
— А раз инженер, то и здесь бы тебе дело нашлось.
— Да мне деньги нужны.
Разговор затягивался. Почаевничали, покурили. Снова чайник поставили кипятиться. Постепенно прояснилась и причина «прояснения» Шаробыкина. Просто все – влюбился он в «героиню» своего «революционного романа» и от героической прозы борьбы перешел на лирическую стезю мещанского стихотворства. Постепенно про свой «псевдогорьковский» ореол забыл. К Алене так и льнет, так и льнет. А та смеется. Но все же допек Шаробыкин «жертву» своих писательских заскоков. Созналась Алена, что и ей мил «непутевый» Шаробыкин, а не 150-летний Горький. При этом посетовала, что и сама не прочь связать судьбу с Пантелеем, но что это за жизнь у них получится. Как в аквариуме каком то, где ничего своего нет. Все казенной – одежда, еда, стены.
Шутейно вроде и условие поставила, что если построит Шаробыыкин свой дом в Новохлёбове, хотя бы такой же, как флигелек в Выселках, то переедет она в него.
Обрадовался Шаробыкин. Да он не только дом, он дворец рад для Алены построить. К тому же и дети к нему тянутся. Сашка, конечно, на «нового папу» смотрит косо, оно и понятно, уже самому скоро надо семью создавать, а тут «папочка» объявился. Ну а мелкота к Пантелею благосклонна. Как вокруг новогодней елки вокруг Шаробыкина крутятся – только бы прыгали да плясали.
Созвонился Шаробыкин с институтским товарищем, который на Севере уже в начальниках серьезных ходит. Тот, помня студенческую дружбу, пообещал помочь с работой. Только работа у них сезонная, зимой.
Понял Все Амбаров. Прощаясь сказал:
— Вот что, Сергеич. Ты зиму то поработай, а следующей весной, что заработаешь, да еще ссуду возьми и начинай строительство. За лето под крышу дом подведешь, а на зиму снова едь на заработки. Алена же пусть прямо сейчас начинает участок под строительство оформлять. Ныне это такая канитель, что только врагу и пожелать можно. Пока всех придурков в «роснедвижимости», БТИях, «архитектурах» да прочих « самоокормляемых» конторах обойдешь, да все согласования получишь, дай Бог за полгода управиться бы.
На том и столковались. Ушел Шаробыкин, а у Амбарова и сон пропал. Размышляет о том, что была ли, есть ли польза от Выселок.
Кофе на кухне заварил. Сидит и мелкими глотками попивает:
А остальные пусть думают – или дальше жить, как трава; или же шевелиться начинать. Но с другой стороны – запусти такого «козла в огород», как Арсюха, на должность если еще, на любом даже самом нужном и полезном деле можно крест поставить.
Отставил чашку в сторону.
— А сколько таких «арсюх» сидит по всем присутственным местам и заморачивают все, дабы свою «нужность» и «кчемность» показать? Взять хотя бы наш Дуров – вся «Единая Россия» это Половины, а «Справедливая» их дальние родственники и друзья. Одной семье все «единство» и «справедливость» России в отдельно-взятом уезде принадлежат. Как захотят так эти параметры страны и вывернут лишь бы на потребу себе. Разве это порядок? Вот бы и в Дурове «систему Выселок» ввести. А после и повсей России. Дешевле и полезней для страны всю эту оголодь в «зоопарке» держать и пичкать всякими пособиями да с премиями, нежели доверить им хотя бы маленький пост….
Усмехнулся.
— А, может, и будет так?

В ближайшие выходные был юбилей Артемия Ивановича – 50 лет. Собрались все его друзья-товарищи и единомышленники по угнетаемому околочиновничьей придурью предпринимательству. Погуляли. Но сперва о деле часа три толковали. И зародился в Дуровском районе нашей области Зоюз Здравых Сил (СЗС).

На выборах 20….. года упомнутый Союз победил на выбор в местные органы власти в отдельно-взятом уезде….
02 июля 2007 года.

Клин клином вышибают, блажь блажью, а дурь дурью. Так и поступил Союз здравых сил в городе Дурове на выборах в местные органы самоуправления в марте 20.. года. Выбрали эту тактику, произвели стратегический расчет, прикинули марьяжный расклад и за дело. Споили расчетное количество водочного зелья той части алкашной братии, которая, даже выпив, помнит взятые обязательства и ползком, но доберется до избирательной урны, по пути покемарив возле парочки мусорных. Раздали необходимые для победы прокламации в виде купюр достоинством сто рублей – эквивалента совести избирателя, относящего себя к неимущим. Раздача стольников была самой затратной частью избирательной компании, ибо к малоимущим относятся в Дурове все непьющие, не поющие в попсе, не являющиеся родственниками начальства и чиновничьей верхушки и с десяток записанных идиотов, которые довольны тем, что зарабатывают своим трудом на поприще производства, медицины, науки и образования. Раздача «манны» оправдала себя. Но кроме этого пришлось еще подделать пару тыщ бюллетеней, еще столько же «голосов» в пользу «Единой России» и «Справедливой России» «утерять при транспортировке» и откровенно «испортить». И, конечно, не обошлось в этом деле без помощи инопланетян, которым надоело смотреть, как загибается Великая Российская цивилизация и они, слегка позомбировав жителей Дурова, как бы наставили землян на путь истинный. Мол, получится победить здравому смыслу в отдельно взятом уездном городке, то, глядишь, и вся Россия пойдет указанным путем. Революции совершать нас учить не надо. Вот только с вождями не везло пока. Может с инопланетянами повезет?
В итоге правившие на протяжении десятилетия с гаком «России» остались совершенно не у дел. По несколько ископаемых «россиян» все же осталось в городской думе, чтобы не оставался такой важный орган управления сложным городским хозяйством без оппозиции. Роль «неандертальцев», конечно, неприглядна, но куда деваться, если другого места, кроме думского и не видится человеку, продравшему на управленческих креслах не одни штаны, нажившему геморрой от долгого сидения и гайморит от гундосенья длинных речей.
И пошла жизнь в городе на самый раздурацкий манер, оправдывая неблагозвучное название свое. На первом заседании дума выбрала сразу мэра города и председателя думы в одном лице. Короткое голосование, и слетели с мест насиженных, будто кури с наседала, просидевшие не один срок «россы», а их место, вопреки закону «о двух стульях для одной задницы», занял фермер из пригорода Амбаров Артемий Иванович. Проголосовали за это («россы» тут не в счет) единогласно, потому что его подход к делу ведения хозяйства – утопический на первый взгляд, дал в его Новохлёбове поразительный эффект….

Часть 1. ВЫСЕЛКИ

Свое хозяйство Артемий Иванович поставил, как говорят на ноги. Занимаясь в зоне рискованного земледелия, земледелием; добившись кое-чего в животноводстве, он тем самым опроверг все экономические учения и псевдоучения об убыточности сельского хозяйства. Жизнь людей в новохлёбовской волости была, почти как при коммунизме. Работники трудились на совесть и получали за это начисленную на совесть зарплату. Их дети ходили в школу, где ничто не уступало престижным столичным лицеям. Костюмчики школярские были назагляденье и детишки в них, будто ангелочки, порхали по школе. Но самое главное, что учителя были подобраны так, что проучившись у них ребятки не нуждались в репетиторах, если думали продолжить образование, а, пожалуй, сами могли бы пойти в шабашники от образования.
Даже алкашное сословье имело свои привелегии. Артемий Иванович считал их больными, которые могут излечиться от хвори лишь тогда, когда сами пожелают того. А до этого нужно им лекарство. И дешевле им это зелье дать, ибо тогда они не будут тащить ничего из семьи, от соседей, с производства. Поэтому каждое утро всяк желающий опохмелиться мог прийти в столовую и получить свои законные «сто пятьдесят» на поправку здоровья. Эту же процедуру повторить можно было в полдень и после пяти вечера.
Пенсионеры в Новохлёбове получали немалый «приварок» ко своей пенсии. И еще специально для них купил Артемий Иванович комфортабельный автобус, на котором ежегодно каждый пенсионер мог съездить в какую-либо заграничную страну. Однажды организовали даже поездку в Южно-Африканскую Республику. Получилось, правда, не совсем ладно, и больше таких далеких поездок решили какое то время не совершать. Во время же поездки в ЮАР потерялся по дороге один из пенсионеров. И произошло это не где-нибудь, а в самых джунглях, когда автобус остановился, чтобы «мальчики» сходили налево, а «девочки – направо. Когда нужду справили и собрались в автобусе, оказалось, что одного «мальчика» не хватает. Целый час орали всей группой, но так и не докричались. Пришлось ехать в ближайшее российское посольство, чтоб организовали поиск пропавщего, а сами повернули обратно. Какое тут путешествие, когда человек пропал. Может, сожрали его дикие звери, а ты любуйся красотами африканскими. Нет уж. К тому же пропавший «мальчик» был родным дядей Артемия Ивановича. Думали, как скорбную новость ему сообщить. Мужик то крутой и вспыльчивый Амбаров, хоть и отходчивый, но не разгневается ли? Не разгневался. Принял известие спокойно, лишь ухмыльнулся:
— Поблудит по джунглям да вернется к своим стрекозам. А если в племя какое африканское угодит, так не завидую я тому племени.
Потом пораздумал еще с минуту и спросил непонятно кого:
— А с питомником то его что делать?
И сам же ответ мысленно произнес:
— Что делать, что делать? Какая разница. Издохнут без дяди Славы саблезубые стрекозы, кому вред от этого или польза? Никому. Жили без этого стрекозья и дальше проживем.
Дядя Слава Амбаров был родным братом отца Артемия Ивановича и относился, таким образом, к ближайшей родне фермера. Близкая же родня имела особый статус в иерархии Новохлёбовской волости.
На родню тратил Артемий Иванович примерно 10% всей прибыли, которую получал от всех видов деятельности. Родственников у него по волости было немало. У матери его было два брата, у отца две сестры и брат. У каждого из дядьев было по двое-по тое детей и по пятку внуков. В последние годы уже и правнуки появились. А кроме этого жены и мужья двоюродных братьев и сестер с родными, в свою очередь, братьями и сетрами женившимися и вышедшими замуж. Уже и внучатые племянники переженились, добавив родственников в семейный клан Амбарова.
У большого начальника родню не сосчитать. И всяк родственник норовит на «должность» примоститься «теплую» и «хлебную». Поди найди на всех должностей, если все волость родня. Каждому место подбери и чтоб оклад с премией были. Еще и как бедному родственнику материальную помощь поквартальную выдели. А что тогда останется тем, кто трудится не в конторе? Опять, как в перестройку зарплату по три года не платить? Так совсем по миру пойдешь. Деньги родне, а все, что выращено и построено, работяги растащат?
По другому решил проблему «семьи» Артемий Иванович, когда вошел в силу. Мучительно и долго решал ее. Сначала проторенным путем шел, пристраивая одного за другим родственников, «на должностя». Но, чем больше находил мест таких родне, тем больше их откуда то вылазило, будто тараканы из щелей. Ночи не спит, обдумывая, как пристроить очередного свояка. В конторе человек двадцать нужно, подсчитал, а у меня уже больше сорока. Что делать? Совсем сон потерял. Думал с катушек съедет. Тут и явился ему в тревожном забытьи барабашка:
— Жалко мне тебя, Артемий Иванович…. – начало явившееся существо с большой головой в синем скафандре и совершенно лысое.
— Дождался, — подумал Амбаров – поехала крыша.
— Нет, Артемий Иванович, с крышей у тебя в порядке, — успокоило существо.
И дальше начало говорить. Умно балакает, складно. Артемий Иванович слушает барабашку, уже и сам что-то добавляет, с чем-то не соглашается.
Три ночи беседовал Амбаров с инопланетянином и прояснение наступило в голове. Поутру пригласил к себе землемеров и поставил им задачу, чтоб отвели участок в пять тысяч гектар вокруг заброшенного пруда.
Когда отвод земли сделали землемеры и оформили передачу земли из земель сельхозназначения в земли поселений, огородили участок высоким забором из бетонных плит и обозвали его Выселками. По всему периметру наставили видеокамер, чтобы видно было весь забор по периметру. Одни ворота с проходной соорудили и поставили охрану. Внутри участка построили большой и раскошный особняк, какой не у всякого барина был во времена крепостного права. И в этот особняк переселил Артемий Иванович всю свою родню. Согласились все, кто же откажется от дворца?
— Живите и радуйтесь жизнью дворцовой, дорогие родственники, — на открытии дома для родни сказал Артемий Иванович. — Пользуйтесь всеми благами и роскошью дворца, но одно вам запрещено – выходить за территорию Выселок с 8 часов утра до 5 вечера в рабочие дни. За это вы будете получать и жалованье и премию хорошую
Чтобы не скучали родственники, развели им в утеху сад; пруд вычистили и запустили карасей и благородных сазанов, которых, правда, очень скоро выжили прожорливые ротаны, соорудили стадион. Те, у кого в руках зуд, могли заниматься в Доме творчества родни. Для любителей природы создали зоопарк, где в клетках жили облезлые представители окрестной фауны – зайцы, лиса, медведь и волк. , а также ботанический уголок. Гордостью «уголка природы» был павильон, в котором дядя Слава Амбаров разводил редкий вид саблезубых стрекоз. Привез он их из первого своего путешествия по странам зарубежья, выйдя на пенсию. Сначала разводил он их в небольшом шалаше, укрытом целлофаном. Но однажды кто-то из родни похитил несколько стрекоз. Выяснилось, что это Санька батю своего «раскулачил» на пару представителей насекомых, ибо у него была своя страсть – рыбалка. Кто-то сказал Саньке, что в пруду водится огромный сазанище и клюет он на стрекоз. Санька попробовал ловить рыбину на обыкновенную стрекозу, но сазан их даже не нюхал. Тогда и решил подсунуть привереде саблезубую стрекозу. Насадил наживку, в пруд зашвырнул, минуты не прошло, как из воды показались брылы чудища. Хлюп-клюп и заглотил приманку сазан. Санька подсек, но что чуду-юду мелкий крючок на тонкой лески. Башкой крутанул и нет его, скрылся в глубинах пруда.
Санька обрадовался:
— Ага… Клюешь все таки, подлые элимент! – и кинулся за другой парой стрекоз.
Спер саблезубую, снова на самый большой крючок, какой был в его «арсенала» рыбацком, насадил перепончатокрылую и в пруд закинул снасть. Сазан и на этот раз оборвал миллиметровую леску и унырнул довольный, что облапошил рыбака. Так бы и продолжалось дальше, пока не кончились стрекозы или крючки у рыбака, но вмешался хозяин стрекоз. Чуть удар не хватил «ботаника», недосчитавшегося нескольких питомиц. Кинулся с кулаками на рыбака, пожаловавшего за очередной «жертвой». Но Санька с 8 до 5 часов еще и боксом занимался. Ткнул тихонько «паганельку в лице родного батюшки» в лобную часть головы, тот и с копыт:
— Подумаешь, саранчи какой то пожалел….
После этого случая построил дядя Слава павильон для своего «зверья». Внутри павильона наставил бадеек с фикусами и кактусами, чтобы создать соответствующую атмосферу для питомиц. Чтобы никто больше не покушался «на святое», нанял ночного сторожа. Но Амбаровы все упрямы. Санька не исключение. Ему уже попала шлея под соответствующий отросток в головном мозгу. Ни на шаг не отступится от затеи. Все равно, решил, выловлю паразита. Но «паразит» ни на что не хотел брать. А Санька уже и снасть подобрал из плетеной лески. Конец удочки закрепил к мотоблоку, чтобы вытаскивать сазана, когда он зацепится основательно. Оставалось только наживку раздобыть, что оказалось совсем непросто.
Сторож к родне Амбарова не относился, но был до того безрукий и бестолковый, что Артемий Иванович от дел его отстранил и назначил соответствующее жалованье с условием, что тот ни чем заниматься не будет. Сторожем он работал втихаря. Мол, из любви к животному миру помогает дяде Славе. Зряплату сторож получал неплохую, почти как родственники. При плохой то оплате нетрудовых занятий потянет безрукого к какому-либо ремеслу, напортачит. Жди тогда беды. Лучше пусть он ничего не делает. При таком доходе, да доверии родного дядюшки добродетеля, сторож нес службу рьяно. Никого к павильону не подпускал. Не подступиться к такому ни с деньгами, ни с водкой.
Днем вся родня обязана находиться на территории Выселок. За это они получают бесплатное питание и обмундирование и еще зарплату и премию. Причем премия в трое больше зарплаты. Лишиться прими никому из родни не хочется, но потерять ее можно очень просто. Для этого достаточно появиться в рабочее время за забором Выселок. Пытались родственники Артемия Ивановича и стражу на вратах подкупить, и подкоп сделать под бетонным забором, и с видеокамерами фокус проделать. Все тщетно. У стражей зарплата такая, что никакая взятка родни не потянет на подкуп. Чтобы подкопа не было, под забором через десять метров датчики-сейсмоприемники стоят, стоит лишь приблизиться с подкопом, как они сигнал подают на проходную. С видеокамерами и того проще – приближение к ней на пару метров считается попыткой вывести ее из строя, а тут уж полнейшее лишение премиальных на квартал. Если по какой то причине (болезнь, бумажная надобность или еще какая) окажется кто-то из родни за забором, то должен об своем нахождении за территорией объекта поставит в известность участкового и везде следовать в его сопровождении. Если же участковый занят в это время своими делами по борьбе с преступностью, то покинувший территорию Выселок должен каждый час являться к нему для отметки. Но в Выселках народец ушлый живет. Правдами и неправдами умудряются оказаться за забором. И тут для участкового еще одно дело доходное получается. За отлов самовольщика часть премии, которую не выплачивают беглецу, автоматически начисляется служивому.
Одним из злостных самовольщиков был Санька-рыбак. То его потянет порыбачить в соседнюю волость на реку, где еще пока ловится рыба. То уйдет в соседнюю волость побухать с тамошними алкашами и заядлыми рыболовами. Там и пропадает у своих друзей по несколько дней. Потому премию практически не получает. Участковый изучил его злачные места. И большого труда найти и доложить, где бурокозничает Санька, ни времени, ни сил ему много не тратит. А вот как оказывался самовольщик за забором, никто понять не мог, хотя догадывались, есть у него тайный подземный ход. Не на крыльях же он перелетает через преграду.
А дядя Слава в джунглях Африки не сгинул. Его просто похитили. Когда он зашел по нужде в чащу, увидал на ветке какую то бабочку. Справил нужду и решил ее словить. Подлое же насекомое с ветки на ветку, с дерева на дерево — все дальше и дальше в джунгли. А потом вспорхнула и скрылась между лианами в чаще. Остановился дядя Слава и не может понять, где же дорога. Пока думал, в какую сторону идти, на него уже сеть накинули и упаковали, как куколку стрекозью. Оказался он в плену у дикарей, промышлявших похищением туристов. Умыкнут какого-нибудь англичанина и потом через Интернет требуют у родственников похищенного выкуп. Вождь племени Вололуппо учился в Советском Союзе на юриста и тонкости воровские, но законные знал неплохо. После того, как удавалось связаться с родственниками плененного его собратьям, через некоторое время объявлялся он в роли посредника, который примерно за ту же плату, что и величина выкупа, обещался уладить проблему и помочь вернуться несчастному изнывающему в плену у дикого племени.
Дядя Слава в плен не хотел, был он здоров, как бык, по дороге сеть, спутавшую его разодрал и попытался выбраться из ее тенет. Дикари были обучены своему делу. Легонько шибанули милицейской дубинкой, привезенной вождем в память о практике в вытрезвителе г. Москвы, между глаз. Пленник успокоился на какое то время, но скоро пришел в себя и стал что то орать на непонятном языке. Дикари уже умыкнули не один десяток американцев и англичан. Язык уже их немного понимали, а тут совсем непонятный язык. Правда некоторые слова, означающие сексуальную связь с их матерями, они слышали от вождя, когда он их костерил за что-нибудь. Видимо, и этот, решили, хочет сексуального удовлетворения с их мутерами. Хорошо, получи. И еще пару раз приложились дубинкой к темечку плененного. Тот успокоился на время.
На привале дикари стали разглядывать пленника, пытаясь понять, из какой он страны – из бедной или богатой. Если из бедной то придется его сожрать в ближайшее время, пока не отощал. Если из богатой, то надо ждать выкупа. И то и другое дикарей устраивало. Когда рассмотрели лицо насчастного, на котором тонким щелками были означены глаза после удара дубинкой по переносице, то пришли к выводу. Что попал к ним в сети японец. А эту страну они знали, ибо их вождь катался со своими женами на «Тойоте». Машина роскошная. Такие в бедных странах не делают. Придя к такому выводу, дикари повеселели и даже дали хлебнуть какой то жидкости из своей фляги – по вкусу самогон, но настоянный на каких то травах.
Пленник испив зелья повеселел и даже стал что-то мурлыкать себе под нос. Так бы и принесли довольные дикари довольного жизнью «японца». Но перед самой деревней несшие дядю Славу споткнулись и уронили бедолагу. Пленник ударился задницей об корягу и снова стал орать про «мутер дикарей».
У края деревни охотников поджидали односельчане во главе с вождем Вололуппо. Предводитель лишь заслышал забывающиеся выражения, все понял. Стал теми же словами крыть своих соплеменников. А когда узнал, что плененный колхозный пенсионер, то и вовсе разбушевался. Выхватил милицейскую дубинку и стал лупцевать охотников по склоненным покорно головам, приговаривая при этом:
— Да скорее вас выкупят для европейских зоопарков, нежели колхоз своего пенсионера.
Запыхался вождь, откинул дубинку и к пленнику:
— Как тибя звать, дедушка?
Удивился дядя Слава, даже пальцем одной руки до глаза дотянулся, щелочку расширил:
— Славой меня кличут.
— А я Вололуппо. Володья по вашему….
Дядя Слава с вождем быстро нашел общий язык. Дал денег на ящик водки, чтобы послали гонца до ближайшего гастроном. Через неделю виски были доставлены. Дядя Слава к тому времени из заблудившегося превратился в блудящего. Жил сперва в шалаше гонца с его женой, а когда тот прибыл и принес требуемое, то и вовсе обнаглел – стал сожительствовать с женой вождя, который переселился в «Тойоту», ибо боялся потерять и ее. Однажды проснувшись в стороне от семейного ложе, услышал, как его блудная жена договариваются с дядей Славой уехатьв Выселки на его «Тойоте».
Вождь отличался житейской мудростью и рассудил так, что жену он и другую найдет, благо баб в племени гораздо больше, нежели мужских особей, а вот машину такую уже не приобретешь.
В итоге остался и с женой, и с «Тойотой». Когда не получилось у дяди Славы уехать с женой вождя Володьи в Выселки, он к ней охладел и перебрался в шалаш шамана. А после и вовсе, вылакав загашенную бутылку виски и усугубив это дело дикарским самогоном, стал требовать мальчика. Что делать? Убить нельзя, родственником стал в ходе женобратания всему племенному руководству. Изгнать хотели, не уходит. Говорит, везите, где взяли и дайте отступного десять тысяч долларов. А где ему эти доллары взять? В джунглях печатных станков нет, чтоб каждому родственнику по блудной жене на дорогу такие суммы выдавать. Все нашел выход Володья, не зря прохиндейскую школу прошел, обучаясь и практикуясь в Советском Союзе. Узнал, что всякими мелкими тварями увлекается дядя Слава. Тут же и гонцов снарядил на далекое болото, где водились розовые лягушки. Приказ выполнили гонцы.
Дяде Славе к тому времени бабы туземские надоели. Мальчика не дают. А тут преподносят банку с розовыми лягушками. Увидел и обалдел:
— Во! Выселки то удивлю. К моим стрекозам да розовые лягушки. Лучше и не придумаешь.
Явился дядя Слава в Выселки через год после своего исчезновения в джунглях. Его уже и живым не считали. В павильоне чей то «великородственный» внучонок юннатством занимался. Какие-то хитрые цветы разводил, от которых в голове круженье получается если нанюхаться. Вроде по виду ромашки, а пахнут клеем «Момент». Видимо, удобрял этим клеем цветочки ботаник. Стрекоз Санька перевел, вылавливая сазана.
Насадил разом всех стрекоз на крючок, выкованный по заказу из десятимиллиметровой арматуры, закиныл снасть в пруди и мотоблок завел, чтоб сразу рвануть, подсекая чудище. Чудище клюнуло. Но оказалось сильнее технического. Уволок мотоблок в пруд. Санька еле успел соскочить с него, а то бы и сам оказался не только в пруду, может, и в пасти сазана. Достойная смерть для рыбака найти вечный покой в желудке рыба-кита.
Технику два дня потом пытались отыскать на дне пруда. Бесполезно. Куда утащил хищник технику? Может и дальше бы искали мотоблок. Но тут кто-то вспомнил арифметическую задачу про бассейн, в который вода по двум трубам закачивается, а по одной вытекает. Предположили, что и в пруду таковые есть. Если их нет, то откуда сазан взялся и куда мотоблок умыкнул?
Но Выселки не выдуманная географическая особь, а самая земная латифундия. Потому фантастика здесь неуместна. А где очевидное невероятно, там все объясняется прозаически и земно. Так и с громадным сазаном. Какой бы был Санька рыбак. Если бы не придумал замудреную небылицу про «вот такущего сазана»! А куда мотоблок делся?
Вынес его Санька по запчастям в завыселковский лес. Там собрал, когда все детали были в сборе и отогнал в соседнюю волость, где жили по постсоциалистическим законам недозрелого капитализма. Одни пили всё по составу, всегда и всё по количественному показателю. Будто соревнуясь, кто больше сможет выпить гадости до того, как сыграет в ящик. Другие промышляли воровством. Что грехом не считалось, ибо тырили все «по круговой системе». Украл у соседа велосипед, а продал другому. У того еще кто-то умыкнул велосипедишко и дальше продал. В концеконцов однажды ночью постучат в окно первого владельца велосипеда и предложат:
— Купи велосипед, земеля.
Земеля не откажется. А куда деваться? Без велосипеда плохо. Новый не купишь, а у воров приобрести подешовке, так в самый раз. Купит, деньги заплатит, даже признав свой велосипед. Даже обиды не выскажет. Какая обида, если в ту ночь, когда у него сосед велосипед уводил, он у него бензопилу прибрал.
Деревня, в которой в козырных ходили алкаши, прозвали Опойкино; в которой воровство было основным промыслом трудоспособного населения – Вороватово.
Санька на мотоблоке сначала поехал в Опойкино, но там техникой никто не заинтересовался. Какой от нее прок, если езда не заменит хмельного кайфу, хоть закатайся. И за зельем на мотоблоке ехать все-равно что на асфальтовом катке, покуда остаканишься от похмелья загнешься.
В Вороватове мотоблок купили сразу. Даже не поинтересовались, почему такая цена у агрегата малая – Козе понятно, что краденый тракторишко.
С выручкой Санька-рыбак в первую деревню вернулся, где жили по принципу: «с деньгами заходи, гостем будешь ; с пузырем – хозяином». Санька «хозяином» заявился, на стол литровку водяри выставил. После выпитого стал на судьбу жаловаться. Хозяин дома (по документам) возразил:
— Это вам то выселковским жаловаться на судьбу? Живете, как у Христа за пазухой, а туды же – лаять кормильцев.
— Да не кормильца я лаю. В другом беда. В пруду вся рыбная живность перевелась ,окромя ротанов. А от ловли этих чертей какое удовольствие может рыбак получить? Никакого. Ловит интересу нет. Жрать их никто не хочет, если каждый день на завтрак полагается бутерброд с икрой или семгой. Тьфу…
Хозяин «репу» почесал:
— А я другой раз и ротанов бы поел до того бодяжным зельем нутро извел, что и юшке из них рад….
Пришел в себя Санька утром, когда в половине восьмого растолкал его сторож у проходной Выселок. Пьяный, а голову не потерял, добрел до ворот Выселок, и только тут рухнул возле кустика. Рхрана его через проходную протащила и под дерево уложила. Можно, конечно, через часик бы это сделать, да еще и пьяную рожу к видеокамере повернуть, чтоб засвидетельствовать и опоздание, и вид непотребный. Но служивые такими делами не злоупотребляли. Сегодня получишь премию за то, что «подставил» высельчанина, а завтра он подкалякается по родственной линии к начальству и гадость сотворит. А Санька выдумщик известный, на каверзы разные мастак. От забот беззаботных у него в голове круженье, которому требуется выход. Про сазана то, вон, какую канитель развел. Все дивятся тому, что чудище завелось в пруду. Но сторожа то просчитали все. Они поняли, что каждый вечер Санька в сумке выносил или через забор перебрасывал, когда в видеокамерах кассету перезаряжали. Но молчали, им то что – нужен барам сазан на тонну весом, пусть и будет таковой. Развеивать мифы дело неблагодарное. Пока докажешь простакам, что их эмэмэмят, они тебя сожрут сначала за то, что «на хорошего человека поклёп возводишь»; потом за то, что «знал и молчал» и, наконец, обвинят в том, что и «сам такой». Насоли такому выдумщику. Не только с работы вытурят, но еще и обвинят в чем.
В Выселках и своя «богемная» молодежь. Тусуются ночи напролет – то в конференц-зале Дома творчества; то в парке на берегу пруда. Наглотаются «опиума» и, как чумные, всю ночь дуркуют. У них свой наркотик – махорка. Кто только и выдумал эту «химию»? Заваривают пол пачки махры, как чифир, в жестяной банке. Потом садятся кружком и по паре глотков отхлебывают по очереди зелье каторжанское. Для большего кайфу еще и самокрутки заворачивают из газеты и смолят. После их тусовок в Доме творчества неделю дух стоит, как в Смольном дворце после красноармейских посиделок. Правда, выселковские тусовщики покультурней, нужду справляют в унитаз, бывает и мимо, но никак не в ванну.
Еще «бомонд» справил хитрую «кареокую». Им ее Артемий Иванович подарил, чтоб все, как у людей, у них было. Включат богемцы «кареокую» и начинают ей подвывать. Аппарат хитро устроен. В него даже если материться будешь, он все равно поправит и заменит слова ни пристойные. Орут, допустим, порлоумные всякую дурь в микрофон «кареокой», а в динамиках уже Басков выпевает складно и дивно:
…. Все также играет шарманка,
в Париже она чужестранка.
И вроде ладно все. Безголосые да одуревшие орут, что в башку взбредет, а Колюнька баско так оперным своим голосом отдувается за богемцев. Но подкрутили что-то «самоделкины» в аппарате. Басков поет тем же приятственным голосом, но всю галиматью, которую выдают обкурившиеся. И про ту же шарманку уже по-иному выводит, как бы в масть обкурившейся махоркой и налакавшейся табачного чифиру публике:
…. Все также играет шарманка,
в притоне она наркоманка.
И так со всеми песнями, которые в «кареокую» заложены, происходит.
Артемий Иванович про эти шабаши знает, но препятстсвий не чинит. Пусть, рассудил, махорокй травятся, все же самосад не героин. А то. Что, как чифир заваривают табак, так и в том беды не видит. Организмы молодые у всех богемцев. К утру проблюются и опять, как человеки, выглядеть станут. К тому же кругом природа и свежий воздух, которые способствуют быстрейшему выведению из организма любой заразы. Даже потакает Амбаров «богеме» в их гульбищах, целый гектар земли выделил под табачную плантацию.
Амбаров занят с утра до вечера, но от своего управленческого аппарата требует, чтобы работали по 8 часов. Если баклуши не бить, считает, то и этого времени за глаза хватит, чтобы уймищу дел переделать.
Задумав свое дело, Артемий Иванович обратился в детский дом, чтобы подобрали ему с десяток ребятишек сообразительных и совершеннейших сирот. Зачем? А затем, чтобы их в конторе на работу в будущем устроить, когда подрастут. К сиротам не многие смогут приклеиться, чтобы «теплое место» занать.
Ребятки выучились. Дипломы получили. А фермер не унимается. Мол, надо, ребятушки, еще бы по одной профессии получить. В итоге агроном в хозяйстве амбарова еще и экономическое образование имеет; механик управленческую специальность имеет т потому является у Артемия Ивановича правой его рукой.
Семьями обзавелись и «птенцы гнезда» Амбарова. Стали и родней обрастать. Амбаров на это смотрел с пониманием. Лишь растолковал «ребятишкам»:
— Если вам нужен помощник в работе из числа сватьев-кумовьев, то можете взять. Но одно условие, зарплату им из своего кармана платите. В том, что жена в работе мужу помогает, что плохого? Ничего. Жена часть работы благоверного выполняет, значит, муж будет меньше уставать, больше семье времени уделять станет, но дело от этого не шибко выиграет. И, к тому же, если платить оклады тому и другому из супругов по отдельности, то о семье забудут, отдаваясь работе. Раздоры начнутся, семьи начнут рушиться….
Все же делали попытку «птенцы» родственниов пристроить к делу, но Артемий Иванович на своем настоял. Мол, одному потрафишь, толпой, как тараканы, попрет родня «ребятишек», а у него со своей хлопот выше головы. Дай слабину в этом деле, все прахом пойдет. Родня и так уже волнуется. Того и гляди начнут выступать с «политическими» требованиями рабочих мест и покончит с безработицей.
Недвольные в «кружок» организовались. Руководителем у них племянник Артемия Ивановича Арсюша, а в кодле он «товарищ Арсений». Собирается «союз борьбы за освобождение рабочего класса» в шалашике на берегу пруда. Наловят ротанов, уху замутят и за столом рассядутся. Хлёбова откушают да планы «по свержению живоглота Амбарова, эксплуатирующего рабочий класс, трудовое крестьянство и высокообразованную интеллигенцию» строят и обсуждают.
Какая уха без водочки? Не бывает так. У кружковцев тоже. Водки выпьют. Споры жарче становятся, требование ускорения и усиления борьбы за освобождение рабочих масс ужесточаются. Иногда доходит дело до драки даже, когда от водочной дури у кого то мысли начинает в сторону уводить от «текщего момента классовой борьбы». Однажды даже товарища Арсения отметелили, обвинив его в «оппортунизьме».
В остальном жизнь в Выселках похожа на существование в «хате с краю» на берегу «тихой гавани».
Но бывает, будто взрывает кто-то тихую атмосферу, и превращается «гавань» в «тихий омут», где все превращаются в «чертей» и тогда начинается «черт те что».

* * *

Арсюха затеял «мирное шествие и демонстрацию» по длозунгами вроде «Хотим свободы передвижения круглые сутки», «Разрущить железный занавес, сооруженный подлым капиталюгой Амбаровым», «Долй «амбаровщину!». И двинулись «массы» в количестве двух десятков остолопов с плакатами к центральной усадьбе бывшего колхоза «Рассвет», а ныне фермерского хозяйства «Амбаровы». Чего добились? Всех «премии» «за появление в общественном месте в непотребное время» лишили. Сразу побросали «хоругви» и материть «вождя» стали, как только объявил об этом вышедший к «демонстрантам Артимий Иванович.
В другой раз эта история с сазаном, который мотоблок в пруд уволок, произошла. Тоже все Выселки загоношились. Одни за лопаты схватились, чтобы пруд спустить и достать технику, а подлого сазана «усадить на сковороду» — чем не занятие для скучающих «чертей»? Другие сети из стальной проволоки начали плести, распустив на отдельные «жилы» тросовое ограждение на повороте дороги в Выселки. Два дня продолжалось это «броуновское движение». Наконец поуспокоились высельцы. Одни лопаты переломали, спины надорвали; другие проволокой руки искололи до опухоли.
Артемий Иванович пошел навстречу «массам», приказал пруд спустить, но не для того, чтобы чудище отловить и мотоблок отыскать – ни в то, ни в другое он на верил – просто надо почистить водоем, ибо захламили его окрестные обитатели слишком.
Пруд спустили. Нет мотоблока, нет сазана, нет и труб, по которым вода втекает-вытекает и по которым мог бы уволочь сазан технику в царства подземные.
Не обнаружив описываемых «объектов» Саню-рыбака вызвал к себе. Смотрит на него. Тот взгляда не выдержал, глазенками по сторонам шмыргает.
— Так, Саня, рассказывай сказку про чудище водяное.
Саня начал было азартно доказывать, что было и чудище в виде сазана, и утаскивание оным мотоблока.
— Не заливая, Саня, — остановил «сказочника Андерсена и брата Гриммов» Амбаров.
В итоге сознался Саня, куда делся мотоблок и даже пообещал выкупить его и ночью поставит на середину спущенного водоема. Умные примут сие, как данность, а дураки пускай верят и в сазана, и в его «благородство».
Отаустив Саню, Амбаров задумался в который уже раз над тем, как бы эти вспышки дури выселковской предвосхитить. Ничего на ум не приходит. Позвал на совет Андрюшку-механика или Андрюшку Степаныча – как звал своего заместителя Артемий Иванович. Андрюшка парень сообразительный, голова светлая. Выслушал Амбарова и, с минуту покумекав, высказал свое мнение:
— Я, Артемий Иванович, даты сравнил, когда волнения в Выселках происходят и когда вспышки на Солнце.
— И что?
— Не поверите, Артемий Иванович, один к одному совпадают.
— Надо проверить бы, — сомневается Амбаров.
— Проверил уже не один раз и даже в таблицу все данные о вспышках на светиле и дури в Выселках свёл.
— Ладно, Андрюш, я тоже проверю, если не настаиваешь на своем.
— Проверьте, Артемий Иванович. Проверьте.
Долго ждать доказательств Артемию Ивановичу не пришлось. На следующий день в радионовостях предупредили о том, что в предстоящие дни ожидаются магнитные бури, а во второй половине дня пожаловали «демонстранты» во главе с товарищем Арсением с описанными выше требованиями.
Снова Амбаров Андрюшку Степаныча кличет:
— А ведь сработало четко предсказание!
— А я что говорил?
— Хорошо. Будем знать. Ну а если радио прослушаем?
Новая задача для Андрюшки. Но и ее решение вмиг найдено:
— А помните, Артемий Иванович, вы на Север ездили и оттуда прибор привезли?
— Ну?
— Вы говорили, что он магнитные поля измеряет.
— Погодь-погодь, Андрюш. Точно! Мне мужики, которые прибор за пару литров водки продали, что-то про золото сперва талдычили. Мол, можно искать его с помощью этого прибора. Но я их послал подальше – если б он показывал, где золото лежит, так на хрена на водку его менять. Не лучше ли золото найти с помощью прибора и найденное продавать. Тогда они мне и объяснили, что с его помощью можно магнитные бури предсказывать. А где он у нас сейчас, прибор то этот?
— На складе, наверное….
— Поищи, Андрюш.
— Хорошо, Артемий Иванович.
Андрюшка Степаныч прибор под названием протонный магнитометр ММП – 203 нашел. Инструкцию к нему тоже отыскал. Прочитал, ничего сложного. Одно условие, чтобы металла около прибора не было во время измерений, а так, бери и работай.
Но, чтобы зафиксировать момент, когда начнутся изменения магнитного поля, нужен человек, который бы снимал показания с него через небольшие промежутки времени. И эту проблему решили – отдали магнитометр на метеостанцию и договорились, что показания его будут снимать через час. В случае начала магнитных бурь, метеоролог должна сообщить об этом Артемию Ивановичу. А уж дальше его трудности быть во всеоружии в деле борьбы с происками родни.
Дней десять прошло, звонит метерологша и таратрит:
— Ой, Артемий Иванович, беда! Тут такое….. Тут такое….. Так и скачет, будто очумелый.
— Кто скачет? – не понимает Амбаров – Скажи Катерина толком, в чем дело?
— Так это…. Буря началась.
— Магнитная что ли?
— Ну да. Прибор ваш то туда, то сюда….
— Понял, Катя, — остановил тараторку, — Спасибо.
Трубку положил.
— Вот и проверим, как Андрюшкино предположение оправдается
Оправдалось, часа не прошло, сестра дяди Славы прибежала. С дядей Славой неладное приключилось – лягушка за палец окусила. Амбаров не верит.
— Прямо за палец и хватила. Да так, что все четыре зуба отмечатались.
— С каких это пор жабы людей кусать стали? Что бородавки, если в руках ее подержать, появится – слыхал. Но чтобы за палец, да зубами – впервые такое, — дивится Артемий Иванович.
— Истинный крест, Артюша. Он даже чувств лишился. Санька с ним отваживался.
— Так, может, не лягуха цапнула, — все не может поверить случившемуся Амбаров.
— Лягуха подлая. Как есть лягуха. Ты бы видал, в какие чудища они превратились.
— И в какие?
— Здоровые, как зайцы. А скачут, как кенгуры, — глаза у бабы по ложке.
— В себе ли баба, — думает Артемий Иванович. Присмотрелся, вроде в себе. А что тогда несет такое? «Зайцы»….. «Кенгуры»….
— А где сейчас то дядька?
— Так где же? Как Сашка в чувство его привел, так они сразу за «лекарствие» схватились. В павильоне заперлись и пьяные горланят с Сашкой.
Дядя Слава, когда лягух определил в павильон, стал голову ломать, чем их кормить. Ничего не жрут, чахнут на глазах. Но ведь твари бессловесные лягухи. Сказать ничего не могут. Не квакают даже. Только глазами лупают и тают на глазах. Что ни даст, от всего рыла воротят.
Сообразил дядя Слава, внучатого племянника Женьку попросил в Интернете поискать, чем же кормят этих лягух. Еще предупредил внучонка, чтобы тайно все разузнал, а то, не дай бог, товарищ Арсений проведает. Товарищ Арсений Интернет ненавидел и даже хотел включить его в разряд объекто «контрреволюции». Хотя первое время любил там поискать разные разности, интересные для «ума» и полезные для «революции». Но однажды наткнулся на вредный шпионский сайт, где объясняли, как правильно продать родину и где найти покупателя. Арсений чуть было компьютер не расколотил, кое как удержали. Но «товарищ» не успокоился и написал писмо в свое ЦК, чтобы приравняли Интернет к «вражьему голосу» и глушили бы его всеми имющимися радиотехническими средствами. В ЦК предложение товарища Арсения не приняли и посоветовали посещать не все подряд сайты, а лишь один – главный сайт Центрального комитета партии, где четко расписано, с кем и какими методами следует бороться за светлое будущее всех трудящихся масс.Арсений успокоился, но все родне приказал не посещать «порожденье вражеских агитаций».
Родственники его выслушали, но не послушались. В интернет выходили по прежнему, просто не афишировали это.
Женька требуемый сайт отыскал. Инструкцию по выращиванию розовых лягушек скачал и распечатал.
Оказалось, что лягухи очень любят муравьев. Прочитал об этом дядя Слава и сразу же побежал в парк и раскурочил единственный муравейник. Лягухи муравьев наелись и стали квакать просительно – ква-ва-вай, ква-ва-вай. А дяде Славе слышится – «подавай!». А что он подаст, если муравейник один. Пришлось бегат по лесам и зорить муравейники. К осени дядя Слава разорил все муравейники в округе. Думал, на зиму в спячку залягут и орать не будут свое – «подавай!».
С лица спал, отощал, бегая по окрестностям в поисках корма для питомцев. Однажды Женька его спросил:
— Дедо Слава, а ты всю инструкцию то прочитал? Может, их еще можно чем-нибудь кормить.
Кинулся лягуховод дальше инструкцию читать, но ничего путнего не нашел. Однако кое что все же выудил. В инструкции предлагалось добавлять лягухам пищевые добавки для роста кроликов. Пояснялось, что тогда они утихомириваются и спят неделями. При этом есть, правда, один побочный эффект, вследствие гиподинамии у них увеличивается вес и плодовитость.
Все вышло, как по инструкции. Поспят питомцы дяди Славы недельку, просыпаться начинают. А им тут же новую порцию прикорму. Снова неделю не слышно-не видно земноводных.
Видимо переборщил при этом кормилец. За зиму лягухи вымахали величиной с зайца. И уже не квакали, , скорее, гавкали:
— Квавкх… Квавкх….
В мае икромет у лягух состоялся, в июле следующий, а в сентябре еще один. Вылупившиеся из икры лягушонки, за зиму набрали вес. В питомнике лягух уже более сотни. Кроличий возбудитель жрут из большого корыта, после неделю дрыхнут. При этом изрыгают жуткий храп, от которого, казалось, что в павильоне бурлит какое то страшное колдовское варево.
Весной дядя Слава, устав от прожорливых питомцев, выгнал их из павильона. Но питомцы с этим, явно, не согласились. Выяснилось, что у лягух зубы выросли мелкие и острые. Еогда их выгнали на улицу, они далеко не ускакали, а стали грызть дверь. Хруст стоял ужасный. Дядя Слава не выдержал и, воорцжившись ломом, стал отгонять лягух от павильона. Одна из бывших питомиц и окусила благодетеля за палец.
Хорошо, в то время Санька-рыбак у него сидел. Затащил упавшего без чувств дядю Славу в павильон и там оказал первую помощь. Очнувшись, дядя Слава спросил первым делом:
— Где они?
— Где-где? Вокруг павильона расселись кружком и ждут, когда их позовут к корыту.
— Сань, а чо делать то с ними?
— А я знаю? Ты ведь у них кормильцем числишься.
— Отсюда то как выбраться?
— Выберемся. У тебя корм еще остался?
— Есть.
— Давай.
Санька взял пакет корма и вылез на крышу павильона. На веревке спустил озверин к носам зайце-лягух. Те понюхали и стали скакать, пытаясь допрыгнуть до пакета. Санька их раззадорил и швырнул пакет в пруд. Квакающее-чавкающая толпа кинулась в водоем.
Дядя Слава с Санькой, воспользовавшись ситацией, убежали из павильона. Все бы ладно, но окушенный палец у дяди Славы распух к вечеру и посинел, а утром и вовсе чернеть стал.
Пришлось дяде Славе в больницу идти к хирургу. Там услышав страшное : «Ампутация», снова упал в обморок. На какое то время пришел в себя уже на операционном столе. Открыл глаза. А над ним доктор склонился. У дяди Славы все поплыло перед глазами, количество докторов увеличилось до десятка. А тут еще вспомнил, как юным комсомольцем, ходил со своим классом на балет-оперу «Повесть о настоящем человеке». И то ли из комсомольского прошлого, то ли из ужасного настоящего зазвучала в его ушах ария хирургов-ампутантов, раскрывающих рот шире марлевых повязок:
— Отреж-жем! Отреж-жем Амбарову ногу….
Услышал это страшное пение дядя Слава и провалился в небытие, а очнулся уже в палате, где какой то «донжуанишко» рассказывал всей палате. Как он довел до греха жену начальника, которого возил на казенной «Волге».
Дядя Слава прислушался к этому трёпу и вспомнил, что где-то слышал эту историю. Кажется, в каком то сериале. Но там шофер убежал с женой шефа, а тут несколько иной финал. Начальник спрева основательно отмтетлил неверную супруженницу, а потом сломал два ребра и одну руку ее кавалеру. В рассказе «донжунишки» все было малость не так.
— Но в больнице то не начальник, а ты, – хотел уточнить дядя Слава, но язык во рту не поворачивался.
Без присмотру и гарантированной пайки кроличьего возбудителя розовые лягухи озверели. Ночами скакали по всем Выселкам и сжирали все живое, что попадало. За неделю извели всех кошек и собак. Стали на людей кидаться. Пришлось ходить по улице с монтировкой или гвоздодёром. Чтоб отбиваться от прыгающих со всех сторон тварей.
Надо было что-то предпринимать. Собрались выселковцы и для начала загнали все стадо лешачье в пруд. А потом стали думать, что делать дальше. Пригодился Санькин опыт опытного браконьера. Намешал в корм борной кислоты и насыпал в пруд. Через пару часов все лягушачье поголовье колыхалось на мелких волнах пруда кверху брюхом.
Подогнали к пруду молоковоз с водой, загрузили в емкость все лягушачье поголовье и отвезли на черноморское побережье Кавказа. Решили, что в море лягухи себе корма найдут. Даже если опустошат Черное море, то по проливу Босфор переберутся в Средиземное, а от него и до Атлантики недалеко. Океан же не пруд в Выселках. И пространства водного поболее, и Шестой флот США есть. Вот пусть этот флот и разбирается со взращенными дядей Славой особями.
Пригодился, пригодился протонный магнитометр производства завода «Казгеофизприбор», выпущенный аж в 1985 году. Да и в будущем не раз удалось предвосхитить волнения в Выселках. И сама метеорология в цене поднялась – хоть что-то предсказывает со стопроцентной вероятностью.
Артемий Иванович дядьку в больнице навестил. Дядя Слава оправдывается, сетует горько:
— Я к имям, как к деткам малым, а они, видишь, в благодарность то как – пальца лишили.
— Пальца, не руки, — ободряет Артемий Иванович.
— Да-а…. И на том спасибо. Ак ведь, смотри ты, какие хыщники получились. Руку запросто отгрызть смогут.
— Тепрь уже не смогут.
— А чо сделалось то?
— Вывезли всех к чертовой матери.
Дядя Слава задумался.
— Жаль, промолвил, будто очнувшись.
— Чего?
— Такие красавицы были, а теперь вот хыщниками стали, — еще помолчал и добавил – будто жена моя бывшая.
— Да я бы не сказал, — не согласился Артемий Иванович – Вроде нормальная женщина, как и ты. И чо вы не ужились?
— Хыщница, потому и не ужились, — стоит на своем дядя Слава.
— Я бы не сказал.
— А ты бы пожил с ней с холерой двадцать с лишним годов, понял бы. Что всякая баба существо наихыщнейшее. Ведь в молодости как7 Славушку, Славчик. А потом? Дурак, осёл. А еще пытала все, когда, дескать, делом займешься. А что, бездельник, скажешь.
Артемий Иванович лукавить не умеет.
— Ну, в некотором роде, так и есть.
Дядя Слава поморщился:
— И ты туда же. А я сколько силов то потратил на то, чтоб розовых жаб выхолить? Немерено.
— А результат?
— Не получилось результата. И что? Издержки науки. Не всякое ведь открытье науки на пользу идет. Возьми ту же атомную энергию – то электричество, то Чернобыль с Хиросимой.
— Ладно. Дядя Слава, соглашусь с тобой. А сейчас то кого думаешь разводить?
— Не знаю пока. Без живого существа рядом как существовать?
— Собаку заведи и кошку, как все.
— Я не «все». Артемушко. Мне «фокус» нужен во всем. Вот, может, хомячков белых заведу.
— Заведи. Дядя Слава, — Артемий Иванович вздохнул облегченно. Все таки хомячки – твари безобидные. Но тут же вспомнил, как у одной такой «ботанички» хомячок убежал. Не сгинул, а, оказавшись тварью очень и очень плодовитой, обиходил по мужицкой частивсех крыс в ближайших домах. Появились в итоге твари белой хомячковой пород, но с крысиным норовом. А ну, выведет дядя Слава особых хомячков, откормит их гормональным озверином и получится гибрид величиной с собаку. Далее фантазия у Амбарова работает – состыкуются эти «хомячки» с крысиным отродьем и будут шастать по выселкам эдакие белые «полумедведи» с крысиным обличьем. А это уже пострашней лягух с заячьей губой и зубами.
Не по себе стало Амбарову от такого предвиденья. Но что предложить неуемному родственнику, какую «ботаническую» задачу поставить, чтоб вреда не было? Мысль только промелькнула, а, может, его к племенному животноводству пристроить? Пусть с крупным рогатым скотом экспериментирует.
После больницы направили дядю Славу в санаторий, пусть в себя придет. Тихая размеренная жизнь на некоторое время вернулась в «хозяйство Амбарова». Но солнце опять возмущается. Метеорологиня с вытаращенными глазами вновь в кабинет Артемия Ивановича влетает:
— Бур-ря! Буря, Артемий Иванович.
— Опять? – только и произнес Амбаров.
— Да. Магнитометр аж клинит.
— Ну, спасибо Катерина.
Катерина ушла. Амбаров в раздумья погрузился. Откуда же ждать напасть на сей раз? ННо телефон молчит. В кабинет больше никто не влетает.
В восемь вечера Артемий Иванович, так и не дождавшись очередного «катаклизьма», отправился домой. Успокоился. Дома предположил, что буря быстро промчалась, и дурь не успела всполошиться.
Хотел уже спать укладыватьсяпосле просмотра вечерних новостей по телевизору. Вдруг шум и голоса услыхал с улицы. В окно выглянул, а на улице в свете фонаря толпа стоит во главе с «товарищем Арсением». И, что удивительно, рядом с ним Пантелей Шаробыкин стоит, бывший прораб-строитель, а ныне «вольный литератор в области продвинутой словесности».
— Началось, — только и проговорил Амбаров.
Народу под окнами немного – человек пятнадцать. Но все у них, как у «продвинутых» же демонстрантов – впереди «вожденки», позади «массы». Вооружены демонстранты и транспарантами – «Произвести раздел Выселок!», «Огородить флигель бетонной стеной!» и еще какие то поменьше размером и потому трудно читаемы из окна дома.
Артемий Иванович не стал прятаться в стенах своего дома, хотел выйти к демонстрантам, чтобы выяснить, куда это понесло беспокойную родню. Но тут телефон зазвонил. Пришлось остановиться и трубку снять с аппарата. Фельдшер из медпункта чуть не кричит:
— Артемий Иванович, что это творится такое? Детей жгут, как прокаженных.
— каких детей, кто жгёт? Успокойся, Петровна.
Та на время стихла и уже более ровным голосом пояснила:
— Санька Рыбаков сестренку машутку привез на велосипеде. Вся задница у девчушки крапивой изжалена. Аж до волдырей.
— Кто это ее так?
— Родня ваша выселковская, Сашка говорит. За то, что вишенку с какого то куста сорвать хотела да ветку сломала нечаянно. Сашка ее привез Обои здесь – один ревет, другой не ревет, но тоже слесами заливается.
Рыбаковы были в Выселках бельмом. Жили они отдельно во флигельке – добром коттедже пяти комнат с «залой». Столовой и несколькими подсобками.
Андрюшка Степаныч из раннего детства помнил, что нянчилась с ним старшая сестра, кажется, Аленой звать. Еще в интернате начал искать ее. И нашел, когда уже обосновался в «хозяйстве амбарова». Сестра жила на Севере в бараке, промерзающем насквозь. Четверо детей у нее – старший Санька 13 лет, младшему Костику год всего. А между этими двумя, еще и Ленька да Машутка. Алена откровенно бичевала. Все дети от разных отцов, но сестра ведь.
Привез сестру с детьми Андрюшка к себе. Хотел к делу пристроить, но какой из Алены работник? По специальности геолог. Что ей в Выселках искать? Металлолом с местной опоечной братией? Пришлось во флигелек и поселить после разговора с Артемием Ивановичем.
Семейство Рыбаковых правил общежитмя Выселок не признавало. Шастали днем и ночью через проходную, как челноки. На премию им было наплевать, ибо они привыкли обходиться малым. Есть деньги на макароны и «бич-пакеты», значит, богаты.
Ленька с Машуткой целый день болтались по Выселкам, предоставленные сами себе. Старший из детей — Санька в школе учился неплохо, а летом с Сашкой-рыбаком ползал по прудам и речке, пораженный рыбацкой «болестью».
Так как присмотру за «рыбачонками» не было, то и понятье запрета им было незнаком. Потому лезли в каждую «дыру».
Кстати первой жертвой розовых лягушек чуть не стала Машутка. Она увидала красивую «зверушку» сидящую на берегу пруда. Подошла, руку протянула, чтобы погладить «невидаль». Хорошо Сашка рядом оказался. Увидал, как тварь оскалилась, готовая в руку девочки вцепиться. Подоспел вовремя, пинка такого дал, что та в пруд «ласточкой» порхнула.
У жилого корпуса в Выселках росли кусты вишни. Иногда на них даже вызревали ягоды. Машутка и хотела ими полакомиться. Нагнула ветку, да не удержалась на ногах и сломала ее. Тут и началось. Все припомнили бесприглядной девчушке. И то, что мать ее распутница; и то, что все дети ее приблудные да нагулянные и многое еще. Кто то пучок крапивы в шортике девчухе затолкал да ладонью потер по заднице, чтоб забористей ожгло. Увидал орущую Машутку, окруженную толпой, Сашка, на горб себе посадил и домой оттащил, а дома уж на велосипед пересадил и в медпункт повез.
Выслушал Амбаров Петровну, не по себе стало ему. А на улице вопли. Вышел. Демонстранты затихли.
— Чо, родня дорогая, революцию свершаем?
— Порядка хотим и справедливости!
— Убери выродков из Выселок или огороди их гадюшник колючкой.
Артемий Иванович дал высказаться родственникам.
— Успокоились?
«Товарищ Артемий» сделал шаг вперед:
— Мы требуем….
Амбаров прервал «речуна»:
— Ты еще и требуешь?
— Да. От имени электоратиремого и эксплуатиремого народа!
— А «народ» то тебя просил требовать что-либо от его имени? Народ, в моем понимании, это тот, кто трудится и что-то создает. А вы покуда к захребетному сословью относитесьь и единственное, что делаете, оправдываете свое это положение, подгоняя под это дело всевозможные заумные идеи.
— Вы нас «куском хлеба» попрекаете? Тогда предоставьте нам рабочие места.
— Предоставим любому, если пожелает. Но платить будем сдельно и при этом учитывать качество работ. Сейчас сенокос в полном разгаре. Выходите все этим вот гамузом с граблями за техникой подгребать. Выйдите?
— Я не выйду. Я работник интеллектуального труда, — отозвался «товарищ Арсений».
— Спасибо, хоть что-то от себя сказал. Но у нас еще и экономист требуется, и бухгалтер ушла в декретный отпуск. Согласен, «товарищ Арсений»?- Я же сказал, что «интеллектуалный труд» мне нужен, а не какая то бухгалтерия да экономистика.
— А я то думал, что экономисту мозги нужны. Тогда, может, в сторожа пойдешь на проходную в Выселках?
«Товарищ Арсений» задумался Последнее, пожалуй, было заманчивым. Где еще «интеллектуальным трудом» заниматься, как не на проходной. Еще бы не отвлекаться на то, чтобы ворота открыват-закрывать да входящих-выходящих записывать, то был бы рай для «мыслителя», а не работа. Потму условие выдвинул:
— Начальником смены если, то согласен.
— А вот на начальника то и не тянешь Арсений. Для этого надо образование и 5 лет стажу.
— Какое такое образование нужно сторожу? – пытался засмеяться «товарищ Арсений».
— Как какое? Военное училище хотя бы. Чтоб имел понятие об уставах разных, по которым живет закрытое ведомство. На ходой конец, служба в армии срочная или по контракту. А у тебя ни того, ни другого, ни третьего. Так что, больше, чем на рядового сторожа не тянешь, дорогой товарищ.
— Прстоым я не согласен.
А тогда и не бастуй. Живи тихо, мути народ, если такой зуд есть в заднице, но так, чтобы шума не было.
— Я не мучу народ. Я пытаюсь поднять его на борьбу за свои права.
Видит Артемий Иванович, не прошибить этого «вождя» к родне обратился:
А вам то чем флигелек мешает?
— Так они ведь не по людски живут….
— Лезут везде, все им чего-то надо….
-Отгородить бы их, и пускай у себя, что хотят, творят…..
— Ладно, понятно. Тогда еще один вопрос – кто строил ваш осбняк и делал благоустройство вокруг него?
— Так это…. Рабочие.
— А кусты вишни, может. Вы садили?
— Нет, они же.
Тогда, какого хрена вы для ребенка пожалели ягодку с тех кустов, которые не вашими руками посажены?
Демонстранты сникли. Кое-кто взор потупил, будто под ногами увидал что-то.
— Что вы требуете отгородить. Думали? Женщину с четырьмя детьми? Гадюшник то от вас, дорогие мои. Сегодня вы Машутку крапивой, а завтра, когда они вырастут, чем вас отплатят?
— Демонстранты и вовсе смутились. Шаробыкин, который верил в переселение душ и втайне считал себя одно время не кем иным, как явившимся в очередной раз Лениным. Вспомнив про тайное свое звание, попытался вдохнуть «дух борьбы в массы» и призвать «угнетенных» к действию:
— Товарищи! Нас пытаются сбить с истинного пути! Бохьба! Бохьба! И еще раз бохьба!
Артемий Иванович выслушал эту агитку и сморщился:
— Слушая, вождь недоперевоплотвшийся, не ори. Лучше займись своей борьбой с «космоградами» и «ретрополитами» от литературы. Когда, кстати, у вас очередной сходняк по этому делу?
— У нас не сходняк. Мы серьезная общественная организация и боремся….
— Во! Иди, борись дальше. Но где-нибудь в лесу или подпольи. В противном случае на собрании коллектива хозяйства поставлю вопрос о том, что ты занялся производственной деятельностью, что, как тебе известно, противоречит Уставу Выселок и. как следствие, потребую, чтобы тебя сняли с довольствия. Прживешь своей «борьбой»?
— Соратники поддержат.
— Сомневаюсь. Что-то я не слыхал, чтобы «парвусы» в нашей губернии объявились.До кого то из демонстрантов дошел идиотский смысл происходящего. Матюгнулся крепко в адрес «вождей», швырнул «попугало», требующее раздела Выселок в придорожную канаву и пошел восвояси, что-то бубня себе под нос.
Остальные демонстранты последовали примеру покинувшего «митинг». И так же покидали свои транспаранты в кювет.
Артемий Иванович вернулся в дом. На улице остались только «вожди» И тут выяснилось, что «товарищ Арсений» тоже себя считает возродившимся «Лениным».
Между «Ильичами» начался спор.
Шаробыкин гнет свое:
— Души возрождаются через 37 лет, я и родился в 61-ом. А ты?
— А я в 57-ом. И твоя арифметика хромает. Возрождение происходит через 33 года, то есть через число, равное жизни Христа.
— А при чем здесь Бог. Если ты «Ленин», то не можешь даже упоминать имя Христа, ибо являешься христопродавцем по оценке церкви.
«Товарищ Арсений», поняв, что попал впросак, быстро переориентировался:
— А если ты «Ленин», тогда скажи, что ты писал о крестьянстве в 1893 году?
— Откуда я помню. Во-первых, написано не один десяток томов мною. Во-вторых, разве упомнишь, что написал более ста лет назад да еще и в прошлой жизни?
«Товарищ Арсений» воспрянул:
— А я помню. Я писал статью о жизни и расслоении деревни на примере одного из уездов России. И такой был расклад: 20% — зажиточные, 40% — середняки и 40 же процентов бедняки да малоземельные крестьяне. А что из этого следовало? Защитить и поддержать последних, чтобы они чувствовали уверенность в жизни, и это работа профсоюзов.
— Ага, — ожил Шаробыкин – Если ты «Ленин», то такого ты не мог рекомендовать, ибо главное в жизни борьба за равенство, а не работа профсоюзов.
— Борьба то борьбой, но и профсоюзы нельзя не считать своими союзниками. И то, что можно было сделать разумным путем, надо было делать. А Коба все наоборот сделал и превратил все крестьянство в бедняков, которые угодили сперва в кабалу колхозов, а потом нынешнего агрожулья и всевозможных «амбаровых».
Шаробыкин лоб почесал и свое гнет:
— А тогда скажи, касаемо крестьянства, в работе «О рынках» какие цифры приводятся по производительности сельхозпроизводства и урожайности.
«Товарища Арсения» на мякине не купишь, он читал и перечитывал многие «первоисточники». Потому выдал почти без запинки требуемую информацию:
— В той работе я говорил, что в 19 веке в период 70-90-х годов при увеличении площадей на 12 %, урожайность повыстлась на 33%.
Артемий Иванович через открытую форточку слушал спор «вождей» и ему так и хотелось задать вопрос, если, дескать, так росла урожайность, то зачем надо было все рушить?
Шаробыкин – боец, не сдается:
— А про то, что надо идти «другим путем», когда мы… — сбился – то есть я, а если, ты «Ленин», то ты сказал?
— Ну, батенька Шагхобыкин, это всем известно, когда братца Сашу казнили….
— Э, нет. Тут ты не прав, брат-доуг товарищ Арсений. Сказано это было мною после прочтения «Бесов». Надо было не как детектив читать про убитую старуху, а как программный документ создания партии. Там же у Федора Михайловича все прописано. И как «пятерки» создавать, и как членов их связывать кровью. А кровь для революции главное. Кровь! Кровь! И еще раз кровь!
Незаметно оба перешли «на ленинский говор». Гвкают, брызжа слюной, архикают, размахивая руками.
«Товарищ Арсений» тоже не прост:
— А что с братом Сашкой после было?
— Как что? Повесили.
— Но потом то он тоже возродился. А вот кем, знаешь?
Недоумение в глазах Шаробыкина.
— Сейчас ему где то под тридцать, а до этого он еще террористический акт учинил.
— Ну-у?
— Вот тебе и «ну-у». Совершил брательник акт, но опять бестолково. Он же после возрождения к немцам попал.
— В плен?
— Какой плен. Он там родился нашим родственником с другой фамилией. – «товарищ Арсений» облизнулся масляно – Был, понимешь, грешок у меня. Вот Сашка и появился. Террористические гены в нем ходуном ходят. Вот он и подставил «фюлеру» портфель с бомбой под стол в 1944-ом году. Слыхал про такое?
— Слыхал, но это не Сашка. Не его метод.
— А что он и поменять не может ничего в своей деятельности? Может. Вот и удумал Гитлера взорвать. Не удалось. Снова ошибка и снова петля. Сейчас, видимо, похитрей стал. Не слыхать про него ничего, а, может, затевает что.
Шаробыкин от пришедшей новой мысли ожил:
— А как ты узнал, что Сашка Гитлера то ухнуть хотел?
— Кино смотрел.
— К-кин-но…. К-кин-но…. – Шаробыкин за живот схватился – Там же артист!
— В фильме артист, а вдокументальных кадрах фильма Сашка, — не так то просто «завалить» «товарища Арсения»
Долго еще каверзными вопросами изводили два «постпсевдовождя» друг друга. В результате выяснили многое про других исторических личностей современности. «Иосиф Виссарионович» в настоящее время пасет оленей в тундре. Ельцин в прошлой жизни был вождем индейского племени, где, напившись «огненной воды» стал палить из винсестера по собственному вигваму, и был убит прибывшим на стрельбу шерифом. Путин предыдущий свой путь «адмирала Колчака» закончил известным образом. Левшку Троцкого тюкнул «Раскольников», ибо поумнел и посчитал, что лучше кроить черепки политиков, чем несчастных старух – если не разбогатеешь, то станешь либо героем чужой страны, либо знаменитым в своей.
Шаробыкин оказался сговорчивым и согласился на то, что он «Максим Горький», правда, слегка недопонимаемый. Роль буревестника не менее важная в революции, нежели «вождя». За то ответственность вся на нем.
Разобравшись с ролями «соратники» двинулись в Выселки. На Шаробыкина нашло вдохновение:
— «Над седой равниной моря…. « — бодро начал он декларировать, но тут в голову ворвалась муть из старого КВНа – «бабы свеклу убирают», но отогнал наваждение:
— «гордо веет буревестник…»
В грудь воздуха набрал, но снова сбой в мозгу, председатель колхоза влез и «… то орет он благим матом, мата много – блага мало….». И этот туман прогнал и дочитал до конца «Песнь буревестника».
Прощаясь, договорились действовать сообща и стать ядром новой партии.

* * *

На следующий день «вожди» вновь встретились на квартире «товарища Арсения». Псевдоленин на правах хозяина и «старшего по партии» стал пытать Шаробыкина:
— А как вы, батенька, себя в гхеволюции видете?
У Шаробыкина виды на свое место в «борьбе» были и он тут же их стал излагать:
— Мое оружие – перо. А, значит, я должен бороться с вредными течениями в литературе.
— Это хорошо, но немного надо бы иначе все организовать. Бороться водиночку бесполезно и архивредно. Вам надо создать свой кружок. Например, «Серапионовы бхатья».
— Но он же был уже. Еще в 1921 – Ом году его создавали один раз.
— И что? Поздно был он создан, когда оппортунисты свернули на путь антинародной партократии. А кто возглавлял тогда кружок? Ни одной фамилии, связанной с революцией. Одна пена всплывшая на волне троцкизма. Так сказать, дехмецо и не более.
— Да нет. Известные вроде фамилии то, — робко попытался защитить коллег по писательскому ремеслу Шаробыкин.
— Не спохьте, дорогой. Не спохьте. Слышать не хочу этих фамилий. Вот, если бы тот кружок вы, дорогой товахищ Максим, возглавили да лет на десяток пораньше, то какая б польза огхомная была революции. Так что за дело, батенька. Развенчивайте буржуазную братоубийственную литературу детективщиков, сентиментальную прозу наших «чумазовых» и создавайте духовное ядро будущей борьбы и грядущего светлого будущего.
Шаробыкин вождя выслушал и засобирался к себе.
— Не торопитесь, батенька, — удерживает его «Товарищ Арсений»
У Шаробыкина же зуд. Он уже давно хотел сцепиться в духовной сваре с писателем из Новохлёбова Алексеем Чумазовым. Не нравились ему рассказы Олёшки, как называл коллегу воскресший классик соцреализма.
Чумазов был инвалидом с детства.Но на пенсию жить считал зазорным и потому брался за любую посильную работу. Подшивал валенки зимой, почту разносил, вязал веники и метлы, луди да паял и «ЭВМы» виде черно-белых телевизоров починял. А еще Алексей писал. Сперва в районную газету статьи о сельской жизни. Но однажды послал парочку рассказов в столичный толстый журнал. Напечатали. И с тех пор стал он в Новохлёбове Писателем.
За один рассказ даже премию получил какую то Чумазов. Шаробыкину тот рассказ, как и прочие не понравился. Как же так – положительным героем выставлен простой мужик-забулдыга, которого от пьянки батюшка отвратил?
Хороший рассказ про жизнь со всеми горестями и вывертами да редкими праздниками. И хорошо, что премию дали. Ничего навыдуманного в нем нет. Чумазов про своего старшего брата написал. Овдовел мужик и остался с тремя пацанами в доме, как никудышный генерал с бемтолковым войском. Поначалу запил крепко, но в минуту просветления пошел в церковь. При ней к делу пристроился работником, а после и женку нашел, которая все «войско» в оборот взяла и на путь наставила. От чего так произошло? Чумазов в том волю божью усмотрел, а Шаробыкин бога напрочь отвергает, но «материалистическое» объяснение его ничего не объясняло, только больше в потемки уводило.
Последнее Шаробыкина злило. Что с богом, что без бога, а жизнь такие колена выкидывает, что и объяснять не надо – все понятно – «жись, она и есть жись». Однако Пантелею неймется, ему «враг» нужен, чтоб себя превознесть. Он и предложил Чумазову в честном диспуте сразиться. Но Чумазов послал «ожившего классика» по известному адресу. Объяснил, что для него предмета для «диспутирования» нет, как нет, а брат через дорогу живет
Шаробыкин не отступает. Без «врага» вся его борьба смысл теряет. Не получилось с Чумазовым, стал думать – может, под «товарища Арсения» «подкоп» сотворить, что тот самозванец. Рассудил, однако, здраво, что, если «вождя» сместить, то придется на его место садиться. А последнего не хотелось, ибо прикинул, что «горьким» поудобней будет «в колыбели революции». Обдумав все, успокоился.
Пришлось воспользоваться советом «товарища Арсения» и подумать о создании «Серапионовых братьев». Чтобы вспомнить, то, что не знал да забыл, в «Энциклопедический словарь» заглянул. Нашел про «братьев» и чем они занимались. Оказалось, боролись с примитивизмом в литературе. И тут снова «тень» Чумазова всплыла. Сначала задумался:
— А что же такое «примитивизм»?
И тут же ответ нашелся:
— Да это же Чумазов! Кто его герои? Вдовец с сиротами, домашняя хозяйка и батюшка. Последний хоть и является «эксплуататором», но мелковат для «врага». Какая литература про них может быть? Только примитивная, с каковой и предстоит бороться.
И дальше стал размышлять о том, что, если бы баба, которая в «хомут» домашних хлопот влезла, взяла бы да на путь борьбы детей наставила, а вдовца послала ночью какой-нибудь сараец на церковном дворе подпалить – тогда бы это была настоящая литература. Литература «революционного героизма и самоотверженности, а не хухры-мухры какие то. Одним словом. Надо снова обращаться к теме женщины в революии. И для этого переписать роман «Мать» на современный манер.
Осталочь найти прообраз этой «женщины». И нашел таковую – Алена Рыбакова. Мысль об Алене пришлась к месту и он в тот же вечер отправился к героине своего будущего романа «на огонек».
Постучал в дверь. Тишина. Постучал еще раз, посильней и настойчивей. На крыльцо вышла заспанная хозяйка:
— Ты что это по ночам шаромыжина шляешься?
— Во-первых, дражайшая Алена, я Шаробыкин. Во-вторых, я пришел по важному делу.
— у всех кобелей по ночам важные дела, до утра не отложить. А «пузырь» принес?
— Какой «пузырь», Алена Степанидовна?
— Степановна, — настал черед и хозяке поправлять позднего гостя.
— Простите великодушно, Алена Степанована.
— Прощу и пущу, если «пузырь» есть.
— Да как можно так-с! Я же сказал. Что понаиважнейшому делу к вам.
— Важные ваши кобелиные дела без бутылки не делаются. Ты где живешь то. Шаромыкин?
— Живу здесь. И дело у меня не кобелиное, а важное. И звать меня Пантелеем по отчеству Сергеич.
— Вот что, Сергеич Пантелей, ты это…. Хочешь разговаривать. Стол организуй.
— Я вот печенья купил, — спохватился Шаробыкин и вытащил из портфеля пачку печенья «Привет», который у него лежал на случай. Если позовет кто-нибудь на чай.
— Э-э…. Сергеич Пантелей. Я что неясно выражаюсь? Без «пузыря» никаких дел.
— Хорошо, Алена Степановна. Я сбегаю.
Через час Шаробыкин вернулся. Снова стучит в дверь.
— Принес? – хозяка в окно высунулась.
— Да. Алена Степановна.
— Тогда сейчас впущу.
Хозяйка провела гостя на кухню. Усадила. Смотрит на него изучающее. Шаробыкин смутился. За пазуху руку сунул и водки бутылку достал. Поставил на центр стола.
Алена из настенного шкафчика достала две стопки, из холодильника банку маринованных огурцов. Хлеба нарезала. Закончив с хлопотами по накрытию стола, Алена уселась за стол напротив Шаробыкина6
— Ну, ухажёр, наливай, — скомандовала.
Шаробыкин водки налил в одну стопку и подвинул хозяйке.
— А себе чего не наливаешь?
— Так я это…. Не пью. И, потом, разговор у меня серьезный.
— Нет, я так не согласная. Наливай себе или уматывайся.
Пришлось подчиниться. Выпив и закусив, Шаробыкин вдруг обнаружил, что забыл все слова, которые приготовил для своей пламенной «агитки». Выручила Алена:
— А дело то у тебя какое? Не свататься ли пришел?
— Нет. Другое у меня к вам дело. Можно сказать, историческое.
— Ой, как скучно! А я то думала, что ты, как мужик, к женщине пришел.
Совсем сбился с мыслей «классик социалистического релизма»:
— Так это…. Я и есть, как мужчина. Только у меня вопрос такой.
— Какой?
— Вот, представляете. Алена Степановна….
— Да ладно уж, просто Алена для тебя Сережа.
— Я Пантелей.
— Ну, Пантелей – какая разница.
— Так вот Алена…. Э…. Алена просто…. Представьте, что к вам явился какой-нибудь великий русский писатель.
— Я что на конченную алкашку похожа, чтоб до такого допиться? Я пью, но меру свою знаю.
— Нет, что вы. Алена. Не в этом смысле. Вот представьте, что вы не пили, а к вам пришел он.- Кто?
— Ну, этот…. Великий русский писатель.
— Пушкин, что ли?
— Нет, посовременней.
— А он и есть самый современный, как про него талдычат.
— Пушкин все же поэт больше. А к вам пришел, например, Горький.
— Максим который?
— Ну да.
— И чо ему надо от меня. Ему же поди 150 лет, а мне всего 35.
— Ему ничего от вас не надо.
— Тогда чего он приперся.
— В смысле, как женщина, вы ему не нужны.
— Понятно. Было бы странно, если б в свои 150 лет он бы еще к бабам приставал.
— Но ему, представьте, не 150 лет, а всего 40, как мне.
— Если 40, то какой это Горький?
— Ну вы представьте.
— И представлять не буду. Одно из двух – либо Горький, либо мужик сорокалетний.
— Ох, Алена. Не поймете вы никак, что Горький к вам не пришел, а как будто пришел. И хочет он про жизнь вашу расспросить.
— А зачем это ему?
— Ну, например, хочет книгу написать, как ваш Сашка в революцию пошел. А следом и вы вовлеклись в классовую борьбу.
— Санька в рыбалку вовлекся. Все с Санькой Амбаровым куда то с удочками ходят. Рыбы мало носят, но все же.
— Ну, понятно. Пока пацан – пескарей ловит. А вот, представьте себе, Алена Степ…, простите, просто Алена, что вырос он и пошел трудиться на завод. А на заводе эксплуататоры.
— Чо это он пойдет на завод? Ему и с Санькой Амбаровым неплохо на реке. И не думай, Пантелей, что он в какую то революцию попрется. А я и подавно.
— Но ведь, Алена….
— Чо, Алена?
-Ну то…. То есть…. Надо, чтобы народ поднялся.
— Ой! Скукотища. Лучше давай еще «по маленькой».
Шаробыкин согласился, ибо и сам о том же подумал, что неплохо бы добавить «агитационного пылу» в деле агитации темной бабы.
Выпили. Шаробыкин пил мало, хмелел быстро. После двух рюмок «революционного вдохновения» почему-то не добавилось. На языке слова крутятся далекие от темы борьбы и труда.
После третьей и вовсе понесло Шаробыкина неизвестно куда. Стал нести какую то околесицу насчет того, «что встретил Вас…» и все такое. Алена вдруг приблизилась к нему, затмила свет лампочки под потолком и все поплыло в глазах Шаробыкина. Рухнул бедолага в бездну то ли любовной страсти, то ли пьяной мордасти. И прямо мордой….

Дядя Слава после санатория в Выселки не вернулся, а, оказалось, махнул в Питер. В санатории ему попалась книга про кроликов-акселератов, которых выводит какой-то питерский академик. Растут те кролики не по дням, а по часам, мол, и шкуре их сносу не бывает.
Последнему дядя Слава не поверил, вспомнив свой треух, из которого шерсть начала вылезать на другой день после того, как попала под мокрый снег. Правда, в книге фотография девки в шубе из тех кроликов и надпись, что шубе 20 лет. А 20 ли, поди проверь. Но остальное в книге было так складно расписано, что дядя Слава поверил.
Закончив с лечением, дядя Слава сразу и поехал на кроликов дивных посмотреть, и, если все правда в книжонке, то и приобрести семейку-другую грызунов. Уж он то и акселератов еще уакселератит вдвое.
Ознакомившись с кроличьим хозяйством академика, дядя Слава сразу же решил заняться этим. И в тот же день позвонил Артемию Ивановичу, чтоб тот выслал определенную сумму денег на покупку кроликосемей.
Амбаров пытался отговорить от этой затеи дядю Славу:
— Дядь Слав, опять что-нибудь не то выведешь, что нужно.
— Что ты, Артемушко. Тут знаешь какое дело…. Ты бы видел…. А мне все показали.
— А если, как с лягухами получится, — сомневается Амбаров и пытается эти сомнения дяде Славе внушить.
— Да ты что, Артемушко. Лягух то дикари дикие всучили. А тут дело верное. Да и сам посуди – у кроликов же зубы острые, но они не кидаются на людей. Как и их дикие собратья зайцы.
— Потому что мелкие. А если с корову вымахают?
— Ну уж ты и загнул.
— Не знаю, дядь Слав, что и сказать еще, что делать тебе.
— Что делать? Что делать? Только бы вам молодым этот праздный вопрос задавать. Денег пришли, а все остальное на моей совести и на моем горбу.
Привез дядя Слава в Выселки две кроличьих семьи. И все бы ладно – выпусти их в загон и пускай бегают — мясо нагуливают да плодятся. Но не тут то было. Нужно, оказалось, для питомцев новые клетки ладить да по особенному; краской автомобильной покрыть все поверхности да еще и всяких закутков для крольчих налепить и решетки вместо пола. Вообщем, чтобы все у них было, как у людей — и где нужду справлять, и где жрать. А с едой еще больше заморочек. Трехразовое питание тварей не устраивает, а надо, чтобы что-нибудь жевали без продыху – больше и чаще жрут, больше вес.
Дядя Слава в новое дело с головой ушел. В напарники бабенку молодую вдовую из Новохлёбова пристроил. Баба немного не от мира сего, чуть-чуть обмороженная – наивная и добрая. Дядя Слава ей картинку показал, где баба в кроличьей шубе, которой больше двадцати лет. И пообещал:
— Через год-два Верунь, тебе такую же справим.
Баба засияла от счастья. Фотографию ту у дяди Славы выцыганила и над столом в своей коморке, что при кроликоферме пристроена, повесила.
Кролики оказались и впрямь плодовитыми. Первый окрол прошел и новые клетки надо делать для разрастыщегося поголовья. Завернул Артемий Иванович к дяде Славе, а там и действительно ферма, но какая то «не наша» — грязи нет, все белизной отливает, а меж клеток бабенка молодая веснушатая, порхает будто, и напевает несуразное:
Кролушки, кролушки
Кушайте на здоровбшко….
Подивился Амбаров:
— Оказывается и родственников может что-то получиться.
Не получилось. На следующий день магнитные бури начались. С дядей Славой инфаркт приключился, а Веруньку успели вытащить из петли. Передохли все кролики. Кто-то в их корм крысиного яду подсыпал.
Оклемался дяд Слава. В Выселки вернулся и к Шаобыкину первым делом направился:
— Пантелей, а ведь это вашей кодлы дело – кроликов то потравить.
Тот отнекивается, божится.
— Бога то хоть не приплетай, укоряет его дядя Слава.
— Да хоть с богом, хоть без него – не знаю я кто такую пакость сделал, — доказывает свое Шаробыкин.
— Знаешь.
— Не знаю.
— Тогда я скажу.
— Ну скажи. А главное, докажи.
— Скажу. Арсюха зачинщик, а ты его правая рука во всем.
— Ты что дядя Слава? Арсений не мог. Он же за народ борется. Зачем ему с кроликами воевать?
— Сам знаешь. «Росткичастнособственнического инстинкта» для него кролики мои.
— Ну уж…..
— Да уж….
— А доказательства?
— И доказательства есть. Арсюха то ваш не индеец какого-либо племени, чтоб яд из растений добывать. Купил его в известном месте., а мне сообщили оттуда.
— В каком месте?
— А то не знаегь, где всякую отраву продают?
— Не знаю, дядь Слав. И про то. Кто потравил твою живность тоже. Хочешь на коленки встану?
— Да мне то что теперь твои или чьи то коленки. Девчуху, вон, чуть жизни не лишили.
— Не девчуха она, а баба. Но все таки, дядь Слав, погано все это, — задумчиво произнес Шаробыкин – Я честно не не знаю, кто потравил зверушек. Но если это сделал Арсений, то я…. То я….
— Ладно, Пантелей. Пусть это на твоей совести будет, а мне пора. Прщай покуда.
Вышел от шаробыкина несостоявшийся кроликовод и к проходной направился. Сторож его упреждает:
— Дядь Слав, не велено выпускать, иначе премии лишишься.
— А и хрен с ней, — шагнул за территорию Выселок дядя Слава. Постоял с минуту и побрел в сторону Новохлёбова.
Вернулся поздним вечером, а поутру снова через проходную с большой сумкой вышел.
Веерку, чтобы оклемалась, в женский монастырь определили. Дядя Слава и ходил проведать помощницу. С настоятельницей сначала поговорил о самочувствии Верки. Еще о разном побеседовал. Матушка между делом посетовала, что скотник при монастыре помер. Слово за слово и столковались о том, что дядя Слава на его место устроится. Ему отдельный флигелек выделили, где он жить мог, чтобы не ездить каждый день за 20 верст в Выселки.
В помщницы к нему Веерка определилась. Снова ожила, засветилась наивная душа. В руках бойкость, будто после спячки, появилась. Целый день на скотном дворе пропадает, а ночевать к сестрам уходит. А однажды не захотела идти. Останусь, говорит, у вас, дядя Слава, во флигельке женой.
Дядя Слава отговорить пытался девку от опрометчивого поступка, но ненастойчиво, ровно настолько, чтоб не передумала. Спустя некоторое время и обвенчались, а через года к 55-летию дяде Славе сына преподнесла. Дивны пути земные, что еще скажешь….

Сашка Амбаров с напарником своим и тезкой в Вороватове обосновался у деда Ерёмы. У старика дом большой – пятистенок. В малой половине сам живет, в большую постояльцев «на фатеру» пустил с условием, что будут печь топить зимой в обеих половинах дома.
Сашка Амбаров почти не появлялся в Выселках. В Новохлёбово ходит, чтобы «пособие по родственности» получить. Хотя денег от проданной рыбы и хватает на жизнь, но и «родственная копейка» не лишняя. Пьянствовать в доме дед категорически запретил, поэтому Сашка уходит периодически, чтобы душу отвести в Опойкино дня на три. Возвращается после гульбы, сразу баню топят.
Пока Сашка-рыбак в Опойкино куролесит, Саньке Рыбакову приходится за двоих отлуваться – и сети трясти, и рыбу сдавать торгашке. А еще Сашке Амбарову в голову шибануло, что через год напарник школу заканчивает и его надо на учёбу определять. Успеваемость у парня хромает, поэтому учить его придется платно, а раз так, деньги нужны. Поэтому всю выручку отдает в «сбербанк» деду. А еще придумал бычка вырастить, чтоб потом сдать на мясо, а деньги все туда же – за учебу Саньки Рыбакова. На реке у них балаган в кустах ивняка, а вокруг луга дичающие. Вот и приутемилось скотинку завести, купить теленка. Пасти скотинку тоже Рыбакову приходится. Летом на лугу пасли, а на зиму в хлевушок к деду определили.
Зимой бычка сдали на мясокомбинат. Прикинули, что на два года учёбы есть деньги. Можно и отдыхать «душевно». Вечерами у телевизора просиживают до полуночи. Однажды дед Еремей ударился в воспоминания, и выяснилось, что его предки кадушки делали. На всю губернию славились изделия их. А ныне, посетовал, банки стеклянные да всякая утварь металлическая в ходу. Да еще, дескать. Пластмассовую посуду делают, в которых продукты ядами химикатными напитываются.
— А в кадке то совсем другой вкус у продукта. Хоть капусту засоли в ней, хоть грибы.
Слово за слово заинтересовались парни старым промыслом.
Оказалось, что в клети весь инструмент хранится, которым пользовался дедко Ерёмы. А по всем закоулкам, углам и кладовкам кадушек разных не один десяток, вроде музейных образцов для нынешних мастеров. Деда Ерёму порасспрашивали. Оказалось, кое-что помнит из науки кадочной, которую ему пацану дед преподавал. Решили этим делом заняться в зимние длинные вечера. Весь инструмент в избу стаскали и к изучению «кадочных наук» приступили. В качестве профессора и строгого учителя был дед Ерёма. По такому случаю строгости на себя нагнал и во дворе хворостину нашел, с которой его бабка (Царствие ей небесное!) скотину домой гоняла. В углу поставил ее и ученикам пояснил, что бить, может, и не будет по башке учеников, но для порядка сей «стабелезатор ума» стоять должен……

Просчнувшись под утро от холода на полу под кроватью Алены, Шарорбыкин не сразу вспомнил, как угодил сюда. Сперва ему показалось, что он лежит в гробу. От этого ему стало тоскливо, и он даже слезу пустил. Но потом сообразил, что если бы он лежал в гробу, то не на боку и голова бы у него не болела. После такого спасительного умозаключения решил выяснить, где же он находится. Стал шарить вокруг руками и наткнулся на дощатую кровать. Потрогал, меж досок щелки небольшие нащупались. Значит, в каком то чулане нахожусь, подумал. Постучал тихонько «по стене». Оттуда послышался недовольный голос:
— Чо тебе там?
Обрадовался Шаробыкин, значит, не один он в этом помещении. Жалобным голоском спросил пробубнившую за «стеной» женщину:
— Скажите, пожалуйста, где я нахожусь?
— Ах ты, кобелина, еще и не знает он, где находится, видите ли. Вылазь козёл из под кровати!
«Козел» кряхтя и бубня под нос что-то извинительное, выполз из-под кровати и увидал хозяйку. Постепенно вспомнил, где находится и с какой целью. Хозяйка лежала на широкой деревянной кровати с закрытыми глазами. Раскинув руки так, что одна так и маячила перед носом у Шаробыкина. Увидав разметавшуюся в забытьи Алену, Пантелей забыл про «революционные» помыслы, которые привели его в этом дом и, облизнувшись, подумал о вполне земном, но грешном.
— Наверное, любви желает дама, — решил Пантелей, и почувствовал, как обмирает его сердце после каждого встона-всхлипа спящей Алены.
Окончательно придя в себя и «расшифровав» зовущее мычание «героини будущей революционной эпопеи», которая покуда темна и ей нужны низменные любовные утехи, а не призыванье к свержению существующего строя, Шаробыкин поднялся на четвереньки, чтобы поднырнуть под откинутую руку Алены и предаться антиматериалистическим и антиморалным утехам.
— Я пока, пожалуй, тоже не созрел для революционной агитации, — отгонял Шаробыкин лезшие в голову мысли о предательстве идеалов борьбы. И, чтоб совсем отрезать путь к отступлению на позиции схимничества и целомудрия, положил руку на грудь Алены.
— Хе-хе, — Шаробыкин снова облизнулся – даже кошке ласка приятна, — и пошевелил рукой. Алена проснулась.
— А штаны то не снял, — с сожалением успел еще подумать прелюбодей и свободной рукой попытался исправить положение.
Алена от сна очнулась. Поняла, что происходит. И, вместо того, чтобы ответить на любодействия, столкнула Шаробыкина с кровати.
— Ты чо, кобелина, блудничать пришел али книгу сочинять?
Руки Шаробыкина были заняты, и потому не успел смягчить падение. Так и шваркнулся «спинным хребтом» о половицы. Хорошо, что при этом голова угодила на подушку, которую с вечера подложила ему Алена. От боли в спине сморщился, но чуть отпустило, стал оправдываться:
— Алена! Аленушка…. Это….. Революция от нас не убежит. Я просто хотел выразить свое восхищение вами. Ты не правильно поняла меня.
— Я все поняла. Масляное увидал, котяра однохвостый, и про революции свои забыл. Привыкли, что бабы все за вас делают.
Чтобы ублажить»героиню», пришлось Шаробыкину бежать за самогонкой. По дороге прикинул, что одной бутылки будет маловато, и взял две, решив одну спрятать в кустах, а с другой явиться к Алене.
Самогонкой разжился, к флигельку Алены возвращается, а навстречу «товарищ Арсений».
— О! Батенька Алексей Максимович! И вам не спиться? Похвально. Похвально. По ночам самое время яд в корыта капиталистических свиней подсыпать.
Шаробыкин остановился. Растерялся. Мнется, что сказать, не знает – то ли поддержать тему, то ли в сторону отвести разговор.
«Товарищ Арсений» увидал, что карманы «Горького» оттопыриваются:
— А что это у вас в карманах, батенька? Бомбы?
— Ну, жа….. Нет….. Ну-у…. Это…..
— Дайте ко гляну, чем вы хотите взорвать этот мещанский вертп?
— Так это….
«Вождь» руку Шаробыкина от кармана отвел, выудил «пузырь» и, открутив пробку, понюхал:
Фу! Ьатенька, да вы, оказывается поддались провокациям мещанской похоти? Самгончик-с. Да-а….. А вы знаете, что я в 1918 году писал на сей счет в своей записке товарищу Курскому? Нет? Так вот, напоминаю. Я пмсал, чтобы расстреливали самогонщиков.
— Так я это. Не себе, понимаешь, Владимир Ильич. Этоя своей Пелагее Власовой будущей несу. Она без этого в героини моего романа не идет.
— И кто же она, ваша героиня?
— Так это…. Алена Рыбакова.
— Алексей Максимович, вы что это удумали? Пхоституток в революцию тянете?
— А кда же их? Они ведь тоже вроде униженные.
— Униженные и оскорбленные. Но за ними народ непойдет. Где ж вы видели, чтобы бляди массы вели за собой?
— Ну так это….- Шаробыкину надоело мямлить. Да и от голоса «вождя» его поташнивать начало. Перед глазами лик Алены встал, но не с похмелья мятый, а. как будто, очистившийся от всего этого. – А за блядями почему то всегда массы ваши и прутся. Потому что «массы» не люди.
«Вождь» онемел от неожиданного ответа. А шаробыкин отодвинул его слегка в сторону и пошел по известному лишь ему адресу.
— Ах ты, сука контрреволюционная! Предал, значит, революционные идеалы» С пхоституткой связался и сам, соответственно стал пхоституткой политической. Ну ничего, и на предателей у нас яд найдется в пороховницах.
Шаробыкин остановился, обернулся:
— Ну ко, постой, плешивый мерин. Ты это про какой яд тут мелешь? Не про крысиный ли. Которым кроликов у дяди Славы отравили?
— Про него. И на тебя, ххистопходавца найдется.
— Так…. – Шаробыкин с ноги на ногу переступил – Значит, и на меня? И на всех? А не боишься, что тебе в глотку этот яд кто-нибудь затолкает? А еще лучше – в задницу? – и двинулся на «вождя».
Тот попятился:
— Ты что? Ты что, Пантелей?
— Ато…. Сейчас за шкирку возьму и к Амбарову отволоку.
— Хм…. – «вождь» пришел в себя – А кто поверит? А как докажешь?
— А и доказывать не буду ничего. Сейчас тебя по «внуковскому еродрому» шибану вот этим, — бутылку из кармана выудил и над головой поднял – Расколочу об твою башку плешатую и тоже никто не докажет, что это я.
Вождь уже не пятится. Боком-боком семенит, поглядывая на надвигающегося Шаробыкина. Не выдержал и прешел на быстрый бег.
Шаробыкин «вождя» преследовать не стал. Остановился, бутылку в карман пиджака обратно затолкнул. Постоял с минуту, размышляя о чем то своем, и неспешно пошагал к Алене.

Закончилась страда летняя. Вздохнули труженики. В старину начиналось время свадеб, про которое гадали девки чтоб, «покрало, землю снегом, а ее женишком».
В кабинете Амбарова сидят сам хозяин да Андрюшка Степаныч и (небывалое что-то происходит) не о делах толкуют, а футбольный матч, продутый в очередной раз нашей сборной по этому виду спорта. Кажется, что тут обсуждать, ничего необычного не произошло – «проиграли достойно сильному сопернику», но все же со стороны видится, что футбольная сборная чем-то их Выселки напоминает, не «роботники» в ней собраны, а «родня» непонятно чья.
— Что-то Катерина давненько не была. Может, прибор сломался? – Андрюшка вдруг «помянул не к месту черта».
Амбаров на «правую руку» свою цыкнул:
— Сплюнь, Андрюш. Или по дереву постучи. Месяца полтора уж тихо, а тишина, сам знаешь, перед чем. Чего-то ждать надо, — вздохнул Амбаров.
Андрюшка в окно глянул:
— Вот и приехали.
— Кто? Катерина?
— Нет, Сашка-рыбак что-то тащит.
— К нам?
— А куда же.
— Это что-то новенькое. Обычно, от нас тащат. Накракали. Видать мы, — снова вздохнул Артемий Иванович.
Дверь кабинета открылась, сначала спина Санькина показалась. А, когда протиснулся в дверь и развернулся, то предстал пред очи начальства с неожиданной для присутствующих поклажей. Сашка держал, обняв, как дородную девку, кадушку. Глянул на Амбарова с Андрюшкой. Крякнул и поставил ношу прямо на амбаровский стол.
— Во! Артемий Иванович – это подарок вам.
— Чего?
— Кадушка с рыжиками солеными.
— Ты же, Сань, вроде по рыбацкой части у нас?
— А одно другому не мешает.
— Ты чо это, Саш, в Вороватове все пропадаешься? Не женился ли часом? – поинтересовался Андрюшка Степаныч. – За пособием не являешься, на премиальные и вовсе наплевал.
— Я чо, безрукий?
— Нет. Но…..
— Не женился пока, невесту не нашел. У деда Ерёмы обитаю. Сперва только рыбой промышляли с племяшом твоим, Андрюш, а потом нам дедок рассказал, как его предки всю округу кадушками обеспечивали и даже со столицв купцы за их кадушками приезжали.
— И чо?
— Пошарили у деда в клети да на чердаке, а там инструменту всякого прорва. Да еще в подклети всякие приспособления сложены. Собрали все причандалы в избе и стали колдовать над все этим «богатством». И, видишь Артемий Иванович, сладили одну кадушечку то. Но неказистой получилась. Ничего, в печку ее кинули да за другую взялись. Четвертая – вот эта – только и получилась более-менее.
Амбаров с Андрюшкой Степанычем подвинулись к кадушке, рассматривают «диво-дивное», руками потрогали, крышку приоткрыли, аромату грибного носами хлебнули. Ну и ну….
— Да — а…. – только и произнес Андрюшка.
— Ого – о. Сань, а ведь неплохо! – воскликнул Амбаров.
— А ты и грибов отведай, — блин-рожа Саньки расплылась в широченной улыбке.
— Попробуем, — и двумя пальцами выудил грибок. Попробовал:
— У – у…. Сань, это что-то…. Андрюш, давай тарелку, поедим деликатесу, не откладывая.
Прямо на столе, рядом с кадушкой тарелку поставили, вилки рядом. Хозяин поллитру доброй водки рядом водрузил. По стопкам налили водки. Амбаров тост не стал произносить, как полагается в таких случаях, а, наоборот, ладонью свою стопку прикрыл:
— Погодите. Мужики. Чтоб не получилось, будто по пьяному делу сделано. – к Сашке обратился, – Вы, сколько таких кадушек сможете за месяц сделать, — указал на «виновницу торжества», важно стоящую на полированном столе.
— Ну, это…. Эту вот за три дня сделали. Но ведь материалу то нет. А если так считать, то получается – десяток штук.
— Ты. Андрюш, представляешь, если мы капусту или огурцы и помидоры будем такими кадушками отправлять в город или продавать?
— Представляю, Артемий Иванович. Вдвое больше продадим, да еще на качестве и цене поимеем не меньше.
— А если еще и грибы принимать и тоже такими же кадушками в рестораны поставлять? Саня, берись за это производство.
— Ну, я же это….
— Что?
— Родня ваша.
— И что?
— Сами же нас определили на жительство в Выселки, чтобы жили, не высовывались.
Так для того вас туда и поселил, чтобы по людски вы жить захотели, чтобы своим трудом хлеб свой добывали. А не надеясь на доброго дядю.
— Нет, Артемий Иванович.
— Но почему?
— Я лучше их делать буду, а командует этим делом кто-нибудь другой. Тут же надо новое применять все. Ни одно приспосбление, ни один инструмент даже привода электрического не имеет, как в 16–ом веке. Тут инженер нужен.
— Так это…. Вот Андрюшка Степаныч в этом деле поможет.
— Нет, Артемий Иванович, тут образование нужно. Вы вот Сашку Рыбакова, племянника евонного – на Андрюшку Степаныча указал, — пошлите учится. У него к дереву душа лежит и получается всякие краснодеревные штучки вырезать.
— Это, конечно, учтем. Но сейчас то ведь надо это дело ухватить да гнать.
— Тогда может заочно ему учиться?
— В армию заберут. Не пойдет. – задумался Амбаров – Но все же. Андрюш, пока твой племянник учится, возьмешь эту обузу на себя?
— А варианты есть еще? – вопросом ответил Андрюшка.
— Если у Сани нет предложений на этот счет, и вариантов нет. А, Сань? Подумай. Кто еще может с тобойработать?
— А кто со мной станет работать? Разве что дед Ерёма….
— Нет. Дедко не выход. Но главное решили. Двинем это дело. За это. Давайте, и выпьем.
Выпили. После повторили, затем, как и положено – бог троицу любит – еще замахнули по стопарю. Пару тарелок рыжиков при этом уговорили.
Сашка ушел.«Отцы-командиры» снова вдвоем остались.Молчат. каждый по своему, обдумавая проишедшее «явление Сашки-рыбака народу».
Андрюшка в окно смотрит:
— А вот и Катерина бежит.
— И ладно, — спокоен Амбаров.
— Готовьтесь, Артемий Иванович.
— А что готовиться? Сдвинулось дело то у родни. Сперва дядя Слава пристроился к делу, а через какие беды? Теперь Сашка. Смотри, что удумал. Разве не молодец? Молодец. Так что все движется в правильном направлении. После одной-двух магнитных бурь затишье бывает, когда встряхнутые солнечной активностью, мысли у родни утихомириваются и на место встают, при чем, иногда на нужное. Так, глядишь. Изживутся Выселки со временем.
— А, Андрюш?
— Сомневаюсь….
— Я тоже сомневаюсь.
Катерина входит:
— Артемий Иванович, началось!
— Хорошо, Катя, — Амбаров на удивление спокоен.
— Так чо? Я пойду? — Катерина в недоумении.
— Иди, Катюш. И это….. Отключи к хренам этот аппарат. Жизнь – штука непростая, не терпит она ни предсказаний, ни предсказателей.
— Хорошо. Я пойду?
— Да, пожалуй….. Иди.

Вечером к Амбарову «на огонёк» завернул Шаробыкин. Извинился за поздний визит и сразу от порога начал:
— Артемий Иванович, уезжать собираюсь.
— Куда это тебя нелегкая понесла?
— На север.
— И что ты там забыл? Или Арсюха посылает организовывать классовую борьбу против нефтяных олигархов?
— Смеетесь? А я серьезно.
— Можно и серьезно. Так с какой целью собрались на Север, Пантелей Сергеич?
— Так надоело тут «комнатным растением» быть в вашем ботаническом кабинете под названием «Выселки».
— Почему же? Ваш «ботанизм» вполне заслужен.
— Я же инженер, Артемий Иванович.
— А раз инженер, то и здесь бы тебе дело нашлось.
— Да мне деньги нужны.
Разговор затягивался. Почаевничали, покурили. Снова чайник поставили кипятиться. Постепенно прояснилась и причина «прояснения» Шаробыкина. Просто все – влюбился он в «героиню» своего «революционного романа» и от героической прозы борьбы перешел на лирическую стезю мещанского стихотворства. Постепенно про свой «псевдогорьковский» ореол забыл. К Алене так и льнет, так и льнет. А та смеется. Но все же допек Шаробыкин «жертву» своих писательских заскоков. Созналась Алена, что и ей мил «непутевый» Шаробыкин, а не 150-летний Горький. При этом посетовала, что и сама не прочь связать судьбу с Пантелеем, но что это за жизнь у них получится. Как в аквариуме каком то, где ничего своего нет. Все казенной – одежда, еда, стены.
Шутейно вроде и условие поставила, что если построит Шаробыыкин свой дом в Новохлёбове, хотя бы такой же, как флигелек в Выселках, то переедет она в него.
Обрадовался Шаробыкин. Да он не только дом, он дворец рад для Алены построить. К тому же и дети к нему тянутся. Сашка, конечно, на «нового папу» смотрит косо, оно и понятно, уже самому скоро надо семью создавать, а тут «папочка» объявился. Ну а мелкота к Пантелею благосклонна. Как вокруг новогодней елки вокруг Шаробыкина крутятся – только бы прыгали да плясали.
Созвонился Шаробыкин с институтским товарищем, который на Севере уже в начальниках серьезных ходит. Тот, помня студенческую дружбу, пообещал помочь с работой. Только работа у них сезонная, зимой.
Понял Все Амбаров. Прощаясь сказал:
— Вот что, Сергеич. Ты зиму то поработай, а следующей весной, что заработаешь, да еще ссуду возьми и начинай строительство. За лето под крышу дом подведешь, а на зиму снова едь на заработки. Алена же пусть прямо сейчас начинает участок под строительство оформлять. Ныне это такая канитель, что только врагу и пожелать можно. Пока всех придурков в «роснедвижимости», БТИях, «архитектурах» да прочих « самоокормляемых» конторах обойдешь, да все согласования получишь, дай Бог за полгода управиться бы.
На том и столковались. Ушел Шаробыкин, а у Амбарова и сон пропал. Размышляет о том, что была ли, есть ли польза от Выселок.
Кофе на кухне заварил. Сидит и мелкими глотками попивает:
А остальные пусть думают – или дальше жить, как трава; или же шевелиться начинать. Но с другой стороны – запусти такого «козла в огород», как Арсюха, на должность если еще, на любом даже самом нужном и полезном деле можно крест поставить.
Отставил чашку в сторону.
— А сколько таких «арсюх» сидит по всем присутственным местам и заморачивают все, дабы свою «нужность» и «кчемность» показать? Взять хотя бы наш Дуров – вся «Единая Россия» это Половины, а «Справедливая» их дальние родственники и друзья. Одной семье все «единство» и «справедливость» России в отдельно-взятом уезде принадлежат. Как захотят так эти параметры страны и вывернут лишь бы на потребу себе. Разве это порядок? Вот бы и в Дурове «систему Выселок» ввести. А после и повсей России. Дешевле и полезней для страны всю эту оголодь в «зоопарке» держать и пичкать всякими пособиями да с премиями, нежели доверить им хотя бы маленький пост….
Усмехнулся.
— А, может, и будет так?

В ближайшие выходные был юбилей Артемия Ивановича – 50 лет. Собрались все его друзья-товарищи и единомышленники по угнетаемому околочиновничьей придурью предпринимательству. Погуляли. Но сперва о деле часа три толковали. И зародился в Дуровском районе нашей области Зоюз Здравых Сил (СЗС).

На выборах 20….. года упомнутый Союз победил на выбор в местные органы власти в отдельно-взятом уезде….
02 июля 2007 года.