Рыбное племя

Рыбное племя.

Сюда! Где тихий кот лежал у печки, в сумерках потонули балки, скатерть, солоничка, треснувшая щёлкнула. И вот балки, скатерть – щёлкнули. Где дни из колодца комнат проходили и проносили мимо мёртвого таракана и гусеницу. И проносили бусинку, запавшую за кресло, коробку для шитья из других дней, другие дни. И я никак не могу вспомнить, где сидит бабушка. Рядом со мной деревянная бусинка, разрубленная ожила. И племя это чувствовало и знало. И не святое место, где дом мой уносил меня из снов. Кот громоздился над теменем моим, полусонной башкой тряся и на плечо мне глядя. Казалось, в детстве, что только звери меня выше были. И выше всех сидел кот бело-рыжий за плечом. И от его взгляда жилки проступали, а кожа на плече становилась тонкой. Его взгляд, осязаемей, чем всё, я чувствовала жилками, кожей на плече. А звери в открытых воротах, почти великаны, проходили. И тьма их громоздилась над зрачками, слюна стекала на гравий дорожек парка. Как на ходулях, и крылья сложив, они плыли почти заснув. Кот книги читал вместе со мной, прочитывая их быстрее. И взгляд его переворачивал буквы и читал их только перевёрнутыми. Кот и картинки любил рассматривать вместе со мной и умилялся, глядя в них, кувыркаясь летел к своим на галерее, которые уносили его. Или его взгляд вдруг находил вложенный лист. Зелёный робкий ромб, который и я помню. Неужели вот он – бумага уходит из рук моих. И исчезала сначала её шершавость, потом полностью вещественность истлевала, как перезрелый плод. И самым последним от меня уходил цвет. Исчезали бумажный вкус и запах. Ромб становился, как сон и как вода.
Я ищу его всю жизнь. Бумажный оригами, рыская по миру, разгребая залежи и груды вещей в домах. Но память переходит и в сон ко мне. Хотя вещей там больше, да и искать труднее. Или его кто-то ищет, а я просто наблюдаю, вдруг найдёт, счастливец. И ищущий тоже жалуется. Под предлогом прийти к кому-то в гости, я прихожу в новый дом и внимательно разглядываю – вдруг оригами отыщется именно здесь. Вот, что породил кот.
“Искать в доме ”, – молчит мне кот.
А скука разлеглась, как разлеглись предметы. И медленно переходят, лениво изо дня в день. И сознание торопило переходить предметы быстрее. Не хочется и помнить, но в память лезут тёплый помытый пол от жары и, что дерево имеет чужеродный мне рисуночек. А дом в жилках света, то поросла мечта. И мне уже не помниться, что всё было скучным, кроме мечты. И в тоньшь эту дней Богиню принесли. И балки дома впустили её и прислушивались. Теперь же рисунок – завиток древесный, который я ненавидела из-за боли в разодранной повторно коленке, мне в память влетает, как родной. Теряя все предметы, углы их и рисунки, громоздится кот.
И рядом со мной ходили звери, следами лап выстилая глину за воротами. А голова их в небе быстрый грубый шар летала. Мечта плетёт это вздох и тлеет, касаясь дома многими взглядами через меня. Мне сладкозвонкое вино всё повторяет. Заменит и те песни, и грани деревянные балок, что так послушны мне, но мечту и Богиню, оно не повторит. Не помнит и не знает, что, как паук, над домом моим осенью взлетели. Вот тёмные углы всему. И сумеречным пятнышком кот вытягивает лапки: Сюда! Помню!
Неотвязный день в глаза, сбивает.
Вино разъятость оригами свято соблюдёт. И тьму и масло льют в границы, что будут сожжены, когда-то. Что будут сожжены вместе со мной. И я ухожу за зрением вспять. Границы, из чего леплю бумажные ромбы и бутоны, но дно моей шутки не видно, мечты моей они не видят. И вместе с рыбным племенем своим я вместе гогочу. И мёртвый этот хохот сотрясает балки моего жилья. Свою мечту я знаю, но даже и она стареет. И наши старшие стареют. И старею вслед за ними. Они уже знают короткий разговор с оригами. А младшей быть, за пани-брата не разговаривать ни с кем. И всё из-за обряда. Обряд младшей сестры на свадьбе брата: её сжигают. Царь же проверяется огнём.
“То племя рыбное – твоё. И царь им ты,” – так говорила мне бабушка, за руку в сад выводя. И я, сандаль, забросив в бочку из дождевой воды, ждала, задумчивая, ковыряя краешком тоненькой трубочки, похожей на свирель и дистанционку, песок. И волны блестят, как корона мне и уходят. Где же ты теперь, наша бабушка? Ко мне не несут больше таракана и гусеницу оживить. И нет тебя, мне объяснить всё это по порядку.
“Царь же в детстве умеет оживлять, но всё, что он оживил, находится всегда рядом с ним, и, если царь совершает путешествия, оно должно сопутствовать”, – так говорила наша бабушка, мне шёпотом. А сад за окном пел.
Рыдаю, любя дом старый, и все вещи по углам его, что были на краю зрения. Прячут хоровод от меня. И за мельканьем шёлка я вижу: коза рвёт траву, то бегает, то тычется в шёлк разлетающийся, то блеет и уходит от меня.
И тает море. Тихое какое-то.

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.