…
НЕЗАБЫВАЕМЫЕ БУДНИ.

«Взмыл вертолёт, наш аэробус рабочий,
цепляясь за воздух крылом.
Ждет нас на Нарцете геологоточка
с прицелом на Нижний Девон.»
Очнулся я от холодной темноты, что растревожила и прогнала куда-то сон. Моторы дизелей на буровой мерно отбивали чечётку. Я быстро вскочил на ноги и щёлкнул выключателем. Лампочка не загоралась и за окном было темно. Видимо что-то случилось с электростанциями на буровой. Сон мгновенно улетучился и холод уже охватывал тело. Тревога нарастала с каждым мгновением. Не знаю, сколько времени проспал, но когда ложился, было около одиннадцати ночи. Мороз уже тогда приближался к сорока градусам.
Но почему нет света? Потому, на сколько в балке похолодало, было ясно, что свет пропал минут пятнадцать — двадцать назад, а, значит, что-то случилось плохое, причем с обеими электростанциями. Буквально через два, три часа все тепло, что поддерживается обогревателями в балках и паром в бараке и столовой, улетучится. И это, несмотря на нашу изобретательность, в утеплении по осени и во время бесконечной зимы. Я выбежал на улицу и окинул взглядом унылый темный поселок, буровую, котельную. Трубы котельной понемногу дымили. Значит, она работала сама на себя. В дизельном сарае буровой, по щелям в обшивке метался луч фонарика, а вышка с темным молчаливым упорством, как бы рвалась в небо, чтобы пронзить бесконечную вселенную и эту темноту. Подгоняемый невеселыми мыслями, я через несколько секунд был на буровой. Вся работающая вахта буровиков находилась в дизельном сарае, сгрудившись у маленького моторчика, которым дизелисты решили подзарядить севшие аккумуляторы. Старшего дизелиста /нашего механика Н. Гантарука/ на скважине не было. Прилетевшая смена не могла сказать что-нибудь вразумительное о его местонахождении там. Помню, впоследствии, по окончании месяца, я наставил в табеле Н. Гантаруку немало прогулов.В отместку мне, он собрал несколько собутыльников и написал письмо Л.И. Брежневу, где клеветнически утверждал о моем засилие в коллективе, как члена КПСС и даже, якобы, избиении мною одного из его партнеров по выпивке. Ответ пришел быстро. Но при вызове всех их, в том числе и меня, для разбирательства в экспедицию, «избитый» под суровым взглядом, главного инженера, пронизывающего насквозь, струсил и смазал ложь Гантарука, чистосердечным признанием. Примерно через год, когда я уже ушел из этой бригады, Н. Гантарук закончил свой жизненный путь в невменяемом состоянии, задавив сам себя трактором.
Но вернемся в нынешнюю действительность. Я отозвал бурильщика Володю Байкова — рослого, спокойного, видавшего уже всякое здесь на Севере и узнал у него, в каком положении находится бурильный инструмент в скважине. Узнал, оторвал ли он бурильные трубы от забоя с долотом, так как в это время шел процесс бурения на скважине. Если трубы прилипнут, то это — авария и тогда оторвать их от стенок почти невозможно… По словам первого дизелиста получилось, что час назад он заводил запасную станцию, прогрел ее и был уверен в ее исправности. На данный момент он посадил уже вторую группу аккумуляторов, т.е. и ту, что снял с первой застучавшей станции, но другую завести так и не смог. Зарядка аккумуляторов, обычно, производилась работающими станциями, но сейчас они обе были мертвы. Потому вся вахта старалась завести маленький моторчик, оставленный геофизиками, который мог «прикурить» и подзарядить аккумуляторы. Дизелисты и буровики крутили моторчик по очереди рукояткой, но он никак не хотел заводиться. Как тут мне было сдержаться, чтобы не разыгрались нервы, думая тогда, что здесь пахнет разгильдяйством.
«Не иначе» — думал я, что дизелисты не прогрели вторую станцию, хотя уверяли меня в обратном. Шел первый час ночи. Пришел бурильщик, отдыхающей смены Николай Никитин. Я объяснил ему случившиеся и, как старшего смены попросил, чтобы он предупредил поваров, о спасении продуктов. Да, конечно, удержаться от эмоций мне тогда было сложно. Поселок замерзал, в котельной вода была на исходе, и остановить ее в такие морозы — значит надолго отказаться от бурения, а может и совсем загубить скважину. Без котельной, без воды, подачу которой осуществляет электроэнергия, буровая существовать не может. Воду, что так нужна буровой и нам, подавал центробежный насос, что находился на расстоянии полутора километров, на озере в ледяной тундре. Так как без света тот насос тоже стоял, то вся длиннющая водяная линия, заполненная водой, если не принять срочные меры, вскоре могла замерзнуть. От нас рядом находилась река Нарцета со сказочным названием. Но крутой и глубокий спуск к реке не позволил нам в начале бурения установить там водяной насос. Да, Нарцета, Нарцета… На мгновенье промелькнуло приятное воспоминание, которое в ту ночь казалось так далеко, хотя до того времени на самом деле было лишь протянуть руку. Несколько дней назад от меня улетела жена, которая в течении трех дней не уходила с реки. Мороз тогда был в пределах двадцати градусов, и, пробурив лунку во льду ледорубом для ловли хариусов, вполне можно было согреться. Сначала мы с ней пошли на реку вдвоем, на нелюбимую для нее рыбалку. Помню, я пробурил несколько лунок во льду, и объяснив, что к чему, предложил ей одну из них, а сам себе выбрал другую, считая ее понадежней. Время на рыбалку у меня всегда ограничено и я думал тогда, чтобы получить хоть какой-то результат. Но вскоре бойцовский возглас жены подпортил мне джентльменское настроение. Она, как заправский рыбак, выудила из лунки серебристого, трепыхающегося хариуса грамм на девятьсот. Мне тогда не повезло, и я поймал лишь одного небольшого субъекта. Жена, зарядившись удачным началом, поймала пять штук крупных, хищных красавцев. За те три дня, что она пробыла у нас, я ни разу не видел ее скучающей в балке. Тогда жена поймала 14 рыбин, научилась классно бурить лунки и не бояться насадки червяка и безлюдной тундры. Жаль, что промелькнувшему светлому чувству в тот миг в голове было места мало. В унисон настроению, в памяти мгновенно всплыла и темная страница скважины №15 Макарихинской площади, где в сильные морозы замерзла буровая, когда там находился, малоизвестный нам, новый мастер Зубков Б.И. Геологическая точка тогда была загублена. После ту буровую отогревали всей экспедицией до весны но привести её в порядок буровики уже не смогли. Ее списали как загубленную. Экспедиция понесла большие убытки, из-за явной халатности бурового мастера и бригады. Наша скважина стоила еще дороже, ввиду того, что доставка грузов к нам шла только вертолетами. Зубков тогда был снят с работы, что пошло ему только на пользу…Через два месяца к нам в Ухтинское управление Коми был назначен новый начальник, вместо бывшего Забродоцкого, который пошел на повышение с отбытием в Москву. Наш новый верховный, прибывший из Сахалина, оказался земляком Зубкова. Там они раньше вместе работали.При встрече у нас в экспедиции, они быстро нашли общий язык и вскоре Зубков пошел на двойное повышение сразу. Его назначили начальником РИДС, то есть главным над всеми мастерами, на одном из участков экспедиции. Где вскоре и меня ждала, как мастера «продуктивная» нелегкая ноша от нашей обычной расхлябанности с новоиспеченным «Остапом Бендером»… «Век угодных длится, длится, красный свет делам. Над страною мрак клубится — наш российский срам.»
К сожалению, я тоже поплатился за скважину первую Лемвинскую, где в сорокасемиградусный мороз была некачественно зацементирована техническая колонна. На той скважине во время цементных работ из руководства я был не один, а вместе с главным инженером и начальником экспедиции. Особо ответственные решения по скважине принимали именно они. После принятия ими решения о начале заливки в лютый мороз в два часа ночи, я не находил себе места, не зная, как ему противиться , предвидя худший вариант развития событий. Я считал, что цементировать нужно только днем. Днем и мороз слабее, и люди с другим настроением и с иным обозрением. В то время нашей бригадой был выполнен уже пятилетний план государства за два с половиной года… При заливке, несмотря на мощный бас главного, перекрывающего, все работающие агрегаты, постепенно были заморожены все тампонажные линии.
Цемент с продавкой качали дольше всех нормативных сроков. В трубах поднялось, недопустимое давление из-за замерзания и схватывания цемента и мы, побежденные морозом, не смогли спасти бурильные трубы и техническую колонну, и поломали их. Скважина была загублена. В горячке я обозвал виновных преступниками, которых нужно отдать под суд. Но увы! Лишь я был снят с работы и переведен в бурильщики.
Год я работал на другой скважине, затем простудился и заболел. Месяц отлежал в больнице, а после был назначен сюда, на вторую Бергантымыльскую в качестве помощника бурового мастера. Но хватит воспоминаний…
Чтобы снять нервное напряжение и осмыслить происходящее, я вышел из дизельной. Заодно решил проверить, что делается в замерзающем поселке и котельной. Из старших по званию я здесь был один и потому, в основном от меня, зависело, что дальше произойдет на буровой. Мысли работали в предельном напряжении, отыскивая «соломинку для утопающих» в холодной полярной ночи. Кстати, ее всегда можно найти, если не пасть духом и сильно постараться. Я зашел в котельную поздоровался с Ксенией Ивановной и узнал, как у неё идут дела. Она пообещала мне продержаться до утра без подачи пара по точкам. Выйдя от нее с приподнятым настроением, я зарядился упорством и обрел уверенность, что буровая будет спасена. Нужно только мне, как всегда, самому засучить рукава и влезть в самое черновое дело с головой. Посередине нашего поселка горел костер и несколько человек, обогревались и даже перебрасывались шутками. Пришли два буровика, что я посылал к центробежному насосу на озеро. Воду с водяного насоса, полностью слить не удалось. Люди изрядно замерзли, их рукавицы превратились в несгибаемый панцирь. Хорошо, что лица были скрыты под подшлемниками и видны были лишь одни глаза, иначе бы обморожения не избежать.
«Ты и я здесь по собственной воле и для нас слова нет- «не могу». Я и помощник дизелиста стали проверять подвод дизтоплива к электростанции , что не завелась. Отсоединили шланг. Топливо сначала плюхнуло, а затем, уменьшаясь, стало течь тонюсенькой струйкой. Ясно, что под давлением оно нам создавало видимость нормального поступления. Выходит, дизелисты меня не обманули и топливо замерзло уже после прогрева станции. Да, во всем этом Гантарук бы разобрался и аккумуляторы не посадил. Замерзшую линию пришлось с риском отогревать факелом, а затем обмотать мешковиной. Теперь нужно было любыми путями завести моторчик геофизиков, который иногда схватывал, вводя нас в заблуждение. Я решил вывести всех из дизельного сарая, где было шумно. Вывести на улицу и выслушать там мнение каждого, кто может что- то подсказать, положительного в данной ситуации. Не помню, кто-то предложил заменить свечу на моторчике. Но где ее взять? На скважине только дизеля. Вспомнили, что на территории буровой стояла опломбированная геофизическая машина, у которой были свечи. Решение мной принято. Капот на моторе машины под напором лома щёлкнул и замок отлетел, как стеклянный. Достали свечу и сделали замену. И о чудо! Один оборот рукоятки, и моторчик — маленький идиот задымил и затарахтел на всю вселенную. Радости нашей не было предела! «Потому стал и полюс роднее и к луне потянулась рука и семья белых пятен скудеет, и течет нефтяная река». Какая она разная — эта радость, что бывает у человека. Один, как новый русский, сделал из «воздуха» деньги и рад до беспамятства, пока на свободе под покрывалом власти. Другой- в теплом ресторане швыряет нашими деньгами, которые мы здесь добываем потом и кровью. И он тоже рад, хоть по нашим понятиям, и глуп, как редька. Нам же «умным» дым и тарахтенье «лилипута» оказалось райским подарком, что дороже всего на свете. «Да, непросто идти на пределе, увлекать за собою вослед. Засыпать на ходу без постели, в сотый раз забывать про обед». Дизелист весь мокрый, хоть и было холодно, набрасывал провода на аккумулятор для подзарядки. Бензина в моторчике было мало и нужно было спешить. И вот пуск! Сделав пару оборотов, станция чихнула, но не завелась. Нервы наши были натянуты, как струна. Наконец снова включили стартер и станция залопотала, видимо, как и мы, истосковавшись по свету. Он вспыхнул, ослепив нам глаза, смоченные непрошенными слезами. Давно я уже не ощущал такой легкости и бодрости/они возникают от второго дыхания/,хотя длинная ночь подходила к концу. Не задерживаясь, во главе со мной, с ведерком солярки и факелом мы ринулись спасать центробежный насос на озеро. Костер в поселке еще горел, но яркий свет на столбах сделал его осиротелым, «Светом мысли гонят тьму поселки. Хмурится и тундра, и тайга. И глядят на нас лишь с удивленьем елки, что по пояс спрятались в снега». Не чувствуя холода, на подъеме, мы быстро добрались до водяного насоса и стали готовить его к пуску. Калорифер в будочке насоса уже делал своё доброе дело, но пальцы еще прилипали к болтам и гайкам. Наконец запустили центробежку. Давление поднялось до десяти и не падало. «Значит, линия где-то прихвачена морозом, а может, и по всей длине» — думал я. Я вышел из будки и окинул взглядом кусок водяной линии, что тянулся до сугроба снега. На столбе ярко горел свет. Посредине видимой линии был значительный изгиб и, видимо в нем, как я предположил, осталась вода и замерзла. Мы облили кусок трубы, обмотанной мешковиной, соляркой и подожгли. Солярка загоралась с трудом, но затем заполыхала вовсю. Ребята следили за горением, а я носился туда — сюда, наблюдая за давлением на манометре. И вот, почти как на капоте геофизической машины, щелчок и давление резко упало до единицы. Линия вздрогнула, как живая, но пропусков воды не было. Постепенно нарастая, давление поднялось до нужных атмосфер, что соответствовало обычному режиму работы водяного насоса. Вся длиннющая линия была не столько обмотана утеплителем, сколько засыпана снегом. Это спасло ее от замораживания в долгие и холодные ночные часы. Двое ребят остались обматывать линию, а я с дизелистом поспешил на буровую. В стороне буровой, то слева, то справа, принимая форму перистых облаков, соединенных между собой узкими и широкими перешейками, с довольно великими по высоте, с бледными и яркими розовыми вытянутостями- пылали, чарующие зарницы северного сияния. В центре сказочного действа стояла наша красавица — вышка, вся в огнях. Будто в темноте она дотянулась до неподвижных светлячков-звезд и нацепила их на себя в более ярком исполнении. Струны водяных линий, что тянулись к каждому объекту буровой, оказались исправными, и вода уже поступала в нужные точки. В шесть часов утра буровая продолжила углубление забоя, а в семь, как обычно, буровиков кормили завтраком, а я передавал сводку в экспедицию, в обычном режиме. Мороз тогда был, что не забывается в течении многих лет, более пятидесяти градусов. До сих пор помню, как после аврала, я весь перепачканный, оттирал грязными руками, обмороженные щеки. Они до самой весны не переносили холода. Скважина эта, к сожалению, вскоре будет загублена уже при открытых нефтяных и газовых пластах, что на глубинах 3600-3800 метров, тупоумными нуворишами, богатство которых лишь безграничная, никем не контролируемая власть.
На вертолете привезут мне нового начальника буровой. Прежний Белозеров И. С.- герой соц. труда, уйдет по болезни. Нового сгрузят , как дрова, невменяемым, а меня снова, не от мира сего /все в ногу — я не в ногу/, не принявшего аморальности, уведет другая дорога, с накатанного уже пути, к иному берегу. /Начальник буровой у нас назначался на сверхглубоких и очень ответственных скважинах/. Обычная рядовая, гибельная оказия случится со скважиной, когда я еще буду там, отстраненный от дел, буду сидеть на чемодане, не имеющий уже права принимать решения, ожидая вертолёт, для отбытия на не знакомую геологоточку. Но это уже другая история, которая вряд ли будет описана, так нет свободы слова. А демократия и порядок возможно и будут, но когда? Все фамилии здесь истинные, как и факты, что имеются в архивных документах, которые « в огне не горят, в воде не тонут». «Перевернуты морей страницы, где плескались дети силачей. И кипит ум, и сияют лица от забитых мастерски мечей». Апрель 2003г.
Прим. Автора. Девон –это геологический меловой разрез земли осадочных пород, где находится углеводородное сырье т.е. нефть и газ.