У истока

У истока
К поэтическому конкурсу на строку Франсуа Вийона
«От жажды умираю над ручьём…»
7 марта 2001 года, Дюссельдорф
Когда он сказал:
– Напомни: как выглядит Блуа? – я ничего не заподозрила и начала живописать, слегка кокетничая своей памятью, нарядный, весёлый город.
– Помнишь, – говорила я, – крепость-дворец, розово-оранжевого цвета, лестница вдоль наружной стены, покои, где скончалась Мария Медичи. Капелла Леонардо да Винчи…
– Да. Вспомнил, – ответил он лаконично и удалился.
На следующий день он спросил:
– В каком веке жил Франсуа Вийон?
– В пятнадцатом, – ответила я и присмотрелась: он явно был на сносях. Опыт подсказывал – спрашивать ни о чём не нужно: идея, как и ребёнок, не может бесконечно долго пребывать в стадии внутриутробного развития.
И роковая фраза, наконец, прозвучала, идея выплеснулась и начала обретать плоть. Теперь он часами сидел на телефоне. Текст варьировался незначительно:
– Александр, есть идея поэтического конкурса…
– Володя, хотел бы ты принять участие в поэтическом конкурсе?
И затем – Семён, Леонид, Эдик, Григорий и так далее… Вскоре был охвачен весь Дюссельдорф, и он переместился в соседние города. Жажда со скоростью лесного пожара охватывала всех, кто мог ещё держать в руках карандаш.
Первые ответные звонки начались уже на следующий день: один из поэтов сообщал, что у него уже готово стихотворение, и порывался его прочесть. Но тут я стояла, как скала:
– Нет, нет, говорила я, – только седьмого марта. Пусть это будет для меня неожиданностью. Не лишайте меня радости первого прикосновения…
Проявив удивительную для творческой личности гибкость, поэт уяснил ситуацию и перешёл на общие темы.
Другие поэты звонили по два-три раза, уточняя исходную фразу, так как не могли с одного раза донести её от телефона до того места, которое у них служило письменным столом.
С каждым днём шквал звонков нарастал. Коллеги по цеху обсуждали виды томления, способы умирания, продолжительность процесса и ширину ручья.
Теперь в большинстве произносимых в нашей квартире фраз в той или иной форме присутствовало понятие «жажда». Фразы типа:
– Жаждешь ли ты пропылесосить квартиру? – или – Жаждешь ли ты купить новые фильтры для воды? – оставались без ответа.
– Тогда я сделала, на мой взгляд, серьёзный заход:
– Послушай, – сказала я, – клиент наш, как говорят в деревне, «возрастной». Не боишься ли ты, что это странное сидение над ручьём приведёт к сильному обезвоживанию организма? Врачи утверждают, что это очень вредно.
Но он проигнорировал и этот мой демарш, и я поняла, что мы живём сейчас в совершенно разных сферах.
Среди непрерывных звонков прозвучал и голос сына:
– Почему до вас невозможно дозвониться? Вас не беспокоит, что внучка коснеет в невежестве?
– А вас? – неосторожно начала я, но тут же осеклась. – Понимаешь ли, мы, – по дурацкой привычке разделять ответственность, подставлять плечо (хотя разве плечо должна подставлять женщина?) попыталась объяснить я, – мы умираем от жажды…
– Что? – спросил сын, и в его голосе слышались раскаты грома.
Я решила посмотреть опасности в лицо:
– Мы устраиваем поэтический конкурс…
Сын помолчал, потом сжато посоветовал:
– Лечиться надо, – и повесил трубку.
Ох, как он был прав: лечиться нужно было уже давно и постоянно! Но разве могла наивная немецкая медицина помочь рядовому постсоветскому поэту, у которого были стойкие нарушения причинно-следственных и временных связей. Поэты прекрасно ориентировались в прошлом, легко перемещались в будущее, минуя транзитом реалии настоящего, бездумно оставляя их женщинам.
Доставленная всё же на наш провинциальный Парнасс внучка мигом просекла иррациональное безумие ключевой фразы и спросила, глядя на меня прагматичными глазами:
– Галя, объясни мне: как это можно умирать от жажды над ручьём?
«О, вот оно – оправдание!» – возликовала я в душе и начала нудить, что не нужно эти слова понимать буквально:
– Вот, посмотри: ты прочла одну книгу, другую, а тебе хочется знать всё больше и больше…
Ребёнок заскучал и пошёл к телевизору, где то ли кошмарные покемоны ели динозавров, то ли динозавры закусывали покемонами – но это уже не имело значения.
Тогда я решила прибегнуть к последнему, когда-то неопровержимому доводу. Поводя по возможности разнузданно остатками былого, я спросила с ренессансной откровенностью, но без ренессансной куртуазности:
– Сударь, не жаждете ли вы меня?
На что он, окинув рассеянным взглядом предлагаемое, ответил туманно и загадочно:
– Со временем…
Доводы были исчерпаны, я сдалась, оставалось только ждать. Возможно, придёт ещё и моё время, может, быть, восьмого марта.

0 Comments

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.