В здании вокзала так зябко, что стынут руки, и там мертвенный свет люминесцентных ламп и неприязненные взгляды скучающих стражей.
И табличка «Счастливого пути», вывешенная словно в укор засидевшимся гостям… -Пойдем мы отсюда, друг мой Александр
Туда, где за расквашенной осенней слякотью дорогой, зияет чуть припорошенный первым снегом пустырь, туда, где из остывающей глины,
торчит одиноким перстом, указующим в цвет плохого вермута раскрашенное вечернее небо — ржавый швеллер, туда, где свернувшись спящей собакой, лежит на мокром пригорке мокрый обод старого колеса. Нет у нас ничего, Александр, и словно ничего, никогда не было.
-Наливай, Александр, наливай, — не томи душу, мы и так достаточно ее истерзали, и она уже и не плачет, -съежилась озябшая и молчит..
Старый плафон конечно не фиал, но самое его прямое предназначение нести людям свет, и нечего ему, друг Александр, валяться среди нечистот. -Посмотри, Александр, как неблагодарны люди . –Посмотри! — А ведь раньше он освещал их бездарные будни и украшал скучные, однообразные праздники, и их умытые, накормленные дети неуклюже и трогательно танцевали под ним польку-бабочку.
-Мы омоем тебя и наполним чистым огнем, и ты снова станешь прозрачным, и грани твои заискрятся как горный хрусталь.
— Ты возьми огурчик, Александр, — он зелен и свеж.- Понюхай его, понюхай ,-в краях, где люди светлы и радостны так пахнет ветер.
-Присядь, мой одинокий друг, нет в усталых ногах правды, — вот на ящичек и присядь, а я разведу огонь, –плохо путникам быть без тепла.
-Не тревожься идущих сюда людей, — посмотри их одежды, они путники, как и мы.
— Сядьте возле огня и разделите с нами скромный наш ужин, — пригласил Устин Афанасьевич.
— Владимир и Даша,- представились путники.
— И если вы не возражаете, мы останемся с вами до утра
-Оставайтесь,- согласился Устин Афанасьевич. Александр же просто кивнул, — оставайтесь.
И стали они говорить о счастье, о чем еще говорят усталые путники у ночного огня?!
……………………………………………………………………………………….
-Расскажи нам, Александр, какой из дней твоей жизни запечатлел на челе твоем печать радости?
И слова его были вначале тяжелы, словно он не говорил, а бросал в темноту обледеневшие мерзлые доски, но вскоре алкоголь возымел свое действие, и речь его стала плавной и гладкой как скольжение легкой лодки по темному шелку тихого лесного озера.
-На меня в равной степени действуют и центростремительная и центробежная сила, потому я стою прямо
Хомо еректус – улыбнулся Владимир. -Да., ответил Александр несколько смутившись ,-.с этим у меня и теперь все в порядке.
-С этим собственно и связаны самые счастливые воспоминания. Вернее, не совсем с этим. – Слушайте.
Я, как и старик Иммануил, всю жизнь провел на родине, все 40 горьких безрадостных лет, так и не узнав, что такое счастье.
-А кто он, -Иммануил?
– Не знаю, просто услышал однажды по радио: «Иммануил всю жизнь провел на родине» — и как сосновая щепка вонзается в ладонь лесоруба, занозило это мое сердце.
-Я иногда даже думаю, про этого Иммануила, представляю, как он одряхлевший, одинокий, бродит среди деревьев по старому кладбищу и всегда мне становится его жалко, до боли в сердце жалко.
-Налей, Устин Афанасьевич. — Выпьем за печального Иммануила.
-Жалко, Устин Афанасьевич?
-Жалко, Александр!
-Ну, в общем, — продолжал Александр, стерев с губ своих расплескавшийся огонь- понял я, что нет счастья там, где дом мой, что обрыдло и гадко мне все здесь и потому я все чаще стал глазами своими елозить по старому, потертому глобусу.. И то, что я видел, удручало мой взор: в одном месте была совсем уж война, во другом предвоенная ситуация, а в третьем- холодно, а холод и счастье в моем понимании вещи совсем несовместные. Я все вращал глобус и пессимизм вновь и вновь вкрадывался в мою душу и завладел бы ей полностью, если бы не увидел я как от пустынной, сморщенной, как старушечье лицо Евразии, виноградной гроздью свисает над бушующим океаном, невесть как оказавшийся там Индостан. И это было как прозрение, как Божий глас.
Всю ночь я слышал сквозь сон протяжные звуки ситаров, и следующая ночь моя была полна их влекущими звуками
Через два дня, будучи, впрочем как всегда, абсолютно нетрезв, я легко и возмутительно- быстро продал квартиру, со всем ее небогатым содержимым и никого не предупредив, и даже не попрощавшись не с кем, поехал в эту самую Индию.
То есть, я не помню процедуры приобретения билета и первые полтора дня пути, потому как сознание мое вернулось уже к концу дня второго.
Я лежал на обитой синим, грязным дерматином, полке и смотрел сквозь пыльные, двойного стекла, окна вагона и думал: какая она- Индия? И все не давало мне покоя мысль: вот слон, он ростом с вагон или чуть ниже?
И все ехал и ехал, и выйдя на какой-то небольшой станции покурить, глядел на вагон и опять думал – неужели такой? И множил суточное потребления корма, которое по моему представлению составлял никак не менее 100 килограммов всякой зеленой массы,
сперва на месяц а потом на год. Получалось чересчур много. Из этого понял, как велика Индия. Это потрясло настолько, что я надолго остался в Барабинске….. -Ну, хорошо, не только это потрясло, — слушайте: -Железнодорожник стучит своим молоточком по буксам то появляясь, то пропадая в утреннем тумане. И все окружающее меня кажется лишь градиентами серого и мокрого. Вынырнувшая откуда-то из измороси незнакомая, чужая тетка трясла отвратительно- вяленой рыбой и совала ее, дурно пахнущую, под самый мой нос –Да ты смотри сам,- свежая, свежая. — .А какая речка у вас? – спросил я ее. –Стикс,- пошутила барабинская старуха и хрипло захохотав вернулась в туман. От ее смеха стало как-то совсем тревожно. Ситары в моей голове поперхнулись на половине ноты, словно невидимый, смуглый музыкант, не рассчитав силы, зараз оборвал все струны.
-Уважаемый Александр наверно путает,- Индия совсем в иной стороне от Барабинска. То есть ,я хотел сказать что отбыв с вокзала г. Иркутска в вышеуказанную Индию, в Барабинске очутиться никак нельзя, — сказал Владимир.
-Перестаньте, -перебил Устин Афанасьевич,- не нужно,- слушайте.
И стоял я на перроне, впервые так глубоко усомнившийся, раздавленный размерами Индии и дышал туманом , даже не заметив, одинокую женскую фигуру, проходящую мимо меня. А женщина, удалившись еще на пару шагов, словно в раздумье остановилась и повернув ко мне лицо свое чуть слышно спросила:
-Ваше отношение к книге Нилуса о скором пришествии антихриста? –Хорошее, — не задумываясь ответил я и взглянул в ее утомленные глаза.
Она печально улыбнулась и на ее некогда красивом, но уже увядающем лице я увидел отчаянье.
Потом мы брели вдоль перрона вдыхали туман и молчали. И я поймал себя на мысли, что мне до странности хорошо, хорошо вот так идти рядом с ней и молчать. Понимаете?!
А потом была ночь.
-А что душа моя, близится царствие антихриста на земле?- тихо спрашивал я ее между поцелуями — Близится, нечаянный друг мой, близится. Древний магнитофон выл страшными голосами, а демоны плясали на грязном подоконнике и корчили рожи.
-Ой, близится . Налили спирта. – Как,- горит еще душа? Горит! — так мы пожалуй сейчас ее пивом. Плеснули пива, заливая пенными струями
цветастые обои, которые в темноте казались хитросплетением лиан непроходимых индийских джунглей. Облитые теплым пивом
демоны, позорно отступали. И была ночь первая, с мрачным пространством маленькой квартиры. И рев разгневанных демонов — Будто волы орали, и топот их ног по узким половицам, -словно ослицы паслись подле них
И была ночь вторая,- безмолвия, с узкой дорожкой, будто прочерченной по полу светом луны. И была третья, — когда умножившиеся светлые дорожки пересекались сияющими крестами. И с каждой прожитой ночью светлых дорожек становилось все больше и больше
-И никто из живущих не тревожил вас?- спросила Даша
-Только один раз из тьмы внешней было нам беспокойство.
«Мир этому дому»- только и успел произнести стоявший в дверях улыбающийся очкарик в широком, подобном свисающей лопате, галстуке, протягивающий мне какой-то отвратительно- пестрый журнал: страшным ударом в челюсть я отправил его в глубокий нокаут.
После же всегда была тишина.
Александр замолчал, глядя на цветущие красными маками угли.
-А дальше? – Что было дальше?- снова спросила нетерпеливая Даша.
-И настало утро седьмого дня. На залитом солнцем вокзале она поцеловала меня на прощанье и улыбнулась. И увидел я, что отошел сатана от лица ее.
Устин Афанасьевич мокрой веткой поправил тлеющий костер.
-Извините, уважаемый Александр, но почему вы не остались там, с ней?
-А почему расстались Эрих и Мария Ремарк? Чтобы сохранить любовь, мой друг, чтобы сохранить любовь.
-Огонь в костре почти угас,- прервал вновь возникшую тишину Устин Афанасьевич,- Не будет ли это дерзостью, попросить вас, любезный Александр, пересесть на доску, что рядом со мной, а ящик, на коем вы сидите, мы сломаем, дабы поддержать угасающий огонь.
-Мой рассказ, покажется вам несколько странным, — сказал Владимир.
-Слушайте.
Еще в ранние свои годы я понял, что гуманитарные науки, заботливо вбиваемые в меня строгими моими учителями приведут к раннему разочарованию и томлению духа, и искусно минуя обучения вышеуказанным наукам, я посвятил себя всего одной лишь коммерции и на нее одну уповал. Копеечка к копеечке, фанатично набивал я ухмыляющихся глиняными пастями, крутобоких, свинок и вел строжайшую бухгалтерию. Родители, молча поощряли мои старания, но недоумевали и обижались, когда в дни их полного безденежья я отказывал им даже в малом кредите. Мой слабовольный, добрый отец угрожал физической расправой, а мать уходила в спальню и возвращалась с уже покрасневшими глазами. -Странный ребенок у нас растет, Егор, — говорила она отцу, — откуда это у него? И долго, задумчиво на меня глядела.
Время шло, я пожалуй не стану рассказывать о моих юношеских забавах, которые впрочем сводились к одному- накопительству.
А после у меня было все о чем мечтает недалекий человек: и влияние и большая квартира в центре, и черный, большой, как самоходная баржа автомобиль, три великолепных продовольственных магазина и красавица- жена.
Враги мне не докучали, потому, что не было вблизи меня отважившегося назваться моим врагом.
Но все изменил человек со смешной фамилией Лупа. Был он с виду немолод, в седеющих усах, неряшлив, эрудирован, всегда весел, показно- доброжелателен и носил короткую, не по размеру, рваную джинсовую куртку с железной, от сливного бачка взятой цепочкой, накрученной на единственную, уцелевшую пуговицу, потому как из-за чрезмерно выпирающего живота, пуговицу застегнуть он не мог, А цепочка давала ему те недостающие 10-12 сантиметров. Лупа просто вдевал ее в противоположную прорезь и завязывал. Я до сих пор теряюсь в догадках, откуда он пришел, кто привел его в дом мой, почему я не прогнал его? — ибо странно мне было видеть его среди своих гостей.
-Моя фамилия шведская, мой предок служил Карлу XII-му, — обычно начинал разговор Лупа.
Если бы вы попросили меня охарактеризовать Лупу одной лишь фразой, я бы пожалуй сказал:
«Он входил в любую дверь, и карманы его всегда были полны ключей…..»
День шел за днем и привык я к новому гостю и, что совершенно не свойственно мне, искренне к нему привязался.
Лупа же был естественен, как летний ветер:- ел семгу, читал стихи, пил «Мартель» и пел надтреснутым голосом о дружбе , верности и чистой любви. На меня это действовало странным, гипнотическим образом.
Дело в том, что с его появлением изменилось во мне что-то, треснуло.
И стало мне все чаще видеться, что я маленький, ничтожный, оставленный посреди бескрайнего пустыря, заросшего ковылем и иван-чаем,
а чуть поодаль проноситься с грохотом локомотив, и вагоны, вагоны, груженные черными полированными роялями и бешено вращающимися балеринами, и арфы блестят на солнце золотом лебединых шей, и там пение невидимых хоров, и смех, и это все мимо-мимо- мимо. А я стою и держат меня сухие стебли земной травы, сцепляются, обхватив щиколотки и до крови режут беззащитную плоть ,и силюсь я вздохнуть, но нет для меня воздуха и слезы по моему лицу льются ручьями- жизнь мимо пролетает: с грохотом, звуками оркестра,- настоящая, звенящая, большая.
И тысячи раз, захмелев, говорил я ему:
«Завидую я тебе, мой гость, ибо с камнями полевыми у тебя союз, и звери полевые в мире с тобою.»
И как легкий газ из прохудившегося дирижабля уходит с шипением, ушел покой из жизни, осознал я –бардак в голове, — силосная яма.
Потому что все дни мои — скорби, и мои труды — беспокойство; даже и ночью сердце мое не знает покоя. И это — суета!
И узрел я ,что пуста моя душа, как похоронный барабан, а состояние моего банковского счета велико весьма, но какой в том прок, если
то, что я принимал за путеводную звезду, были лишь бледные болотные огни, заведшие меня в трясину безысходности.
И оглянулся я на все дела мои, которые сделали руки мои, и на труд, которым трудился я, делая их: и вот, все — суета и томление духа, и нет от них пользы под солнцем!
А Лупа все пел и пел, о любви, о дружбе…..
Маялся я и впадал поочередно то в алкоголизм, то предавался неясным мечтаниям, пока однажды ночью, вернувшись в дом мой, не услышал случайно:
…. Шведская……………. Карлу XII.
— Да не боись ты, этот дурак все оформил на меня.
-А тело-то куда денем? -Куда денем тело-то?
И смех моей жены, и омерзительный шелест простыней.
Все происходящее потрясло меня своей простотой и ничтожностью. Я услышал внутри себя: «безумный, в эту ночь душу твою потребуют у тебя, а то, что ты заготовил, кому достанется?»
И было сердце мое, словно залито горчицей – все в обиде.
И отчаянно возжелал я отвезти гостя моего на тот далекий, заросший иван-чаем пустырь, и не колеблясь, и не мудрствуя застрелить.
Но услышал я слова будто сказавшего во мне: «Не ты судья»
И возненавидел я весь труд мой, которым трудился под солнцем, потому что должен оставить его человеку, который будет после меня.
И ночью сжег два своих магазина…на улице Багратиона и один на улице 1-й Советской
А наутро не вернулся домой, а пошел прямиком на вокзал, и сидя на привокзальной скамейке, терзал себя сомнениями, и скоблил себя черепицей, как прокаженный Иов.
И горевал я и лил слезы оттого, что за всю мою паскудную жизнь, я ничего так и не узнал про рябину под окном и всякий вечерний снегопад.
И никогда не любил никого и никого мне было не жаль, никого,- даже печального Иммануила.
И ушел я вдаль, как ушли вдаль Нансен и Амундсен,- туда , где небо начинается у самой земли.
И лишь там сошел на меня покой. И было это Счастьем.
Потому как Счастье человека в достижении гармонии, а гармония есть приведение в согласие внутреннего и внешнего.
Окончив повествование, Владимир решительно встал, взял ящик на котором сидел и разломав его аккуратно сложил дощечки в угасающий костер. Языки пламени облизнули их жадно, огонь разгорелся и снова согрел замерзающих путников.
Устин Афанасьевич улыбнулся, непонятно чему улыбнулся, — каким-то своим мыслям.
Дашин рассказ был сбивчив и короток.
-Я мечтала, чтобы герань на белых подоконниках и на кровати вышитые розовыми бутонами покрывала.
Чтоб фиалки на обоях и мягкий свет зеленой настольной лампы, и тихое тиканье часов, и спящая на коленях кошка.
Но жизнь, как заправский шулер всегда подсовывала совсем иное:
Все стены белые, как в больнице, и от них веет стерильностью и высокомерием. – Привыкайте Даша, это дизайн.
-Кто он? почему Евфграф, зачем Евфграф?
-Евфграф – плакала ночами я, -не могут так человека звать, кличка это собачья ,- погремуха,
«Даша, я очень надеюсь, что вы не станете возражать, если я поцелую вас». – Тьфу!
Я ему, как смогла, объяснила: я не тургеневская девушка, я девушка паршивая, да и не девушка вовсе, а совсем даже женщина, и мне его , эти
сальные любезности ни к чему. Даша замолчала и смотрела на огонь.
-А что было дальше?
-А потом была осень, и дожди, дожди. Я стояла у окна и смотрела на серую, обезлюдевшую улицу , на одинокий серый столб фонаря-осенью особенно невыносимо одиночество. Именно потому появился другой,-
тот, который все молчал и читал. А начитавшись писАл и писал. «Это все уведь-о-о -т нас в в-у-е-е-ечность, Даша. –Поним-у-а-аешь?» – в вечность.
Не пойду с тобой в такую вечность, сказала я,- сам туда иди, а я здесь останусь. Он ушел. -Пишущих легко прогнать, просто откажи им в вечности.
-Это все,- весь мой рассказ.
-А где же в вашем рассказе счастье, Даша?
— В моем рассказе счастья нет,- грустно ответила Даша, — счастье в ожидании хорошего.
Все ящики были давно сломаны и прогорели дотла, а путников, прижавшихся друг к другу забрал сон, только Устин Афанасьевич долго еще глядел на созвездия Ас, Кесиль и Хима и губы его шевелились беззвучно, словно он говорил с кем-то невидимым.
И одна, единственная искра, вылетев из умирающего костра, тихо поднялась в холодное ночное небо, и толи погасла там, толи осталась на нем маленькой мерцающей звездой.
февраль 2006 Стив Перегудов (с)