рабы швабры и тряпки

Рабы швабры и тряпки

Будучи салакой, – впрочем нет, килькой – в море журналистики, где-то уловила фразу, что хороший репортер не тот, кто колоритно изображает, а тот, кто тонко передает. Обрисовывать ситуацию ближе к тексту, – тексту жизни – главная и важнейшая задача газетчика, считала я. А фактура, с беспощадной прямотой честного адвоката, сама лезла в тетрадную клетку.
Женский голос по телефону торжественно объявил: «Открылась вакансия инженера уборочных машин в ресторане «Вельможа», выходить завтра в двадцать два ноль ноль. Стажироваться, сутки через двое в ночь. Выдержите – подпишем контракт. Будете получать три тысячи шестьсот в месяц».
Железную дверь, на задворках чьего-то праздника, открыл уже сонный охранник. Равнодушно махнул рукой в зево немецких укреплений, вновь возвращаясь к привычному ничего не деланию.
Высокие потолки не скрашивали гнетущего впечатления от серо-облезлых стен в черных плесневелых потеках. Запах промозглости усиливал потерянное одиночество. Звук где-то равномерно падающих на бетон капель подчеркивал мрачную безысходность. Эхо и то, с опаской глушило раскаты, тихо шурша старыми отголосками возле каменных стен. Казалось, вот-вот, из-за поворота вынырнет прошлое войны, дав очередь промеж лопаток.
Едва справляясь с жутью, добралась до маленькой каморки, оттуда доносился говор. там разговаривали. В сплющенном стенами помещение толкались, спеша переодеться, фигуры. Только вблизи, при тусклом свете запыленной лампы смутные образы превратились в женщин.
Словно воскресшие, молча шли мы закоулками, выбрасывая гул шагов в память былого, которое с неспешной мглистостью оближет наши косточки. Ужас минувшего, чавкнув, заколотился в горле истерикой. Пытаясь с нею совладать, икнула, сама испугавшись эха, вдруг решившего громогласно заметаться в подземелье.
Лестницу, к которой мы вышли после бесконечных поворотов, по всей видимости, оббивала нога какого-нибудь герра-ландскнехта, – до того были выщерблены ступени. Мы спускались. Мои спутницы превратились в коварных злодеек, замысливших жестокую расправу над невинностью. «Сатанисты», – торкнуло так оглушительно, что я на миг потеряла признаки жизни, машинально куда-то передвигаясь.
«Жизнь»! – толкнулось в виски, и я, как дар свыше, получила назад радость восприятия, узрев бледный свет в коридоре. Он ослепил. Я застыла на пороге подслеповато наблюдая аорту ресторана. Желудочками, предсердиями были многочисленные разделочные. Их следовало прочистить.
Очкастая женщина раздала тряпки¸ объяснив их предназначение:
– Не дай божа спутаешь, жирные пятна потом не хрена не ототрешь. Ах, да, – спохватилась, – меня Катей зовут, а та, – махнула вслед уходящей «хвостатой», Наташка. Я здесь три месяца работаю, а она так, временная. Мало кто ту выдерживает.
Яркий свет предложил мне возможность отлично разглядеть говорившую. Тонкие, почти аристократические черты: высокий лоб, изящный нос и отлично очерченные губы. Не уборщица, а лицо,- если разгладить, – с глянцевой обложки.
– Местом я довольна. Стараюсь за него держаться. Полгода назад пахала в супермаркете. Крах! По двенадцать часов не разгибая спины! Представляешь!? С пятнадцатиминутным перерывом. За поломоечными машинами едва успеваешь разводы убирать. Хуже, если впопыхах товар с полки сшибешь – вычитают. На нас вешали все недостачи. От зарплаты потом ни хрена не оставалось. У меня двое детей погодков. Семь и восемь.
– А муж? – Оттирая загвазданный жиром стол, поинтересовалась я.
– Алкоголик и наркоман. Был. Сдох. В прошлом году нашли в теплотрассе. Ублюдок. Ладно, помер, так… Но знаешь, ничего…, никогда…, только плохое… скотина!- Надрывно выкрикнула, словно душа взорвалась и погасла, точно уставшая от бестолковых эволюций звезда.
Мы замолчали, усердно наводя порядок в чьем-то фрагменте жизни, при том, что в своей был полный кавардак. Не относясь к педантам опрятности, я редко наводила чистоту в доме. Чтобы совсем не загадиться, раз в неделю брезгливо вазюкала кое-где тряпкой. После чего встревоженная пыль и ее стародавние образования долго витали в воздухе. Творческие люди из другого теста, с руками заточенными под перо, а не под швабру. Она – нервная почесуха, она – зуд отвращения.
Этот монотонный и тупой труд, где не было иного движения, кроме размеренных взмахов ветошью, начинал тяготить. Не знала я, что мыть нам семь производственных помещений, два коридора, пять зал и четыре туалета.
– Коля запаздывает, – заговорила Катя, – к утру не успеет. Он котлы моет, сковородки, там сила нужна. Весят они, каждая по семьдесят-восемьдесят килограмм. А он военный, подрабатывает.
Уборщица говорила о мужчине преувеличенно равнодушно. Так бывает, когда хочешь скрыть от посторонних симпатию. Или более чем…
– Сейчас потеха начнется! – Завопила, Наташка врываясь в комнату. – Колька пришел.
Она, кроме пышного хвостика имела маленькие, глубоко посаженные глаза с длинными ресницами, нос уткой и расстроенные уголки губ.
– Что такое? – Встрепенулась я.
– Бомжатам объедки понесет. В прошлый раз все передрались за надкусанный гамбургер. Вон караулят. – Кивнула на окно.
Там, вжавшись носами в стекло, кто заискивающе, кто агрессивно, а кто с тупой безысходностью смотрели и скалились рожи. Мне показалось, что вот сейчас стекло не выдержит голодного детского напора. Раздирая и круша на своем пути, волчья стая хлынет в помещение. Как от раскаленного палец, я отдернула взгляд. Но одна изуродованная побоями маска с круглыми глазами, глядящими с молитвенной покорностью, ощеренный в подобострастной улыбке рот, – жестко въелись в память, даже спустя восемь лет, образ несчастного ребенка немым призраком тревожил совесть.
Катя упорхнула, наказав Наташке доделать за себя незаконченное. Та лениво принялась за дело. Работа работой, а о своей работе забывать нельзя:
– Ты здесь постоянно? – Поинтересовалась я.
– Не-а. Учусь на секретаря-референта. Жрачка вкусная и красоту люблю. Залы блеск! В «Вельможе» так себе. А «Царский», это да! Для элиты высшего сорта. Посидишь на диванчике – человеком себя чувствуешь. Знаешь, сколько там чай стоит? Двести рублей! Катька там лягушачьи лапки ела и лобстеров. А я не успела, – горестно вздохнула, – управляющий сменился.
Вошла преображенная Катя. Она сияла, искрилась. Но строгость тона, осталась прежней:
-Анфиса, тебе два коридора, а мы с Наташкой пойдем залы мыть.
После уборки позвоночник саднил, с иступленной ненавистью проклиная хозяйку.
Время полуночной трапезы. Горе-поломойка, взглянув на роскошное обилие стола, приободрилась. Захотелось жить. Мелкие тельца креветок, жареная семга, отбивные в соусе, с десяток салатов, различные блины, десерты и соки – все взывало к немедленному поглощению. Вкуснятину, не раскупленную посетителями, скармливали рабам швабры и тряпки.
Ели молча, не жадно. Отдыхали, наслаждались. Глядя на размеренно жующих, и я неспешно заработала челюстями.
В отяжелевший, словно с похмелья мозг втекла, как капля меда благодушная мысль: задержаться здесь на пару месяцев.
Туалеты облегчают, но на сей раз, не мою реальность. Едва справляясь с отвращением, уничтожала я женские продукты жизнедеятельности. После еды самое то – мыть туалеты. Эксперимент через шесть часов закончится. А раз уж начала, нужно закончить. Быстро сдаются заскорузлые неудачники, трусы не верящие в свои силы. Да и охранник не выпустит. Помнишь, ты где-то прочитала, что организм это всего лишь придаток души? А душа бесплотна, ее не может тошнить. – Заговаривала я сбя.
Мужской клозет меньше: три кабинки, шесть писсуаров. Вонь в туалете такая, что впору использовать его под камеру пыток. Возле каждого «толчка» лужи мочи, как будто посетители страдали редкой формой косоглазия.
Даже поссать толком не умеют, чтоб аккуратно и точно. – В сердцах процедила.
Втянув в себя побольше воздуха, я резво изводила грязь, не скупясь на химию. Омерзительный запах исчез, зато носом хлынула кровь.
Здесь и подохну. Зачем было искать приключение…?, – отстраненно размышляла, смывая юшку водой из-под крана.
Безразличная, тупая покорность навалилась как-то вдруг, безропотным уборочным прибором я отправилась мыть полы в большом зале. Столы, так приказала Катя, нужно отодвигать от стены, чтобы там хорошенько вымыть. Они из цельного дерева. Их много.
Вот она: (наблюдала я со стороны картину) хрупкая девушка двигает тяжести. Вот он: здоровяк охранник. В кресле, потягивает коктейль с ослиным выражением наблюдая за уборщицей. Злая обида резанула по сердцу. Нет, не конкретно на этого ленивого борова, хотя он тоже из той категории жлобов, протирающих с комфортом штаны в уютном, тихом местечке за приличные бабки, еще и сидящие на шее у какой-нибудь легковерной дамочки, когда такие как Катька вынуждены пахать на двух работах изо всех сил стараясь поддержать детей. Мужиков с покалеченной эгоизмом памятью, забывающих, что женщина всего лишь слабая женщина, становится все больше и больше.
Заканчиваю раньше. Катька домывает зал наверху. Наташка пылесосит детскую комнату. Разговаривать нет сил, даже спать не хочется. Сажусь за столик у окна, бездумно наблюдая, как за стеклом утверждается день.
Пять часов утра.
– Полчаса отдыха и моем в «Царсоком»,- объявляет Катя,- тут хорошо тем, что сама выбираю темп работы. Утром менеджер проверяет. Заметит, где-то пятнышко – минус проценты. При дневном свете все «косяки» заметны. Чтобы получить три шестьсот, надо набрать девяносто-сто баллов. У меня выходит.
Удел рабов – подвалы. Там и проходит отдых уборщиков. Меня уже не коробит разница в уровнях. Пью чай из чьей-то железной кружки.
«Вельможа» и «Царский» граничат. Из первого батраки попадают в мир умопомрачительной элитарности. Здесь, не гнушаются вкушением земной пищи те, чья жизнь проходит в другом мире: денег, лжи, власти, предательства, лицемерия и роскоши.
– Менты танцовщиц заказали. Лобки у них, только перья прикрывали. Защитнички так распоясались, с дрыгалок перья в раз поздирали. Такое началось…! Жегловы да Шараповы, бл… А одна фифа так нажралась, что наблевала на диванн. Стоит он, я слыхала, двадцать тысяч баксов. Очухалась, швырнула пачку долларов: «На ремонт».
Убранство. И писать страшно. Даже самое изощренное воображение не могло нарисовать более извращенной картины помпезного великолепия. Снимаем обувь. По коврам ходить, да что там, над ними летать страшно: ворс пальца в три толщиной, мягкий, точно лебединый пух. Не ковры, а звук мандолины, по крайне мере, что-то арабское в них есть.
Меню. «Ого, обжираются! – Завопила про себя, пораженная обилием неизвестных блюд. До такого уровня гурманства 99% людей не подняться. Утонченный пищевой разврат.
Отхожее место. «Клозеты, аж умываться из унитаза можно. – Присвистнула я, рассматривая место сброса представительских фекалий. – Все же какой-то барин изволил промахнуться.
В закоулках «Царского» Катерина ориентируется, точно диггер в канализации.
– Анфиса! – Орет она, внезапно появляясь ниоткуда.– Вымой полы в курилке и коридоре. Взбодренная окриком, я активно шурую тряпкой, мне хочется избавить мир от скверны. Потом, домыв последний клочок, смачно плюю на ковер.

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.