Лукреций Кар. Метод свободы.

1. Миф и его смысл.

Скажу о маяте людей.
Они как дети были несмышленые.
Я мысль вложил в них и сознанья острый дар.
Об этом вспомнил, людям не в укор, не в стыд, но чтоб подарков силу оценить моих.
… Звезд восходы показал я им и скрытые закаты.
Изобрел для них науку чисел, из наук важнейшую.
Сложенью букв я научил их…
Я первый твари буйные в ярмо запряг, поработив сохе и вьюкам.
Тяжести сложил я с плеч людских невыносимые.
(Эсхил. “Прикованный Прометей”, V век до н.э.).

Это – не просто красивый миф о происхождении наук и ремесел, а жесткая этическая и философская концепция, суть которой состоит в том, что все возможности человека даются исключительно мыслью и знанием. Само имя Прометей означает “мыслящий прежде” или “предвидящий”. Как и положено титану (а не богу – олимпийцу), Прометей представляется не правителем, а некой стихийной силой особого рода – силой мысли, или предвиденья, свойственной разумным существам (людям). Можно сказать, что эта стихийная сила создала людей, выведя их из исходного животного состояния.
Сила мысли – это сила прогрессивных изменений, она по своей природе противостоит консервативным “божественным установлениям”, содержащимся в теистических верованиях. Отсюда – мифологический мотив противостояния Прометея и иерархии богов-олимпийцев, возглавляемых Зевсом. Сила мысли и предвидения, может побеждать грубую силу богов-олимпийцев, изымая у них атрибуты их могущества.
В поэме Лукреция, о которой и пойдет речь в данной статье, этот миф также отражается, но несколько иначе. Персонажем, олицетворяющим мысль, выбран Эллин – внук Прометея и легендарный основатель средиземноморской (эллинистической) цивилизации.

В те времена, как у всех на глазах безобразно влачилась
Жизнь людей на земле под религии тягостным гнетом,
С областей неба главу являвшей, взирая оттуда
Ликом ужасным своим на смертных, поверженных долу,
Эллин впервые один осмелился смертные взоры
Против нее обратить и отважился выступить против.
(Тит Лукреций Кар “О природе вещей”).

Такой выбор не случаен – Лукреций с самого начала исключает любые объяснения окружающего мира, апеллирующие к сверхъестественному (будь то боги или титаны).

За основание тут мы берем положенье такое:
Из ничего не творится ничто по божественной воле.
(Тит Лукреций Кар “О природе вещей”).

Следовательно, носителем мысли и знания в поэме может выступать только человек ,пусть даже и “человек-легенда”, каким был Эллин для просвещенного римлянина I в. до н.э.
Впрочем, по единодушному мнению комментаторов, под Эллином в данном случае подразумевается Эпикур, живший на рубеже III – IV веков до н.э., который стал человеком-легендой еще при жизни и которого Лукреций не без оснований считал основателем единственной по-настоящему рациональной философской школы. Этому удивительному человеку мы бесспорно обязаны посвятить несколько глав.

2. Жизнь и творчество Эпикура

Как пишет об Эпикуре Диоген Лаэртский “Все предметы он называл своими именами, что грамматик Аристофан считает предосудительной особенностью его слога. Ясность у него была такова, что и в сочинении своем “О риторике” он не считает нужным требовать ничего, кроме ясности. А философией начал он заниматься в 12 лет и школу завел в 32 года…”
В книге “Главные мысли” Эпикур дает блестящее обоснование эмпирического рационализма: “Если ты оспариваешь все ощущения до единого, тебе не на что будет сослаться даже когда ты судишь, что такие-то из них ложны. Если ты попросту отбрасываешь какое-нибудь ощущение, не делая различия между мнением, еще ожидающим подтверждения, и тем, что уже дано тебе ощущением, претерпеванием и всяким образным броском мысли, то этим праздным мнением ты приведешь в беспорядок и все остальные чувства, так что останешься без всякого критерия. Если же ты, напротив, станешь без разбору утверждать и то, что еще ожидает подтверждения, и то, что не ожидает его, то и тут не избежишь ошибки, потому что так и останешься в сомнении при всяком суждении о том, что правильно и что неправильно”.
Такое стремление к рациональности, основательности и ясности мысли (свойственное всей его школе и, в частности, Лукрецию) не могло не вызвать возмущения у тех философов, которые скрывали свое плохое понимание предмета под кучами высокопарных слов и бессмысленных “таинств”, специально выдуманных для этой цели. Подобное мы видим и в наше время – в среде снобов от науки ,а еще больше – в среде “гуманитарных философов” теистического толка и прочего сброда, паразитирующего на обществе, маскируясь под “ученых”.
Диоген пунктуально перечисляет все гадости, которые были написаны такими людьми об Эпикуре: “Эпиктет обзывает его развратником и бранит последними словами. Тимократ, брат Метродора, сам учившийся у Эпикура, но потом покинувший его, говорит в книге под заглавием “Развлечения”, будто Эпикура дважды в день рвало с перекорму и будто сам он еле-еле сумел уклониться от ночной Эпикуровой философии и от посвящения во все его таинства; еще он говорит, что в рассуждениях Эпикур был весьма невежествен, а в жизни – еще того более…”
Далее Диоген дает всей этой своре короткую и четкую отповедь: “Но все, кто такое пишут, – не иначе как рехнулись. Муж этот имеет достаточно свидетелей своего несравненного ко всем благорасположения: и отечество, почтившее его медными статуями, и такое множество друзей, что число их не измерить и целыми городами, и все ученики, прикованные к его учению словно песнями Сирен, и преемственность его продолжателей, вечно поддерживаемая в непрерывной смене учеников, между тем как едва ли не все остальные школы уже угасли, и благодарность его к родителям, и благодетельность к братьям, и кротость к рабам, и вся вообще его человечность к кому бы то ни было. Благочестие его перед богами и любовь его к отечеству несказанны. Скромность его доходила до такой крайности, что он даже не касался государственных дел. И хотя времена его для Эллады были очень тяжелыми, он прожил в ней всю жизнь, только два-три раза съездив в Ионию навестить друзей. Друзья сами съезжались к нему отовсюду и жили при нем в его саду (как пишет и Аполлодор); сад этот был куплен за 80 мин. И жизнь эта была скромной и неприхотливой, как заявляет Диокл в III книге “Обзора”; “кружки некрепкого вина было им вполне довольно, обычно же они пили воду”. При этом Эпикур не считал, что добром нужно владеть сообща, по Пифагорову слову, что у друзей все общее, – это означало бы недоверие, а кто не доверяет, тот не друг. Он и сам пишет в письмах, что ему довольно воды и простого хлеба; “пришли мне горшочек сыра, – пишет он, – чтобы можно было пороскошествовать, когда захочется”. Вот каков был человек, учивший, что предельная цель есть наслаждение!”.
Эпикур прожил 72 года и работал буквально до последнего дня жизни. Он написал более 300 книг, из которых упоминаются, в частности: 37 книг “О природе”, далее “Об атомах и пустоте”, “О любви”, “Сомнения”, “О предпочтении и избегании”, “О конечной цели”, “О богах”, 4 книги “Об образе жизни”, затем “О зрении”, “Об углах в атомах”, “Об осязании”, “О судьбе”, “О представлениях”, “О музыке”, “О справедливости и других добродетелях”, “Мнения о болезнях”, “О царской власти” и др. Как свидетельствует Диоген: “В них нет ни единой выписки со стороны, а всюду голос самого Эпикура”.
Ни одна из этих книг до нас не дошла: они, наряду с многими произведениями античности, были уничтожены христианскими изуверами – фанатиками в IV и последующих веках. Та же судьба постигла и книги его учеников. В результате из собственных текстов Эпикура до нас дошли только три письма (Геродоту, Пифоклу и Менекею), а также короткий трактат “Главные мысли” – эти работы сохранились лишь благодаря исключительной научной добросовестности и педантичности все того же Диогена Лаэртского.

3. Так говорил Эпикур.

Эпикуру принадлежит замечательно-четкая формулировка научного стиля обсуждения проблем: “Следует понять, – пишет он Геродоту, – то, что стоит за словами, чтобы можно было свести к ним для обсуждения все наши мнения, разыскания, недоумения, чтобы в бесконечных объяснениях не оставались они необсужденными, а слова не были пустыми”.
Придерживаясь этого принципа, он приходит к универсальному закону сохранения: “ничто не возникает из несуществующего, иначе все возникало бы из всего, не нуждаясь ни в каких семенах, и если бы исчезающее разрушалось в несуществующее, все давно бы уже погибло, ибо то, что получается от разрушения, не существовало бы”.
Являясь приверженцем атомистической теории (предложенной ранее Левкиппом и Демокритом), Эпикур строит поразительные догадки о свойствах микрочастиц: “Атомы тел, неделимые и сплошные, из которых составляется и в которые разлагается все сложное, необъятно разнообразны по виду… Движутся атомы непрерывно и вечно одни – поодаль друг от друга, а другие – колеблясь на месте, если они случайно сцепятся или будут охвачены сцепленными атомами… атомы не имеют никаких иных свойств, кроме вида, величины и веса; что до цвета, то он меняется в зависимости от положения атомов…” Напомню: связь цвета с молекулярной структурой и кинетика атомов в веществе открыты лишь в XX веке.
Помимо предположений об атомах, он строит предположение об испускаемых физическими телами световых и звуковых волнах: “существуют оттиски, подобовидные плотным телам, но гораздо более тонкие, чем видимые предметы. В самом деле, вполне могут возникнуть в окрестном воздухе и такие отслоения, и такие средства для образования полых и тонких поверхностей, и такие истечения, которые сохраняют без изменения положение и движение твердых тел. Эти оттиски называем мы “видностями”. Что видности бывают наитончайшими, этому не противоречат никакие наблюдения. Потому и скорость их наивеличайшая, что каждая находит в беспредельности проход по себе и не встречает никаких или почти никаких препятствий, тогда как бесконечное большинство атомов тотчас сталкивается с каким-нибудь препятствием”.
Не менее поразительны и его догадки о строении психики (в тексте psyche переводится как “душа”, что не совсем аутентично). Итак, читаем “Душа есть тело из тонких частиц, рассеянное по всему нашему составу… следует полагать, что именно душа является главной причиною ощущений; но она бы их не имела, не будь она замкнута в остальном составе нашего тела. Пока душа содержится в теле, она не теряет чувствительности даже при потере какого-либо члена: с разрушением ее покрова, полным или частичным, погибают и частицы души, но, пока от нее что-то остается, оно будет иметь ощущения… когда разрушается весь наш состав, то душа рассеивается и не имеет более ни прежних сил, ни движений, а равным образом и ощущений. Те, кто утверждает, что душа бестелесна, говорят вздор: будь она такова, она не могла бы ни действовать, ни испытывать действие, между тем как мы ясно видим, что оба эти свойства присущи душе”. Иначе говоря, Эпикур путем простых наблюдений, делал вывод о необходимом наличии нервной системы, определяющей психическую деятельность.
Особого обсуждения заслуживают космологические представления Эпикура: “какова Вселенная теперь, такова она вечно была и вечно будет, потому что изменяться ей не во что, – ибо, кроме Вселенной, нет ничего, что могло бы войти в нее, внеся изменение. Далее, миры бесчисленны, и некоторые схожи с нашим, а некоторые несхожи. В самом деле, так как атомы бесчисленны, они разносятся очень и очень далеко, ибо такие атомы, из которых мир возникает или от которых творится, не расходуются полностью ни на один мир, ни на ограниченное число их, схожих ли с нашим или несхожих. Стало быть, ничто не препятствует бесчисленности миров”. Поясняя свое мнение, он пишет Геродоту: “Следует полагать, что миры и вообще всякое ограниченное сложное тело того же рода, что и предметы, которые мы наблюдаем сплошь и рядом, – все произошли из бесконечности, выделяясь из отдельных сгустков, больших и малых; и все они разлагаются вновь от тех или иных причин, одни быстрее, другие медленнее”.
Эта космологическая идея развивается в письме Пифоклу: “Мир есть область неба, заключающая в себе светила, землю и все небесные явления; если он разрушится, все придет в смешение. Он отделен от бесконечности и заканчивается границей, которая может быть как плотной, так и редкой, как вращающейся, так и неподвижной, как круглой, так и треугольной или каких угодно очертаний; все это одинаково приемлемо, потому что одинаково не противоречит ничему в этом мире, граница которого для нас недоступна. Нетрудно понять, что таких миров может быть бесконечное количество и что такой мир может возникнуть как внутри другого мира, так и в междумирии (так мы называем промежуток между мирами), в месте, где пустоты много, но не “в большом пространстве, совершенно пустом”, как утверждают некоторые. Возникновение совершается тогда, когда необходимые для этого семена истекают из какого-либо мира, или междумирия, или нескольких миров, постепенно прибывая, расчленяясь, размещаясь при случае и орошаясь из нужных для этого источников, пока не наступит такая законченность и устойчивость, что заложенное основание не сможет уже более ничего принимать. Солнце, луна и остальные светила не возникли сами по себе и не вошли в состав мира лишь впоследствии, – нет, они стали образовываться и разрастаться одновременно с ним, посредством приращений и вихрей более легких пород, схожих с ветром, с огнем или и с тем и другим; именно это подсказывается нашими ощущениями”.
Как Эпикур вывел из ощущений вполне современные для нас представления о космогенезе и устойчивости звездных систем, для меня лично остается загадкой, хотя свой метод он не скрывает. В том же письме Пифоклу Эпикур разъясняет принцип альтернативности гипотез: “увлекшись одним каким-нибудь объяснением, не отвергнуть праздно все остальные, как бывает, когда не задумаешься, что для человека познаваемо и что нет, и оттого устремишься изучать недоступное. И никакое небесное явление не ускользнет от объяснения, если помнить, что таких объяснений много, и если рассматривать только те предположения и причины, которые вяжутся с этими явлениями, а которые не вяжутся – те оставлять без внимания, не придавать им мнимой важности и не сползать там и тут к попыткам единообразного объяснения. Ни для каких небесных явлений не должно отходить от этого пути исследования”.
Комментарий Диогена: “В XII книге “О природе” Эпикур добавляет, что солнце затмевается от тени луны, а луна – от тени земли или, может быть, от ее отдаления”…
Можно уверенно говорить о том, что принципиальный отказ от формулировки “единственной истины” в условиях, когда исчерпаны еще не все альтернативные объяснения, и приводил эпикурейцев к потрясающим открытиям, опередившим их время более, чем на 2000 лет.

5. Этика и право Эпикура

“Среди желаний наших, – пишет он Менекею, – следует одни считать естественными, другие – праздными; а среди естественных одни – необходимыми, другие – только естественными; а среди необходимых одни – необходимыми для счастья, другие – для спокойствия тела, третьи – просто для жизни. Если при таком рассмотрении не допускать ошибок, то всякое предпочтение и всякое избегание приведет к телесному здоровью и душевной безмятежности”.
Комментарий Диогена: В доказательство, что конечная цель есть наслаждение, он указывал, что все живые существа с самого рождения радуются наслаждению и уклоняются от страдания, делая это естественно и без участия разума.
В “Главных мыслях” Эпикур поясняет: никакое наслаждение само по себе не есть зло; но средства достижения иных наслаждений доставляют куда больше хлопот, чем наслаждений.
От этики он переходит к основаниям права: “Естественное право есть договор о пользе, цель которого не причинять и не терпеть вреда. Справедливость не существует сама по себе; это договор о том, чтобы не причинять и не терпеть вреда, заключенный при общении людей и всегда применительно к тем местам, где он заключается. В целом справедливость для всех одна и та же, поскольку она есть польза во взаимном общении людей; но в применении к особенностям места и обстоятельств, справедливость не бывает для всех одна и та же.
Из тех действий, которые закон признает справедливыми, действительно справедливо только то, польза чего подтверждается нуждами человеческого общения, будет ли оно одинаково для всех или нет. А если кто издаст закон, от которого не окажется пользы в человеческом общении, такой закон по природе уже будет несправедлив… Где без всякой перемены обстоятельств оказывается, что законы, считающиеся справедливыми, влекут следствия, не соответствующие нашему предвосхищению о справедливости, там они и не были справедливы. Где с переменой обстоятельств ранее установленная справедливость оказывается бесполезной, там она была справедлива, пока приносила пользу в общении сограждан, а потом перестала быть справедливой, перестав приносить пользу”.
Честное слово, эти слова достойны того, чтобы начинать с них любой современный юридический курс. Наша цивилизация пришла примерно к такому же пониманию права лишь после тысячелетия бессмысленных войн вокруг мистической “абсолютной справедливости”.
А вот эти слова Эпикура нашей цивилизации, похоже, еще предстоит осмыслить:
“По отношению к тем животным, которые не могут заключать договоры, чтобы не причинять и не терпеть вреда, нет ни справедливости, ни несправедливости, – точно так же, как и по отношению к тем народам, которые не могут или не хотят заключать договоры, чтобы не причинять и не терпеть вреда”.
Говоря современным языком: если члены какого-то сообщества не способны к компромиссам и признанию прав других – то и за ним не должны признаваться никакие права. К ним следует относиться, как к животным, несмотря на их биологическую принадлежность к человеческому роду. Такая поправка к декларации о правах человека 1948 г. сильно упростила бы проблему ликвидации религиозного фундаментализма и идеологического экстремизма

6. Методические открытия Лукреция.

Вопреки часто встречающемуся мнению, Лукреций не просто систематизировал учение Эпикура, переведя его труды на латынь и изложив в 6 книгах. Он также существенно развил это учение, усилив рядом положений из философии Эмпедокла (V в. до н.э.), в т.ч. – о свойствах органов чувств, о круговороте материи и об универсальности естественной эволюции.
Фактически, Лукреций соединил гипотезу Эпикура об излучении и истечении из физических тел с устройством органов чувств. Далее он вплотную подошел к теории восприятия. Он рассмотрел отдельно процесс получения первичной информации от наблюдаемых объектов и процесс ее интерпретации сознанием. До этого было возможно рассматривать лишь вопрос о том, что более заслуживает доверия – наши чувства или наши умозрительные рассуждения. С появлением работы Лукреция мы уже имеем дело со сложным процессом восприятия и анализа образов. Органы чувств по Лукрецию не могут обманывать – они показывают нам реальную картину того, на что направлены. Другое дело – правильно ли мы интерпретируем полученные от них данные (в порядке иллюстрации, он обсуждает ряд часто встречающихся оптических иллюзий). Это уже научный подход в самом современном смысле слова.
Именно Лукреций ввел в физическую модель принципы комбинаторики:

Предположи, например, что тела изначальные будут
Три или несколько больше частей заключать наименьших
Если затем ты начнешь эти части у данного тела
Переставлять или снизу наверх, или слева направо
Ты обнаружишь тогда, сочетания все их исчерпав,
Все изменения форм, что для этого тела возможны.
(Тит Лукреций Кар “О природе вещей”).

Можно предположить, что именно Лукреций изобрел комбинаторику и прикладную дискретную математику, поскольку до этого операции с дискретными состояниями рассматривались скорее как софистическая игра – как в работах Зенона (V в. до н.э.), известной задаче о дроблении интервала (Ахиллес и черепаха).
Идея физического смысла конечного числа дискретных состояний тела возникла в следующий раз только в XX веке, параллельно – в рамках развития кибернетики и квантовой механики.
Надо отметить, что Лукреций вплотную подошел к абстрактному понятию информации в ее кибернетическом аспекте, в приложении как к неживой, так и живой природе.
Так, например, можно сказать, что он рассматривает живой организм, как тонкую машину, в которой структура, состоящая из частиц души (psyche), обеспечивает восприятие, рассуждение, принятие решений и действие либо же автоматическую реакцию на определенный раздражитель или определенную ситуацию.
Совершенно поразительным на мой взгляд является то, что Лукреций сумел в рамках довольно примитивной (по современным меркам) “механистической кибернетики”, рассмотреть даже вопрос о том, как сознание генерирует фантастические конструкции из различных сочетаний увиденного в реальной природе. Правда, поскольку в те времена в философском лексиконе отсутствовало даже само понятие информации, Лукреций был вынужден оперировать некими “призраками вещей”, синтез которых наяву или во сне порождает комбинированные образы. Эти образы, как справедливо замечает он, могут иметь форму вымышленных существ, населивших мифы и легенды (включая сюда, кстати, и богов).
Исключительно мощным инструментом у него стала эволюция.
Доведя до логического завершения взгляды Эмпедокла и Эпикура, Лукреций рассматривает эволюцию, как универсальный принцип, состоящий в спонтанном возникновении разнообразия и последующем естественном отборе наиболее жизнеспособных или полезных конструкций.
Эволюционным путем, таким образом, появляются не только живые существа, а затем – люди, но также продукты социального и технического характера.
Подробно и последовательно Лукреций описывает, как человек выделился среди животных, затем, еще пребывая в диком состоянии, осваивает простейшие орудия труда, затем речь, общественные формы поведения, законы, земледелие ремесла…
Но главным открытием было другое.

7. Клинамен Лукреция – физика и свобода воли.

Есть проблема, которая совершенно особым образом связывает физику, кибернетику, этику и теологию. Это – проблема постоянства и изменчивости, закономерности и случайности, предопределенности и свободы воли, хаоса и детерминизма.
Со времен первых логиков, еще до Аристотеля, в философии появилась упорядоченная пара “причина – следствие”. Таким образом, природные явления в глазах философов утратили право происходить просто так, и обязано было иметь свою причину. Мир стал рассматриваться, как жесткая цепь причин и следствий, философия объявила детерминизм и предопределенность.
В этой картине, однако, было два изъяна. Один – проблема первопричины. С ней древняя философия справилась – но не лучшим образом: она замкнула мир в кольцо, сделав его идеально цикличным и навеки неизменным. Другой проблемой стала т.н. “свобода воли” – наблюдаемая способность человека поступать непредсказуемым образом. Отменить эту неопределенность значило бы отказаться от этических учений, поскольку какой в них прок, если действия людей все равно предопределены? И философия обошла это, придумав идеальный “дух”, который лежит вне материального мира, и сохраняет свободу от жесткой причинности. Каждого человека наделили кусочком этого “духа”, а основную часть “духа” поместили в центр и первоначало мироздания. Так возникла теистическая философия, которая вместо поиска причин явлений, занялась спекуляциями по поводу идеала, как воли “главного духа”, т.е. “бога” и толкованием этой воли (так или иначе, в зависимости желаний заказчика).
Лукреция такой расклад совершенно не устраивал – он, как и Эпикур, был убежден, что “боги” либо являются родом фольклорных персонажей, либо особыми сущностями, достигшими всех своих целей и потому полностью лишенных какого-либо интереса к мировым процессам. В любом случае, объяснять что-либо актами богов – вздор и суеверие. Следуя этой логике, Лукреций совершает свое главное, на наш взгляд, открытие: КЛИНАМЕН (лат. clinamen – уклонение).

… Тела изначальные в некое время
В месте, неведомом нам, начинают слегка отклоняться,
Так, что едва и назвать отклонением это возможно.
Если ж, как капли дождя, они вниз продолжали бы падать,
Не отклоняясь ничуть на пути в пустоте необъятной,
То никаких бы ни встреч, ни толчков у начал не рождалось,
И ничего никогда породить не могла бы природа.
(Тит Лукреций Кар “О природе вещей”).

Проблема порождения нового, таким образом, решена: природа порождает разнообразные тела и объекты в результате сочетания неизбежных малых отклонений от точных траекторий. Так Лукреций сформулировал принципы недетерминированной вселенной и креативного хаоса. Современная наука пришла к этим принципам в XX веке. Официальное признание этого прозвучало в 1986 г. в выступлении сэра Джеймса Лайтхила: “в течение трех веков образованная публика вводилась в заблуждение апологией детерминизма, основанного на системе Ньютона, тогда как можно считать доказанным, по крайней мере с 1960 года, что этот детерминизм является ошибочной позицией”.
На самом деле, речь должна, видимо, идти не о трех веках, а о всем периоде доминирования монизма, начиная с философии Платона.
Лукреций не только открыл “на кончике пера” принцип креативности хаоса, но и продвинулся гораздо дальше в этом направлении. Изгнав “духов” и “богов” из сферы космогонии, он изгоняет их и из сферы психики.

Если ж движения все непрерывную цепь образуют,
И возникают одно из другого в известном порядке,
И коль не могут путем отклонения первоначала
Вызвать движений иных, разрушающих рока законы,
Чтобы причина не шла за причиною испокон века,
Как у созданий живых на земле неподвластная року,
Как и откуда, скажи, появилась свободная воля,
Что позволяет идти, куда каждого манит желанье,
И допускает менять направленье не в месте известном,
И не в положенный срок, а согласно ума побужденью?
(Тит Лукреций Кар “О природе вещей”).

Современная наука примерно с 1949 г. знает о том, что разнообразие индивидуального поведения живых (а также кибернетических) систем может объясняться только наличием механизмов, подобных “методу Монте Карло” и случайной оптимизации. То, что философы называют “свободой воли” есть наблюдаемое следствие таких случайных процессов поиска решений. Объяснение свободы воли метафизической “душой” – вздор. Тем не менее, отчасти из-за страха “покуситься на святое”, а отчасти – из-за гипертрофированного почтения к религиозным идолам “христианского гуманизма”, большинство ученых вообще стараются не касаться этой темы, а значительная часть стыдливо оставляет этот вопрос на откуп различным паразитам – в первую очередь, церковным проповедникам и клерикальным философам.
Такое положение дел означает, что у современных ученых меньше внутренней свободы, чем было у Эпикура и Лукреция, и больше страха перед прогнившими идолами, чем у их коллег 2000 и 2300 лет назад.
Для тех же ученых, которые молчат об этом из чувства такта и уважения к “традиционным религиям” напомню один принцип гуманизма, сформулированный Винни-Пухом:

– Кристофер Робин, ты должен сбить шар из ружья. Ружье у тебя с собой?
– Понятно, с собой, – сказал Кристофер Робин, – Но если я выстрелю в шарик, он же испортится! – А если ты не выстрелишь, тогда испорчусь я, – сказал Пух.

Защита разумных существ порой требует жестких действий. Иногда надо стрелять – даже если некоторые вещи при этом испортятся.

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.