“Фантомная боль”

Алексей Захаров

Фантомная боль

Рассказ

Старик долго смотрел в окно, затем перевел глаза на старо-модное пожелтевшее радио, откуда доносился слегка дребезжащий голос молодого диктора, несколько минут прислушивался к тому, о чем тот говорил и опять взглянул на улицу. За окном его тесной однокомнатной квартиры, находившейся на первом этаже серой кирпичной хрущевки, было солнечно. Шел конец сентября, но день выдался очень спокойный и теплый, почти летний. Время перева-лило за полдень. Солнце уже забралось достаточно высоко и свети-ло где-то там в малооблачном небе над горбатой крышей пятиэтаж-ки, бросая в комнату сквозь пыльное стекло свои косые лучи. Они ложились на противоположную стену и край не застеленного ста-рого стола, приставленного к ней, ярко освещая на его коричневой поверхности причудливый рисунок, образованный избороздивши-ми помутневший лак трещинками. На середине крышки стола, чер-ным бугристым ландшафтом, напоминая своей вытянутой формой горный хребет на карте, темнело большое выжженное пятно. Ста-рик кашлянул и подслеповато прищурился, стараясь получше рас-смотреть со своего места застарелый очаг несостоявшегося пожара.
«Когда же это случилось?» – Подумал он, напрягая ставшую изменчивой память. Кажется лет тринадцать-четырнадцать назад. Да, наверное все-таки в девяносто первом году, согласился он сам с собой. Моя Антонина еще живая была. Это она тогда оставила на столе не выключенный из розетки утюг, вышла за чем-то к соседке и на лестничной площадке разболталась с нею. Хорошо еще, что их бабий треп затянулся ненадолго. Лакированное покрытие не успело выгореть совсем, а лишь вспучилось и стало по цвету угольным. Дыма в тот раз было много. Антонина раскрыла все форточки на-стежь и, сетуя на себя, хлопала рукой по пухлому бедру. Хоть она и тщательно проветрила квартиру, все равно горьковатый запах въел-ся в вещи и стены комнаты на несколько дней.
«Да точно в девяносто первом году», – сказал про себя старик, проведя в задумчивости сухой, изломанной артритом ладонью по небритой морщинистой щеке. В девяносто втором Антонину схо-ронили и он остался один. «Все верно», – кивнул он головой в пус-тоту, рассматривая давно не крашенные, облупившиеся половицы посреди комнаты. Еще в тот год, когда появилось это пятно, пере-стала существовать держава, за которую он так отчаянно воевал в середине века.
Старик в очередной раз посмотрел на прожженную столешни-цу. На следующий день Антонина застелила стол новой скатертью. Теперь этой скатерти уже давно нет. Он даже не помнил куда она подевалась. Может быть дочь забрала?
На этом месте воспоминаний его мысли споткнулись, потому что о своей дочери старик думать не хотел. Зловредная бабенка. В кого она такая? Антонина совсем другая была. Добрая и заботли-вая, всегда жила для него и дочери. Нужно было еще и сына им с матерью родить, да Антонина и одного ребенка то с трудом выно-сила. Вся испростывшая, она долго болела в голодное послевоенное время и ее ослабленный организм после двух выкидышей, пусть и с большим трудом, но все-таки сумел справиться с долгожданной бе-ременностью. Дочка родилась хиленькой, оттого вся любовь Анто-нины на долгие годы сконцентрировалась только на ней. Может быть, если бы в семье были еще дети, то дочь выросла другой, гру-стно подумал старик, машинально поглаживая рукой затертую обивку продавленного дивана на котором сидел.
Он почувствовал как у него сильно заболело левое колено, но-гу заломило и стало тянуть сухожилия и мышцы, нарастая, боль быстро поднялась вверх по бедру. Вначале старик хотел поправить ногу и уже переминаясь, собрался, было устроиться поудобнее, выбрав иное положение, как в следующее мгновение после этой бестолковой мысли, пришедшей ему на ум, он горько усмехнулся и взглянул на жалкий бледный огрызок, оставшийся от его левой но-ги. От нижней конечности сохранилась лишь половина бедра. Бе-лая, дряблая кожа с синими прожилками тонких сосудов, конусо-образно сходилась под костью в багровый морщинистый узел. Временами этот узел надоедливо чесался, тогда старик снимал с культи шерстяной чехол и долго скреб шрам фиолетовыми ногтя-ми. А иногда, как сегодня, возникали изматывающие фантомные боли. В таких случаях колено заметно ломило и судорога протяги-вала свои холодные сильные щупальца к давно несуществующей ступне. Обычно фантомные боли приходили к нему перед дождем и назревающей непогодой, он начинал чувствовать ампутированную несколько десятилетий назад ногу, словно она до сих пор являлась частью его тела, а не была в сорок третьем году отпилена седым, немногословным хирургом и не сгорела в топке военного госпита-ля. В эти дни культя коченела и становилась ледяной, кровь засты-вала в жилах почти прекращая свою циркуляцию. Как он ни пытал-ся кутать обрубок в теплый шерстяной чехол, ничего не помогало, боль то появлялась, то становилась почти незаметной, но культя все равно продолжала мерзнуть. Теперь же теплая погода стояла уже несколько дней, город посетило скоротечное бабье лето, но не-смотря на это фантомная боль вернулась. Старик прикрыл веки, стараясь отвлечься от ноющих приступов, терзавших его давно по-терянную конечность. «Осень», – подумал он, – «поэтому и болит».
Старик открыл глаза и посмотрел на жалкий остаток своей но-ги. Затем он дотянулся рукой до спинки стула, стоявшего рядом с диваном и снял с нее старые рабочие брюки, у которых левая шта-нина была обрезана и наглухо зашита. На сиденье стула остался лежать чехол для культи. Старик взял и его, одел на обрубок, стара-тельно обвязал бедро пришитыми к чехлу тесемками и затянул узел на петлю. После этого он некоторое время возился с брюками. Прежде, когда был моложе, он легко справлялся с этой процедурой, сперва продевал правую ногу в штанину вставал на ступню и, удерживая равновесие, застегивал пуговицы на поясе. Теперь у не-го не хватало сил. Нога дрожала, а голову кружило от напряжения. Поэтому он совершал то же самое действие сидя на диване. Просо-вывал ногу в штанину и, неуклюже переваливаясь с боку на бок, с трудом натягивал на себя брюки. Как-то несколько недель назад, елозя подобным образом по дивану, он не смог удержаться и сва-лился с покатого сиденья на пол. Хорошо что еще ничего себе не переломал.
Старик наконец совладал с последней пуговицей и немного передохнул. Потом он наклонился, поднял с пола два костыля, что лежали вдоль дивана и, опираясь одной рукой о костыли, а другой о мягкую боковину, встал. Со стуком переставляя костыли, он доб-рался до малюсенькой кухоньки, опустился на табурет между газо-вой плитой и столом, привалил «алюминиевые ноги», как он назы-вал свои ходули, к другому табурету и оперся локтем на деревян-ный подоконник. Затем старик вынул из кармана штанов почти пустую красно-черную пачку «Примы» и поискал вокруг себя гла-зами. Короткий эбонитовый мундштук, украшенный цветными на-борными кольцами, нашелся невдалеке, на противоположном краю стола, рядом с засаленной банкой из-под индийского кофе, слу-жившей последние несколько лет вместо пепельницы. До этого, по-ка он не приспособил банку под окурки, в ней хранились разнока-либерные пуговицы, которые туда при жизни складывала Антони-на.
Антонина. Тоня. С теплотой в сердце подумал он. После гос-питаля он знал, что если ему суждено когда-нибудь жениться, то его жену будут звать именно так.
Старик пошарил пальцами в пачке и выудил с ее дна измятую сигарету. Он аккуратно переломил ее пополам, одну половинку уб-рал назад в пачку, а второй обломыш вставил в эбонитовый мунд-штук. Спрятав пачку назад в карман, старик чиркнул спичкой и прикурил. После первой неглубокой затяжки, он выдохнул из лег-ких едва заметную слабую струйку дыма и на время забыл о табаке. Он сидел, разглядывая редких прохожих, мелькавших за жидким кустом сирени, и ни о чем не думал. Через минуту из-за куста поя-вилась кошка и крадучись начала осторожно пробираться через увядающую траву. Старик наблюдал за ней несколько минут, потом вспомнил о сигарете и обнаружил, что она уже успела потухнуть. Он снова прикурил и, затянувшись крепким дымом, надолго и тя-жело закашлялся. С трудом справившись с кашлем, старик, прими-ная огонек указательным пальцем, загасил окурок и положил мундштук на кофейную банку.
Он посидел еще немного, равнодушно разглядывая происхо-дящее за окном, затем вскипятил на плите чайник; приоткрыв крышку, заглянул в оранжевый заварник, стоявший на узком подо-коннике. В заварнике еще оставалось немного вчерашнего чая, правда сверху плавало радужное пятно оксидной пленки, но этот факт сейчас его беспокоил меньше всего. Старик наполнил фарфо-ровую чашку с надтреснувшим краем кипятком, добавил заварки и, бросив в чай сахар, стал медленно помешивать ложечкой.
Боль опять сжала стальными тисками левую ногу и мышцы похолодели, колено заметно заломило. Старик поморщился и, ста-раясь не обжечься, с шумом отхлебнул из чашки подслащенный чай. Так сильно нога у него давно не болела. Он даже и не помнил, когда аналогичные боли случались у него в последний раз. Навер-ное в госпитале, перед третьей операцией. Или перед первой? Ста-рик задумчиво погладил узловатыми пальцами гладкое покрытие кухонного стола, задержав на нем остановившийся взгляд. Можно конечно было принять таблетку, попробовав усмирить боль, но он знал, что лекарство не поможет. Он уже проверял не один раз.
Так он просидел несколько минут, затем вспомнил про нали-тый чай, маленькими глотками допил почти остывший напиток и отодвинул от себя чашку. Потом он положил в брюки мундштук вместе с не вынутым из него окурком, туда же сунул коробок со спичками, тяжело поднялся и, опираясь на костыли, прошел в по-лутемную прихожую. Там он снял с крючка старый, потерявший форму пиджак, с приколотым к лацкану широким прямоугольни-ком наградных колодок и с лоснящимися на локтях пятнами, наки-нул его поверх клетчатой фланелевой рубахи, обул сохранившуюся ногу в войлочный онуч, отпер дверь и шагнул на лестничную пло-щадку.
Улица встретила его появление ярким солнечным светом. Ста-рик невольно остановился на выходе из подъезда и, прикрыв глаза, замер на несколько мгновений. Бетонная плита под ногой качну-лась и голову обнесло туманом. Он дождался, чтобы неприятный приступ прошел и, осторожно переставляя костыли, стал медленно спускаться с довольно высокого крыльца.
Старик не часто выходил на улицу, последний год это стало случаться все реже. И если даже он покидал свою квартиру, наме-реваясь посидеть на одинокой скамейке среди деревьев неподалеку от подъезда, то старался совершать это в дни, не совпадающие с посещениями его дома прикрепленным социальным работником. Сегодня был именно такой день, когда к нему должны были при-дти, но, несмотря на это старик все же решил покинуть свое сирот-ливое жилище. День выдался очень ласковый, лето уходило окон-чательно. Оно нежно прощалось с природой, устроило для нее по-следний в этом сезоне праздник, щедро одаривая ласковым теплом все вокруг. Старик понимал мимолетность солнечных дней, точно также как хорошо понимал, что возможно теплые сентябрьские дни могут стать последними теплыми днями в его жизни, ведь до весны еще нужно дожить, а теперь это всякий раз давалось ему с великим трудом. Поэтому он и решил погреться на солнце. К тому же при-ставшая нудная боль никак не давала покоя.
Старик спустился по ступеням крыльца и присел на край бе-тонного блока, давно вывороченного из земли и так и забытого строителями. Он прислонил к нему костыли и, сощурившись, по-смотрел слезящимися глазами в просвет между соседними здания-ми.
«А может быть так сильно болело сразу же после ранения?» – Опять вернулся он мыслями к тому, что не отпускало. – «Нет, сей-час наверняка болит тише, иначе бы я не выдержал. В сорок треть-ем я был молодой и здоровый с неудержимой тягой жить, только поэтому и уцелел». Старик засунул руку в карман и вынул из него мундштук. Поправив обломыш сигареты, он прикурил, кашлянул в ладонь и, опустив коротко остриженную седую голову, принялся рассматривать грязный асфальт перед бетонным блоком.
«В точно такой же теплый день сорок третьего года я был мо-лод». – Эхом повторилась в его мозгу последняя мысль. – «Только тогда шло лето, а не осень…»
В сорок третьем году старик был двадцатилетним сержантом Медведевым. В один из солнечных августовских дней тяжелая пуля от восьмимиллиметрового немецкого MG-42 безнадежно разнесла ему кость под левым коленом. Они со старшиной Касымовым, уз-беком по национальности, пробирались по разбитым улицам при-города Харькова, возвращаясь из разведки, выясняли расположение немецких позиций, и неожиданно попали под обстрел неприятель-ского секрета, засевшего в цокольном этаже почти разрушенного артиллерийскими снарядами дома. Пулемет ударил где-то слева, совсем близко, длинной кинжальной очередью. Среди образовав-шегося блаженного многочасового затишья его голос тогда пока-зался нереальным и совсем чуждым. Пулемет зло выплюнул в них стаю остервенелых пуль, которые с легкостью разворотили сосед-ний кирпичный угол. Удивительно, но первые выстрелы не нанесли ему с Касымовым вреда. Немецкий стрелок не отличался особой меткостью. Разом пригнувшись, они втянули головы в плечи и мет-нулись к пустому оконному проему ближайшего здания. Вслед за первой очередью последовала вторая. Лишь после нее в них угоди-ли две пули. Одна тут же убила старшину, она вошла сзади, в обри-тый наголо затылок и снесла ему верхнюю часть лица, а другая по-пала сержанту Медведеву в левую ногу, раздробив кость.
На последней секунде сознания Медведев успел ввалиться в полупустое помещение и сразу же потерялся в беспамятной мгле. Когда он через неопределенное время пришел в себя и очнулся, то первое что увидел – своего друга, старшину Касымова. Труп повис поперек низкого оконного проема, обращенный лицом вверх. Под-нимающееся летнее солнце ярко освещало убитого, его лучи без стеснения скользили по линялой гимнастерке, играли на эмали зу-бов и углах серебряной солдатской медали; они проникали внутрь здания, освещая третью часть большой комнаты. Солнце совер-шенно отстраненно воспринимало факт убийства одного человека другим. Оно с одинаковой силой и щедростью светило и для не-мецкого пулеметчика и для мертвого старшины.
Касымов не успел добежать до спасительного укрытия всего шаг. Одна половина тела находилась внутри, другая снаружи. Руки безвольно свисали до самого пола, правая кисть касалась осколков битого красного кирпича и мелких стекол. На пыльных досках, под головой старшины образовалась желеобразная кроваво-грязная масса. От лица, вечно улыбающегося тридцатилетнего узбека, ос-тались только приоткрытые губы и подбородок.
Медведев отвел от убитого товарища взгляд и посмотрел на свою изуродованную ногу. Пуля прошла навылет, но он сразу же догадался, что кость сильно задета. Штанина напиталась кровью и казалась черной. Под сапогом небольшая лужица. «Видимо в сапо-ге тоже кровь», – подумал он. Все же, несмотря на тяжесть ранения, ему повезло – пуля не повредила ни один крупный кровеносный со-суд. Именно поэтому он не истек кровью пока лежал без сознания и не умер.
Медведев с трудом подполз к простенку, приподнялся на сла-бых руках и сел на пол. Прислонился к прохладной кладке. Он снял ремень, обвил им бедро и, помогая себе зубами, что есть силы затя-нул пряжку. Пока возился с ремнем, заметно устал. Потом он за-крыл глаза и просидел не двигаясь около получаса. Мысли блужда-ли в его мозгу неясными, размытыми тенями. Иногда он почти вы-падал из действительности, каждый раз готовый провалиться в су-мрачное полузабытье, но в последний миг Медведев усилием воли заставлял себя разомкнуть веки и сконцентрировать взгляд на од-ном из предметов, находившихся в комнате.
Здание, в которое он попал, когда-то относилось к админист-ративным. Об этом свидетельствовали отдельные характерные ве-щи, сохранившиеся от прежнего интерьера. У дальней стены стояли два пустых книжных шкафа с распахнутыми покосившимися двер-цами. В одном шкафу все стекла оказались целыми. Рядом на полу в беспорядке валялись листы бумаги, обрывки газет и несколько книг с замятыми страницами. На середине комнаты лежал сломан-ный стул и прямоугольная деревянная рама то ли от зеркала, то ли от большого номенклатурного портрета. Медведев еще раз пробе-жал глазами помещение, но ничего кроме осыпавшейся штукатурки и битого кирпича больше не обнаружил. Очень хотелось пить, в пе-ресохшем горле пылало. Он поднял с пола, снятую с ремня фляжку, отвинтил крышечку и сделал несколько жадных глотков.
«Интересно сколько сейчас времени?» – Подумал он. Он пом-нил, что они с Касымовым возвращались к своим около десяти ут-ра. Как долго он пролежал без сознания Медведев не предполагал, часов у него не было, но судя по интенсивности и характеру сол-нечного света на улице, теперь уже не меньше двенадцати или часа дня. Он посмотрел на мертвого Касымова. Медведев знал, что у то-го в галифе лежат дореволюционные карманные «Павел Буре» с от-ломленной верхней крышкой, у которых конец стальной цепочки был намертво пришит к ткани штанов. Хозяйственный узбек очень дорожил часами и боялся их потерять. Но даже мысли о том, чтобы попытаться вынуть часы из кармана мертвого старшины быть не могло. Если немец увидит движение в здании, может закидать гра-натами или применить огнемет. О приблизительном течении вре-мени возможно ведь судить и по смене дня, а рисковать и тратить последние силы ради старых часов не стоило.
К тому же до наступления темноты, пытаться выбраться нару-жу, не было никакого смысла. «Необходимо отлежаться, набраться сил, а там посмотрим. Ползти в светлое время суток опасно. Также существует шанс, что наши начнут атаку до вечера, в этом случае они меня найдут». – Решил Медведев. – «Или вдруг пошлют еще кого-нибудь в разведку». Он снова поднес фляжку к губам, глотнул воды. После этого завинтил крышечку и поболтал флягу, определяя количество содержащейся в ней жидкости. «Надо экономить, воды осталось совсем немного».
Он попытался осмотреть раненную ногу и пошевелить паль-цами, но каждое прикосновение или движение мышц доставляло нестерпимую боль. Большое кровотечение прекратилось и это яв-лялось главным, а в остальном он все равно ничего сейчас пред-принять не мог. Медведев осторожно наклонился вперед, дотянулся до приклада ППШ и придвинул автомат ближе к себе.
Жаркий августовский день полностью набрал силу. Солнце припекало как в июле, а в оконных проемах по синему небу лениво плыли разморенные грузные облака. Порою теплый ветерок легки-ми порывами врывался в разоренное помещение, донося до Медве-дева запахи зрелого лета, спелых яблок и близкого пожарища. Он то следил за движением облаков, то пытался зафиксировать в памя-ти размер и положение желтого солнечного пятна на коричневых досках пола, то из-за потери сил и под действием резких приступов боли отходил от реальности на несколько шагов, проваливаясь в бездонную темень. Через несколько минут он вновь возвращался в сознание и начинал внутренне готовиться к очередному приступу. Кости левой ноги нестерпимо ломило до самого пояса, мышцы сад-нили, а время от времени беснующаяся боль с силой выстреливала в разные стороны. В такие моменты он до скрежета сжимал зубы и глухо постанывал. Потом боль отпускала и он переводил дух.
Время тянулось изматывающе медленно. За окном ничего не происходило. Иногда где-то вдалеке слышались одиночные вы-стрелы. Они звучали смазанными, потерявшими из-за дальности расстояния силу звука, какими-то нереальными, совсем не страш-ными, будто бы и не являлись акустическим отражением возмож-ной смерти. Затем все снова умолкало и Медведев опять различал голос неугомонного кузнечика, беззаботно стрекочущего под окон-ным проемом здания.
К концу дня вода в алюминиевой фляжке закончилась. Он ак-куратно, стараясь не уронить ни капли, вылил последние остатки влаги себе в рот. Не глотая, подержал воду до тех пор пока она, смешавшись со слюной, не превратилась в вязкую массу. Медведев вспомнил, что у них с Касымовым на двоих имелась только одна фляга, а значит теперь он остался без питья. «Может быть дотерп-лю». – С надеждой подумал он. Но через час у него резко поднялась температура, начался жар. До наступления темноты еще оставалось часа три-три с половиной.
Он посидел еще немного, затем взял в левую руку автомат и на правом боку выполз из комнаты через высокие двустворчатые две-ри. Оказавшись в длинном затененном коридоре он осмотрелся и, выбрав наугад направление пополз влево, рассчитывая разыскать воду. Сразу же в соседней комнате он обнаружил пролегавшие вдоль плинтуса тонкие трубы, которые исчезали в стене. Он опять выбрался из комнаты в коридор и пополз, разыскивая вход в сле-дующее помещение. Он преодолел несколько метров и уже в полу-сумраке коридора различил проем с сорванной дверью, как вдруг услышал характерный стук печатной машинки. Звуки были неуве-ренные с различными временными интервалами между собой. Иной раз стук клавиш следовал торопливой сухой дробью, а иногда прерывался на несколько секунд, и затем, человек, работавший на машинке, отыскав наконец нужную букву, вновь совершал одиноч-ный удар и снова наступала пауза.
Медведев положил палец на спусковой крючок ППШ и внут-ренне сжавшись, стараясь не шуметь, начал подкрадываться к ком-нате, откуда раздавался стук клавиш. Он добрался до дверного про-ема, настороженно высунул голову из-за деревянного косяка и за-глянул внутрь.
Это помещение было немного меньше того, где он просидел целый день. В нем находились два больших окна с выбитыми стек-лами. Один массивный письменный стол, затянутый темно-синим сукном, располагался в двух метрах от правой стены, другой был опрокинут набок посреди комнаты. Возле левой стены валялись разломанные стулья. Рядом с опрокинутым столом на голых досках пола, вполоборота к дверному проему, на коленях сидела совсем молоденькая девушка, почти девочка, и увлечено стучала двумя пальцами по клавишам печатной машинки. На ней было надето светлое летнее платье, а на ногах демисезонные мужские полубо-тинки, великоватые по размеру. Продолжая быть незаметным для девушки, Медведев еще раз внимательно осмотрел комнату и пере-вел взгляд на машинку. Это была черная массивная «Ундервуд», с круглыми клавишами-кнопками. Лист в каретке отсутствовал. Де-вочка просто баловалась, набирая на каучуковом валике вообра-жаемый текст. Рядом лежали расколотая стеклянная чернильница и пустая картонная папка для бумаг.
Медведев опустил автомат и негромко, но достаточно требова-тельно сказал, обращаясь к девушке:
– Перестань стучать.
Плечи у девушки вздрогнули, кисти рук застыли над клавиша-ми машинки, будто парящие в небе птицы, и она резко повернула голову на его голос. Он увидел как отчетливо на ее лице отразился нескрываемый, непреодолимый страх и, почувствовав себя винова-тым за то, что именно он явился причиной этого страха, растянул губы в усталой кривой улыбке:
– Не стучи, пожалуйста. Ты можешь шумом привлечь внима-ние с улицы. – Стараясь говорить как можно мягче, добавил он.
Медведев заметил как взгляд девушки скользнул с ППШ по гимнастерке, затем перешел на звездочку на пилотке и после этого ее лицо постепенно ожило. Он переложил оружие в левую руку и, опираясь на правый локоть, волоча ногу, вполз в комнату. Прива-лившись спиной к стене, которая отделяла комнату от коридора, он перевел дыхание и спросил:
– Ты здесь одна?
– Одна. – Тихо ответила девушка, все еще продолжая с насто-роженностью вглядываться в его фигуру.
– А как оказалась в здании? – Он разместил раненую ногу по-удобнее и пристальней рассмотрел свою собеседницу. На вид ей было лет шестнадцать-семнадцать. Прямые русые волосы заплете-ны сзади в короткую косу, тонкая шея выглядывала из круглого во-ротника платья, худенькое слегка вытянутое лицо, аккуратный нос, нежный девичий рот, нижняя губа немного полнее верхней. Глаза темные, кажется карие. Девушка полностью развернулась к нему, продолжая сидеть на полу, и сложила руки на коленях.
– Спряталась. – Сдержанно, несколько по-детски ответила она. Девушка заметила его рану и теперь все ее внимание оказалось сконцентрированным на окровавленной штанине. – Вы ранены?
– Да, попали в ногу.
– Вам наверное очень больно? – Она с искренним участием в лице посмотрела на него.
– Если сидеть неподвижно и не двигаться, то терпимо. – Сказал он.
– А вы здесь с кем? – В свою очередь поинтересовалась она. – Разве вы здесь один?
– Один. Моего товарища утром убили. Ты слышала утром вы-стрелы из пулемета?
– Я слышала, но побоялась выглядывать из окна. Я почти до самого обеда просидела вон в том углу, спрятавшись за столом. – Призналась девушка, указав на стол с синим сукном.
– Правильно сделала, что просидела. Только стучать на ма-шинке зря принялась, немец все еще может быть рядом. – Сказал Медведев. – Тебя как звать?
– Тоня. – Ответила девушка и тут же поспешно поправилась. – Антонина.
Он едва заметно улыбнулся и снова спросил:
– А где твои родные, Тоня? Почему ты одна?
Мышцы у девушки по-видимому затекли, прежде чем ответить на его вопрос она поерзала, перенося тяжесть тела с одной ноги на другую.
– Я с бабушкой жила, а две недели назад она умерла от почеч-ной болезни. – Сказала Тоня. – А больше в городе у меня близких нет, мы с бабушкой вдвоем жили.
Она привстала, высвободила из-под себя уставшие ноги и, опершись на правую руку, села на пол. Подогнув колени, она дру-гой рукой тщательно расправила подол платья.
– Ты давно здесь находишься? – Поинтересовался Медведев. Его знобило, он почувствовал, как на него в очередной раз начала наваливаться слабость и старался не потерять нить, связывающую его разум с реальностью.
– С самого утра.
– А на машинке зачем печатать надумала?
– Чтобы отвлечься. – Несколько виновато улыбнулась Тоня. – Мне надоело все время сидеть в углу, к тому же одной страшнова-то, а тут в комнате оказалась старая машинка. Я сперва просто опускала пальцы на клавиши, не ударяя по ним, а после увлеклась и не заметила как стала по-настоящему печатать. А потом вдруг вы появились.
– Что же ты такое печатала, что так сильно увлеклась. – Он прикрыл на пару мгновений глаза, позволив себе немного рассла-биться. Ответа он не услышал. Тогда Медведев приоткрыл веки и посмотрел на девушку. Она сидела потупившись и молчала.
– Секрет? – Попробовал пошутить он. – Наверное молодому человеку письмо писала.
– Нет, маме. – Едва слышно прошептала она.
– Кому? – Переспросил Медведев, с напряжением прислушива-ясь к ее голосу.
– Я маме письмо писала. – Опустив лицо вниз, все также тихо проговорила девушка.
– Маме… – Повторил за ней он. – Ты же говоришь, что вы вдвоем с бабушкой жили.
– В самом начале войны мама пыталась добраться до нас из Ровно, но их поезд по дороге разбомбили и больше мы…, то есть я о ней ничего не знаю.
– О чем же ты писала своей маме? – Поинтересовался Медве-дев.
Странное дело, он понимал, что был старше этой девочки все-го на три максимум четыре года, но ощущал себя сейчас в разгово-ре с ней взрослым и многоопытным человеком, из другого более старшего поколения. Она обращалась к нему на «вы», он называл ее на «ты». Внутренне он причислял себя сейчас к тому поколению людей, к которому относился старшина Касымов и большинство других солдат из его роты, оставивших дома жен и детей. Два года фронтов, военная форма и ППШ с ободранным прикладом застав-ляли его ощущать себя рядом с этой девочкой вполне зрелым чело-веком, а положение солдата возлагало на него определенную ответ-ственность за нее. Сейчас в комнате он был главным. Два года они вместе с Касымовым воевали ради вот этой девочки. Два года он воевал ради двух своих сестер-подростков, которые остались в не-большом городке за Уралом.
– Обо всем. – Просто ответила Тоня, на этот раз она смело и открыто взглянула ему в лицо. – Я мысленно разговаривала с ней, рассказывала, что с нами произошло за это время, сообщила, что нашей бабушки больше нет. Что я осталась одна. Говорила, как я по ней сильно скучаю и очень ее жду.
Девушка снова опустила вниз лицо, пытаясь спрятать свои гла-за, и ему показалось, что он заметил блеснувшие в них, еле сдер-живаемые слезы. Он промолчал. Успокаивать и произносить пус-тые слова он не хотел. Ни к чему. Эта хрупкая девочка понимала все не хуже его, поэтому пытаться вселить в нее призрачную наде-жду на встречу с пропавшей матерью он считал в этот момент чем-то сродни лицемерию.
Она мужественно справилась со своими эмоциями, взглянула на его ногу и предложила:
– Давайте я вам чем-нибудь помогу. Я умею перевязывать.
– Нет не надо. – Даже сама мысль о том чтобы потревожить рану вызывала в ноге стремительное ожесточение боли. Он отрица-тельно мотнул головой. – Кровотечение прекратилось, а больше по-ка ничего не сделать. Скажи лучше, здесь вода где-нибудь поблизо-сти есть? Мне пить очень хочется.
– Да есть. – Торопливо сказала Тоня. – Через комнату отсюда находится чугунный титан, в нем сохранилось ведер пять-шесть воды. Я пила из него утром, правда вода немного отдает железом, но для употребления вполне пригодна.
Он облегченно вздохнул после услышанного известия. Девуш-ка оперлась на руки, намереваясь встать:
– Я принесу воды, если надо. Тут рядом.
– Нет, подожди. – Он совершил рукой останавливающий жест, задержав ее. – Через минуту сходишь. Скажи лучше, тебе мама час-то снится?
Девушка послушно опустилась на пол, снова расправила подол платья на ногах и негромко ответила:
– Раньше, когда война началась, часто снилась, а теперь стала реже. Наверное я привыкла.
– Ты с ней разговариваешь во сне?
– Разговариваю. – Кивнула головой Тоня и доверчиво улыбну-лась ему.
Он отвел взгляд в сторону и замолчал. У него вмиг перехвати-ло дыхание и защемило в груди. Медведеву тоже захотелось поде-литься с этой девочкой, что и ему во сне снится его мать, что он с ней постоянно беседует, расспрашивает про дом, про отца и сестер. Но он не знал, как это сделать. С чего начать. Он разучился. Он ут-ратил способность доверять сокровенное другому человеку. В су-ровых военных буднях, в скупой на эмоции повседневной мужской атмосфере, он совсем отвык от таких простых человеческих чувств. И сейчас обрушившиеся на него переживания показались ему чем-то давно забытым, почти неестественным, навсегда оставленным в мирной довоенной жизни. В той жизни, в которой он еще был со-всем наивен и неопытен, был беззаботным веселым мальчишкой. В той жизни он еще многого не знал и не видел. До этой минуты он полагал, что ему больше никогда не стать прежним. Поэтому ро-дившееся в нем чувство, позволившее ему вновь ощутить себя обычным человеком, не солдатом, вызвало в нем одновременную волну смятения и радости. С одной стороны он почему-то стеснял-ся того, что происходило с ним. Что подумает о нем эта девушка? Ведь он же для нее взрослый. Война приучила его быть сдержан-ным, практически равнодушным. Почти каждый день смерть про-ходила рядом с ним и он видел, как она уводила с собой тех с кем он еще утром разговаривал или пил чай. Вот и сегодня днем, когда он очнувшись смотрел на убитого Касымова, то не испытывал ни-каких особых эмоций. Глядя на развороченное пулей лицо своего товарища, он думал об оставшейся во фляжке воде и часах «Павел Буре». И ни о чем больше. Смерть человека стала для него буднич-ным делом. Но с другой стороны ему все же неудержимо хотелось поделиться своей душевной тоской с Тоней. Этой тоски столько накопилось в нем за два последних бесконечно долгих года, что больше не было сил удерживать ее внутри своего существа. Все это время он старался не замечать свою тоску, а если и замечал, то за-гонял все дальше и дальше вглубь сердца. Так ему было легче вы-живать на войне. День за днем.
Медведев неуверенно, немного пришибленными глазами взглянул на девушку. Он искал в ее лице помощь. Кажется вот-вот и он расскажет ей обо всем. Но в последнюю секунду он все же не смог. Война сломала в его душе что-то очень важное. Человече-ское. Он неожиданно ясно осознал перемены произошедшие с ним. От этого понимания внутри стало пусто и одиноко.
Медведев опустил глаза и глухо сказал, стараясь сохранять ин-тонацию своего голоса ровной:
– Так ты говоришь, что вода где-то недалеко и ты сможешь ее принести?
– Да, совсем рядом. – С готовностью ответила девушка и легко вскочила на ноги.
«Кажется ничего не заметила», – подумал он и поднял на де-вушку лицо.
– Я быстренько. – Сказала она, радуясь тому, что может ока-заться хоть чем-то полезной, и протянула в его сторону руку, чтобы взять у него фляжку.
Он подал ей ее. Девушка несколько секунд постояла молча, не решаясь сказать, а затем спросила:
– А вас как зовут?
Она стояла спиной к окну, окруженная мерцающим золотым ореолом, сотканным из проникавших через открытый проем лучей закатного солнца. Такая тоненькая и беззащитная. Отдельные вы-бившиеся из косы волоски отчетливо выделялись на ярком сияю-щем фоне причудливым воздушным кружевом. Маленькие ушные раковины насквозь просвечивали нежным розовым светом. Медве-дев в очередной раз чуть заметно улыбнулся. Он уже собирался от-ветить на ее вопрос, как вдруг заметил – в оконном проеме, слева от головы девушки, что-то мелькнуло. Словно серая птица впорхнул с улицы в комнату. В следующую секунду его приученный за месяцы боев мозг автоматически сработал и распознал во влетевшем в по-мещение предмете немецкую ручную гранату с характерной длин-ной деревянной рукоятью. Граната упала позади девушки, со сту-ком ударилась об угол опрокинутого стола и завалилась за него.
Он не успел ничего сделать. Только в отчаянии выбросил по направлению к ничего не подозревающей Тоне кисть с растопы-ренными пальцами и открыл рот, собираясь закричать. В то же мгновение прогремел взрыв. В его памяти навсегда отпечатался этот момент: ослепительная вспышка и лицо совсем молоденькой девушки, почти девочки, немного удивленное и недоумевающее…
Его сильно оглушило взрывной волной, однако осколками не задело. Массивная крышка опрокинутого письменного стола спасла его, защитив от смертельного металла. Он пришел в себя через не-которое время и еще минуты четыре бессмысленно водил по стенам и потолку пьяным взглядом. Не мог ничего сообразить. Голова рас-калывалась, тупая боль орудовала изнутри железным молотом. Дым уже рассеялся и пыль улеглась. Гигантским невидимым насе-комым в воздухе повисла звенящая тишина. А может быть это зве-нело у него в ушах? Он не знал. Потом он увидел распластанную девушку на окровавленных досках грязного пола и окружающий мир с его ежесекундной опасностью перестал существовать.
Тоня лежала рядом с пишущей машинкой, с одной ноги слетел полуботинок, платье задралось, тело время от времени вздрагивало в судорожных конвульсиях. Он забыл про раненную ногу и, пре-одолевая тошноту, распиравшую грудь, подполз к девушке. Вокруг валялись деревянные щепки, отколотые от стола осколками разо-рвавшейся гранаты. Несколько кусочков дерева, лежали на Тоне. Он аккуратно собрал их, отбросил в сторону и поправил подол пла-тья, сбившегося на оцарапанных ногах.
Тоня умирала в течение часа. Из-за того, что она стояла рядом со столом в полный рост, осколки безжалостно посекли ее на уров-не плечевого пояса. Один попал по касательной в шею, оставив хоть и глубокую, но безопасную царапину. Еще несколько крупных кусков металла разорвали ткани между лопаток и глубоко засели в худеньком девичьем тельце. Медведев осмотрел девушку, торопясь и путаясь в рукавах, стащил с себя гимнастерку, свернул ее и под-ложил Тоне под израненную спину, надеясь тем самым задержать выход крови. Он взял голову девушки в свои ладони и склонился над ее лицом.
Тоня почти все время находилась в сознании. Ее дыхание ста-ло затруднительным и прерывистым, губы высохли и обметались белесым налетом, нос немного заострился, а под глазами залегли глубокие темные тени. Ее взгляд блуждал по лицу Медведева, пол-ный неуверенности, тревоги и невыносимых страданий. Девушка не отпускала его лицо и прикрывала веки лишь тогда, когда мучав-шая ее боль вконец изнуряла, забирая последние силы. Она беспо-койно пошарила рядом с собой, пытаясь нащупать его руку, не на-шла и в исступлении принялась комкать ткань своего платья.
Он высвободил левую руку, взял Тоню за кисть и, продолжая правой поддерживать голову, осторожно положил ее себе на коле-но. Она тут же схватила его ладонь, будто пыталась найти в ней ус-покоение и лихорадочно сжала в своих холодеющих пальцах.
– Сильно меня, да? – Выдохнула она, с трудом пошевелив гу-бами.
– Нет не сильно. – Ответил он. – Не разговаривай, молчи. Не трать силы.
Она в упор посмотрела на него:
– Зачем ты обманываешь? Я же знаю, что сильно. Наверное по-тому что сильно, поэтому и знаю. У меня ноги очень мерзнут, а до этого не мерзли.
– Просто солнце садится. Уже вечер. – Солгал он.
– Опять обманываешь. – Без упрека произнесла девушка. Из ее груди вырвался хриплый стон, она кашлянула и на губах появилась кровь.
– Молчи, молчи. – Поспешно сказал он.
– Я умру? – Спросила девушка и вслед за вопросом сказала ут-вердительно сама себе. – Умру.
Медведев распознал в этом коротком слове столько невыска-занного сожаления и горечи, что на этот раз не смог ей соврать. Он отвел глаза и с ненавистью посмотрел на видимый через окно от-крытый кусок далекого тускнеющего неба.
– Я боюсь, – еле слышно прошептала Тоня. – Ты не уходи от меня. – И она еще крепче сжала его кисть. – Раньше, когда мне ста-новилось страшно, я всегда мысленно разговаривала с мамой, а сейчас хорошо, что ты рядом.
По телу девушки пробежала судорога, ее лицо пересекла боль.
– Так больно, что хочется плакать. – Призналась она. Вслед за этим ее глаза наполнились слезами и несколько крупных капель быстро сбежали по щекам.
– Ты поплачь. – С усилием сказал Медведев, преодолевая ко-мок в горле.
Девушка неотрывно смотрела на него. Слезы продолжали ка-титься по бледной как выбеленное полотно коже.
– И мне мама иногда снится. – Внезапно для себя откровенно признался он, помолчал три секунды и добавил. – Я с ней тоже раз-говариваю, как и ты со своей мамой.
Девушка ничего не ответила, она стала совсем слаба, лишь в глубине ее взгляда, сквозь толщу страха и физических мук, он раз-личил живую искру радости, затеплившуюся в Тониных глазах по-сле произнесенных им слов. Ему показалось, что девушка едва за-метно улыбнулась и почувствовал как она погладила пальцами его руку. Потом по ее телу прошла мелкая дрожь, Тоня часто-часто за-дышала, судорожно хватая воздух обметанными губами, и снова с хрипом выплюнула сгусток черной крови. Медведев бережно вытер ей ладонью лицо и убрал со лба волосы. Он смотрел на быстро уга-сающую юную жизнь, и ему впервые за всю войну не верилось в то, что человек умирает. Нет, не может быть, чтобы эта девочка умер-ла! Его сознание безоговорочно отвергала подобную возможность. Оно не желало принимать ее ни в каком виде и мириться с ней. Умер Касымов, в любой день мог умереть он сам, могли погибнуть другие знакомые солдаты из его батальона, что бывало часто, но не эта беззащитная девочка. Если такое случается в мире, то значит в нем все неправильно. В нем нельзя жить. Если девочка на его руках умирает, значит мир не имеет права на существование. Такой мир обречен. Нежизнеспособен.
Он отсутствующе уставился в стену напротив. Не понимая что с ним происходит, он смотрел на разбитую штукатурку и тихонько гладил умирающую Тоню по голове. Она слегка пошевелилась, и он с беспокойством посмотрел на нее. Девушка уже почти ничего не различала. Ее глаза блуждали по его лицу и не находили его взгляда. В этот момент что-то неконтролируемое произошло с ним, в душе ослепительно взорвалось, озарив его сознание светом, и не в силах сдержать нахлынувший поток чувств, он разрыдался над де-вушкой, низко склонившись к ее изувеченному телу. Из его груди вырывались не то сдавленные стоны, не то крики. Иногда, уткнув-шись себе в плечо и до крови, с ожесточением прокусывая кожу, он начинал в неистовстве выть, будто тяжело раненный зверь. Его приглушенный плачь продолжался несколько минут. Потом Тоня на удивление крепко сжала его руку, привлекая к себе внимание, ее взгляд стал очень чистый и осмысленный. С минуту она спокойно рассматривала его лицо, словно пыталась запомнить каждую чер-точку, затем собралась с силами и, разомкнув сухой рот, произнес-ла последние в своей жизни слова:
– Ты так и не сказал мне, как тебя зовут.
Он не смог ей тогда ответить. Несколько раз он пытался на-звать девушке свое имя, но удушливый спазм, перехвативший гор-ло железной цепью не давал ему выдавить из себя ни единого зву-ка. Он продолжал гладить Тоню по волосам, точно безумный без-звучно шевелил воспаленными губами и медленно раскачивался из стороны в сторону…

Старик потянул через мундштук, однако вкуса табачного дыма не почувствовал. Сигарета опять погасла. Он опустил руку с мунд-штуком на колено и, все еще не до конца освободившись от воспо-минаний, печально подумал про себя: «Наверное те кому остается жить всего несколько минут, начинают понимать об этой жизни много больше чем те, кому судьба отмеряет еще долгие лета».
Громко хлопнула подъездная дверь и на крыльцо вышла пожи-лая женщина – соседка со второго этажа. Она поправила косынку на голове, окинула глазами пустынный двор и посмотрела в его сто-рону. Старик неспешно вынул из кармана коробок со спичками, чиркнул серной головкой и прикурил. Затянувшись слишком глу-боко, он натужно закашлялся. Наконец овладев дыханием, он сплюнул в сторону мокроту и взглянул на женщину водянистыми глазами. Та спустилась по ступенькам вниз и назидательным тоном сказала, обращаясь к старику:
– Бросал бы курить, Степаныч.
Он промолчал, сделав вид, что не расслышал ее слов.
– Помрешь ведь от табака. – Не успокоилась соседка на первой фразе.
Старик повернул к ней лицо и хмуро буркнул:
– Я несколько раз умирал, мне не страшно.
– Ну ладно, твое дело. – Отозвалась женщина и, прижимая к своему боку матерчатую хозяйственную сумку, направилась к про-ходу между домами.
Старик проследил за ее утиной походкой. Потом в последний раз затянулся, вынул из мундштука тлеющий окурок и бросил его в траву на газоне. Фантомные боли продолжали изводить его ампу-тированную ногу. Болело то, чего уже давно реально не существо-вало. Болела его прожитая жизнь. За все годы в нем накопилось так много боли, что в мире не было лекарства, способного заглушить в нем эти страдания. Он уже давно находился с ними один на один. Еще с августа сорок третьего.
Старик взял костыли. Он встал с бетонного блока и направился к крыльцу. Он пробыл на улице около полутора часов. Теперь он собирался вернуться домой, готовиться к приходу социального ра-ботника. Посещавшая его женщина должна была скоро придти. Старик вошел в плохо освещенный подъезд, поставил ногу на пер-вую ступень и начал подниматься по маршу.
Дочь он никогда не ждал.

Июль 2005г.

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.