\”Ганцлер-13\”, главы из романа

Алексей Захаров

Ганцлер-13

(Главы из романа)

Часть первая

1

Сегодня погибли рыбки из моего аквариума. Если выражаться точно, они не просто умерли, взяли вот так и сдохли, всплыв на поверхность вверх брюшками, и произошло это не в аквариуме с насыщенной кислородом водой и с искусственной подсветкой. Нет. Они выбросились из настольного водо-ема на пол комнаты. Все сразу. Девять штук. Словно киты, направляемые не-ведомой волей на каменистый берег Исландии. Два сома, два боция-клоуна и пять суматранских барбусов. Я нашел их маленькие подсохшие тельца утром на ковровой дорожке. Они лежали на полу быстро тускнеющими черно-красно-желтыми самоцветами, к бокам прилипли пылинки и мелкие волоски, а по стене вниз кралось жаркое летнее солнце. Забившись за гладкий камень в стеклянном углу, сквозь поднимающиеся со дна зеленые растения, на меня настороженно смотрел голубой кубинский рак.

* * *

Дворы моей юности теперь стали выглядеть по-другому. Они измени-лись, точно так же, как с возрастом меняются лица людей. Какие-то стареют, какие-то взрослеют. Появляются новые морщины, шрамы, наливается силой зрелая красота, обозначается первая седина. На одних лицах резко выражено клеймо переживаемых чувств и страстей, на других оно менее заметно. У иных в глазах проявлены мудрость и понимание жизни. Но отпечаток, посто-янно накладываемый на них временем, читаем в любом случае. Бывая в этих местах, я порою с трудом узнаю их, а иногда внутри меня возникает ощуще-ние, что я оказался там впервые.
В этом году исполнилось десять лет со времени окончания мной ин-ститута. На встрече выпускников, которая проводилась в начале мая за горо-дом, присутствующие по очереди вставали и рассказывали о себе. Они гово-рили о том, чем занимались все эти годы, кто каких результатов добился. Мои бывшие однокурсники поднимались со своих мест и, изображая на лице ложную скромность, а на самом деле распираемые гордостью и самозначи-тельностью, делились с другими успехами в карьере, семейным положением и количеством рожденных детей. Некоторые с нескрываемым самолюбова-нием хвастались профессиональными высотами, достигнутыми за минувший десятилетний период. На их лицах проступила печать благополучия и само-довольной необуржуазности. Теперь мои недавние однокашники преврати-лись в преуспевающих бизнесменов и беловоротничковых менеджеров, в ру-ководителей фирм и госслужащих, а один даже сделал карьеру по линии МВД, и его перевели на работу в Москву. Когда, наконец наступил мой че-ред, я поднялся из-за празднично накрытого стола с голубой скатертью и, чувствуя в возникшей тишине зала любопытные взгляды, направленных на меня трех десятков глаз, не знал, что им сказать. \”Чем же я занимался все это время? Все эти десять лет?\”, – думал я под перекрестным обстрелом нацелен-ных на мое лицо любознательных глаз. Если бы я задал этот вопрос сам себе, то и в этом случае затруднился бы с ответом. Я так и произнес тогда вслух, спрашивая самого себя в присутствии собравшихся: \”Что же я все это время делал?\”
Понемногу я работал в разных местах, начиная с торговли запчастями для легковых автомобилей и заканчивая организацией, специализировавшей-ся на производстве бытовых изделий из пластмассы. В промежутках между этими скучными видами деятельности я еще продавал пиломатериалы и за-нимал скромную должность на предприятии, которое принимало лом цвет-ных металлов. Вернее правильно говорить \”принимало ломы цветных метал-лов\”, а не \”принимало лом\”. По крайней мере, именно так всегда пишут в официальных документах, но все равно все говорят \”лом\”.
Никаких особых успехов на этих поприщах я не добился, да и откро-венно сказать, не было никакого желания добиваться. Я работал в этих мес-тах, потому что ведь надо же было где-то работать. И если выбросить из про-шедших десяти лет моей жизни все эти ломы и пиломатериалы, то вопрос, произнесенный мною на встрече, звучал вполне правомочно. Моя профес-сиональная карьера по сравнению с достижениями однокурсников выгляде-ла, точно также как выглядит пироженное \”КАРТОШКА\” рядом с расстав-ленными на витрине кондитерского магазина роскошными шоколадными тортами. Одно название \”картошка\” говорит само за себя. Пироженое и вдруг \”картошка\”?!
Мое семейное положение также не представляло собой ничего инте-ресного. Три года назад я развелся. После четырех лет совместной жизни мы расстались без сожалений и материальных дрязг. Ни детей, ни объемных красочных воспоминаний, за которые могла бы зацепиться инертная память, вызвав внутри моего сентиментального существа острые приступы душевной тоски. Ничего примечательного кроме классного, иногда даже умопомрачи-тельного секса. Наверное, это единственное, что у нас с моей бывшей женой получалось хорошо. Но, по всей видимости, регулярных занятий любовью было недостаточно для того, чтобы долго жить вдвоем в замкнутом про-странстве общей квартиры.
Впоследствии я часто вспоминал наши занятия сексом. Мы занимались этим почти везде, где представится случай: дома в постели (это само собой), в машине, в лесу, в гостях в ванной комнате, когда все сидели за столом, слу-шали Кейко Матсуи и пили вино. Даже один раз, – мы вернулись поздно ве-чером домой с дачи ее родителей, вдруг оказалось, что у нас во входной две-ри сломался замок и, размышляя над тем как нам поступить, неожиданно между делом, мы с женой трахнулись на полутемной лестничной площадке между этажами. Мы старались громко не шуметь и, сквозь пьяный туман все-цело охватившей наши тела страсти, настороженно прислушивались к звукам в подъезде дома, тихо погружавшегося в сон.
Да, вот что мне чаще всего вспоминалось при мыслях о прошедшем десятилетии: Секс с Моей Бывшей Женой. Но не мог же я об этом рассказы-вать на встрече выпускников института. Они же были все там такие серьез-ные, целеустремленные и успешные. От многих не осталось и следа тех их прежних, кого я знал когда-то, давным-давно. Это уже были не те открытые и улыбчивые ребята в дешевых китайских кроссовках, с полиэтиленовыми па-кетами в руках, в которых они носили конспекты по экономике и теоретиче-ской механике. Все меняется, конечно же изменения происходят и с такой нестабильной системой как человек.
Вскоре после той встречи с однокурсниками я уволился с работы.
День за днем я шатался по своей пустой квартире, бесцельно перехо-дил из комнаты в комнату, от окна к окну. Валялся на диване, прикрыв глаза, стараясь ни о чем не думать. С утра до вечера читал книги, а когда чтение надоедало, примерно раз в два-три дня, выбирался на улицу за продуктами питания или просто прогуляться на час-полтора, попутно придумывая себе ненужные дела. Покупал газеты в торговом центре, распложенном рядом с моим домом (они затем долго валялись на журнальном столике, после чего при очередной уборке в квартире я их выбрасывал); разглядывал смешно ко-пошащихся в древесных опилках морских свинок в зоомагазине, куда ходил за кормом для своих рыбок; выкуривал в сыром от дождя городском парке, под козырьком летней сцены, пару сигарет и возвращался назад, к себе в квартиру, погруженную в тихие ненастные сумерки.
Жизнь в стиле блюз.
Сколько времени так продолжалось, я не задумывался, надо было вспоминать и подсчитывать, но то, что не одну неделю это уж точно. Навер-ное, прошло не меньше двух месяцев. А может быть даже и больше. Я поте-рял счет дням. Мне незачем было за ними следить. Жизнь идет и идет. Пусть идет. Ничего с этим не поделать. Так или иначе, песок из колбы неумолимо вытекает, и он будет течь до тех пор, пока сосуд не станет совсем пустым. Жизнь всегда направлена в эту сторону. Песок постоянно выбегает. Его не остановить, а часы не перевернуть полной колбой вверх. После тридцати лет это осознаешь особенно ясно. Не так как когда тебе двадцать или даже два-дцать семь. До тридцати лет не задумываешься о скоротечности времени, те-бе кажется, что жизнь ужасно длинная штука, а мир существует в неизмен-ном состоянии – старики всегда старики, сорокалетние всегда сорокалетние, а двадцатилетние – двадцатилетние.
После тридцати лет твое мнение на этот счет меняется. Ты вдруг по-нимаешь, что тебе скоро исполнится сорок, а затем пятьдесят также как те-перь тебе исполнилось тридцать два. Ничего не поделать. Колба жизни по-степенно наполняется пустотой.
Почти не слышно, словно хранитель старинного, давно заброшенного замка, я перемещался из комнаты в комнату, засунув руки в карманы джин-сов, в рубахе на выпуск, подходил к полкам и перебирал пальцами корешки книг. Курил на кухне, выдувая в потолок синеватый дым, лениво разглядывая на кончике сигареты красный уголек, быстро покрывающийся серым нале-том. Когда во мне просыпался голод, и если это совпадало с желанием приго-товить, я вставал к плите и стряпал что-нибудь нехитрое, чаще всего яичницу с сыром или с колбасой, делал разные салаты. Пару раз жарил оладьи и пек пиццу. Затем съедал созданное собственными руками, раз за разом отмечая про себя улучшение своих кулинарных способностей. Тщательно мыл посу-ду, а по вечерам выносил накопившийся мусор.
Если мне надоедало находиться в тишине, я включал стереомагнитолу и ловил подходящую радиостанцию, с интересом слушая в перерывах между музыкой и глупой болтовней ди-джеев выпуски новостей. Обычно модная, но бестолковая попса быстро меня утомляла, я выключал радио, ставил диск с \”Временами года\” Вивальди и садился к окну разглядывать дождь за стек-лом.
Лето в моем родном городе выдалось сырым. Дождь лил давно. Кажет-ся уже больше недели. И до этого он шел, только не так сильно. Побрызгает слегка, попугает прохожих, а после, пробиваясь сквозь толщу тяжелых свин-цовых туч, начинает светить дразнящее солнце. И так несколько раз на дню. Теперь же непогода утвердилась на небе основательно и надолго. От гори-зонта до горизонта кто-то натянул над землей мутно-серую пелену размытых влагой туч, а сверху вниз беспрерывно падали мириады мелких капель. По-крывало дождя было соткано из огромного количества тонких нитей. Время от времени его резко встряхивал налетающий порывами, вечно чем-то недо-вольный ветер. Он ломал у прохожих зонтики и срывал головные уборы. Ок-ружающий мир превратился в аквариум для людей. Возникало ощущение, будто находишься в Юго-восточной Азии в период сезона дождей, за грани-цей города начинается стена непроходимых влажных джунглей и где-то по окраинам разбросаны, затопленные водой рисовые поля. Но мне это даже нравилось. Я любил дождь. Я чувствовал себя уютно в теплой квартире, зная, что на улице сыро и холодно, и при этом мне нет особой надобности, выби-раться из этих стен наружу, в отличие от многих других людей, кого обстоя-тельства вынуждают мокнуть под падающей с неба водой и шлепать по лу-жам на асфальте, уворачиваясь от грязных брызг, вылетающих из-под колес нервных автомобилей широким веером.
Я садился на расшатанный деревянный табурет перед окном, склады-вал на доски подоконника руки, опускал подбородок на тыльную сторону ла-доней и отстранено созерцал промокший до последней нитки застекольный мир. Комнату, равномерно разливаясь по всему пространству, заполняли то размеренные и спокойные, то неожиданно ударяющие сильными всплесками, музыкальные волны. Рядом со мной стояла чашка горячего, ароматного чая; от пара запотевало стекло; я протирал его кухонным полотенцем; дожидался, когда чай немного остынет, и затем не спеша пил, отхлебывая маленькими глотками. За окном лило без остановки, дома стояли угрюмыми, создавалось впечатление, что их бетонные и кирпичные стены набухли от избытка влаги скопившейся в атмосфере. И не было видно ни конца, ни края наступившей непогоде.
Иногда по ночам я выбирался наружу. Бывало, что я не мог заснуть, читать не хотелось, поэтому я выходил прогуляться по улицам города, оце-пеневшего в усталой дреме. Заворачивал в круглосуточный магазин и под скучающим взглядом охранника в серой униформе покупал сигареты. Одну выкуривал сразу же рядом с входом и шел дальше, раскрыв зонт и подняв воротник спортивной мастерки. Примечательным было то, что по ночам дождь почти не шел. Ветер стихал, а на погруженную в глубокий сон землю падали редкие капли, словно кто-то наверху выжимал из туч последние ос-татки дневной нормы. Мне нравилось бродить в это время суток. Я совершал обычный круг по давно освоенному маршруту, возвращался в свою квартиру, раздевался, чистил зубы, разглядывая лицо в зеркало и спокойно засыпал. Утром я просыпался и привычно наблюдал за окном плотную стену непре-кращающегося дождя.
Случалось, что в моем доме появлялся гость. Не часто. Один и тот же. Он приходил без предупреждения, поздними вечерами, когда на улице было уже совсем темно. Он разувался в прихожей, не произнося ни слова, и ставил сушиться раскрытый зонт в углу комнаты. По плотной черной материи, ртутными бусинками скатывались капли дождевой воды, образовывая на по-лу вокруг кончиков спиц маленькие чистые озерца. Я доставал из холодиль-ника бутылку красного полусухого вина. Мы подставляли стулья к окну, и какое-то время молча курили, стряхивая пепел в стеклянную пепельницу на подоконнике. Я разливал вино по низким широким стаканам, оставшимся из-под итальянской шоколадной пасты и мы, по-прежнему продолжая молчать, так и не издав ни единого звука, разглядывали происходившее на улице.
Мы могли так молчать долго. Посещавший меня гость был моим близ-ким другом, и наше взаимопонимание не ограничивалось одной речью. Когда наступало время разговора, кто-нибудь из нас произносил первую фразу или просто слово. Мы неспешно тянули рубиновую жидкость из наших стаканов, курили сигареты, приносившие прибыль иностранной компании-монстру, и говорили о самых разных вещах. Внизу, по опустевшей улице, изредка про-езжали автомобили. Словно намазанный чем-то, блестел черный от сырости асфальт. Огни уличных фонарей и свет фар отражались от его поверхности желтыми отсветами. Появлялись прохожие, торопливо спешащие своей до-рогой. По жестяному карнизу время от времени ударяли тяжелые капли, ро-ждая глухой металлический звук.
Жизнь в стиле блюз.
Последний раз он пришел ко мне в первом часу ночи без зонта, с влажными, спутанными волосами и с бутылкой вина в руке. Я сидел в ста-ром, провалившемся кресле, с растянутыми пружинами, вытянув на ковре ноги, и читал Генри Миллера. Тишина заполнила квартиру и, пользуясь слу-чаем, неслышно хозяйничала в ней. Лишь иногда сквозь стекла окон до меня снаружи долетал шум, производимый неспокойным ветром. Прозвучавший в моем доме звонок, когда стрелки настенных часов, над журнальным столи-ком, уже показывали за полночь, вернул меня с улиц Парижа начала двадца-того столетия в реальный мир, выкрашенный наступившей ночью в черниль-ные тона. Я поднялся из кресла и, шлепая босыми ногами по полу, подошел к двери. В глазок различил знакомый силуэт на лестничной площадке, иска-женный примитивной оптикой, и, не спрашивая, открыл ее. Я отошел в сто-рону и впустил своего позднего гостя. В гостиной он привычно выложил на подоконник из кармана джинсов пачку сигарет с зажигалкой и поставил на журнальный столик бутылку вина. Ее темное стекло было покрыто мелким водяным бисером. Я без лишних вопросов сходил на кухню за штопором, стаканами и пепельницей, которую час назад отдраил до блеска с помощью чистящего средства для кафеля. Когда я возвратился в комнату, то нашел своего друга, разглядывающим рекламу фарфоровой посуды на странице старого номера глянцевого журнала. Я приблизился к нему и через плечо взглянул на красочную фотографию. Она была сделана сверху: над чайным сервизом, расставленным на дне прозрачного пруда, плавал большой пятни-стый карп.
– Слушай, вопрос конечно избитый, но если бы у тебя был выбор кем быть, – задумчиво, словно разговаривая сам с собой вслух, произнес он, – ну я имею в виду из животных. Ты бы кем захотел стать? Ведь желать быть чело-веком, уже один раз побывав в этой шкуре, на мой взгляд глупо.
Я решил не вступать в философский спор, ведь если разобраться, то какая-то доля здравого смысла в его заявлении все равно присутствовала. Поэтому, коротко поразмыслив, я ответил:
– Ну, не знаю. Честно сказать я никогда не задумывался над этим. Воз-можно, я бы предпочел быть перелетной птицей или игуаной. Морской игуа-ной. – Уточнил я.
– Почему игуаной? – Он оторвал взгляд от страницы журнала и вопро-сительно посмотрел на меня. – То, что птицей я еще могу понять. Дальние теплые страны, всегда лето, перемены и возможность парить над землей. Но игуаной? Они же безобразные.
– Мне нравится, как это существо относится к жизни. – Дернул я пле-чами, сорвал пластиковую обертку с горлышка, и начал вкручивать в тугую пробку штопор. – Глубокомысленное созерцание мира на пустынном мор-ском берегу. Мне это подходит.
-А я хотел бы стать декоративной рыбкой. Плаваешь, ни о чем не забо-тясь и не тревожась. Мир, ограниченный стеклянными стенками, прост и по-нятен.
– В каком-то смысле мы и так аквариумные рыбки. – Предположил я, разливая по стаканам вино.
– Возможно… – Он чиркнул зажигалкой, продолжая стоять посреди комнаты, глубоко затянулся и, приблизившись к столику, стряхнул пепел, лишив девственной чистоты мою пепельницу.
Я протянул ему вино, и мы опустились в кресла. Какое-то время мы сидели молча, грели в руках стаканы, иногда делали из них небольшие глот-ки, прислушиваясь к проникающим в комнату звукам. Постепенно мы стали различать в тишине, доносящиеся из-за стены приглушенные, сдавленные женские вскрики. Кто-то там занимался любовью. Звуки то совсем пропада-ли, то становились отчетливыми, то едва различимыми. Я подлил в стаканы еще вина и закурил сигарету. Неожиданно за стеной все стихло без намека на финал и на возможное продолжение. Словно громкость вырубили или мои соседи спохватившись на середине действия и, проявляя заботу о покое жи-вущих рядом с ними людей, перешли в дальнюю комнату. Несколько минут мы сидели, разглядывая оклеенную бумажными обоями стену перед собой. Там по-прежнему ничего не происходило.
– Странное дело, – медленно протянул друг и поставил стакан с не вы-питым вином на подлокотник кресла, – очень часто мы любим одних жен-щин, а трахаем других. Питая к одним духовную близость, мы стремимся с другими удовлетворить временами вырывающуюся из нас животную страсть.
– Мужчины полигамны. – Отозвался я.
– Насколько я знаю женщин, они тоже не очень то целомудренны. – Сразу же отреагировал он.
Я не стал возражать на этот счет, тем более что был с ним согласен. Мы опять замолчали. По комнате плавал коктейль из ночных сумерек сме-шанных с приглушенным электрическим светом и расплывшимися во все стороны рваными лентами табачного дыма. В открытую форточку влетела маленькая ночная бабочка и, ошалев от яркого освещения, начала истерично метаться под потолком возле люстры.
За стеной царило безмолвие.
– Женщина, – тихо произнес друг, закинув ногу на ногу, – странное су-щество. Сколько бы мы не пытались познать его, у нас это плохо получается и вряд ли когда-нибудь получится. Чем больше проникаешь в женский внут-ренний мир, тем явственнее осознаешь его безграничность… Словно черная дыра. Нырнул – и ты в необъятном космосе. Порою тебе кажется, что пони-маешь женщину, находящуюся рядом с тобой, достаточно полно и хорошо, но потом происходит, что-то такое, что заставляет прийти к выводу – на са-мом деле ты ни черта о ней не знаешь, а все твое понимание сплошная иллю-зия и самообман. Мы их любим и ненавидим, нам хочется доверять им, и в то же время мы их боимся… Одним словом черная дыра, одновременно пугаю-щая и неумолимо влекущая нас к себе.
Я отхлебнул из стакана, ничего не сказал, а мысленно пробежался по своему жизненному опыту общения со слабым полом, и еще вспомнил ки-тайский символ, изображающий перетекание двух энергий друг в друга. \”Инь\” и \”Ян\”. Женское и мужское начало. Отрицательное и положительное. \”Ба-Ка\”. Одно находится в другом, которое в свою очередь содержится в первом. Если дальше продолжать об этом думать, углубляясь в размышле-ния, то голова пойдет кругом. У меня не было желания заниматься этим сей-час, в начале второго ночи. Поэтому я сделал небольшой глоток вина, не стал сразу его проглатывать, а подержал во рту, ощущая как, пощипывая слизи-стую, оно проникает в кровь.
Мы сидели в креслах, и разглядывали пустую стену напротив, словно темный экран в кинотеатре за несколько минут до начала сеанса.
– Как у тебя с ними? – Спросил он, не отрывая от стены взгляд.
– С кем? – Не понял я и вопросительно посмотрел на него.
– С женщинами. – Пояснил он, переставив стакан с подлокотника на журнальный столик. Вина в нем почти совсем не убавилось.
– Не знаю как у меня с ними. – Произнес я, задумавшись. – Не знаю, как можно охарактеризовать наши отношения. Нормально. Живем парал-лельно друг другу.
– Ты когда в последний раз спал с кем-нибудь? – Пальцами руки он вытянул сигарету из пачки и прикурил, продолжая рассматривать стену, как будто разговаривал не со мной, а с невидимым собеседником. – Я имею в ви-ду – занимался сексом.
Я пожал плечами:
– Может быть, два месяца назад, может два с половиной. Нет, – сказал я, подумав, – два с половиной еще не прошло.
– Расскажи мне про нее. – Попросил он.
Бабочка, утомившись, перестала наконец-то биться об потолок. Она затихла, успокоившись в углу комнаты за трубой отопления.
– Хочешь, чтобы я рассказал тебе, как с ней спал? – Удивленно посмот-рел на него я.
– Да нет, расскажи мне о НЕЙ. – Он оторвался от стены и, обобрав се-рый налет с огонька сигареты о стеклянный край пепельницы, взглянул на меня. – Конечно, если ты не против.
Я бросил взгляд на книжный шкаф. На его полке, за стеклом, сверху, на книгах, лежала пустая деревянная рамка от фотографии.
Рассказать о НЕЙ… Что я мог рассказать? То, что она была младше меня на семь лет. Мы встречались почти полтора года. Мне было с ней хо-рошо и судя по всему ей со мной тоже. По крайней мере первый год. Она ра-ботала менеджером в одной крупной торговой компании (оформляла заказы для постоянных клиентов), и любила вареники с картошкой. Я дарил ей цве-ты и подарки, а она мне свои фото. Один раз подарила белую искусственную кошку на день рождения и еще писала письма со словами любви. Мы ходили с ней гулять в парк, ели шоколадное мороженное и катались на аттракцио-нах. Весной и летом я возил ее за город в лес, мы собирали ягоды и ловили ящериц. Когда ей было плохо и одиноко в нашем мире, она всегда звонила или приходила ко мне, и я успокаивал ее как мог. Мне не трудно было забо-титься о ней. В постели я получал не совсем то, чего хотел, но я не обращал на это внимания, потому что мне было с ней и так хорошо. После занятий любовью она часто быстро засыпала, уткнувшись лицом в мою грудь. Я гла-дил ее по волнистым волосам и вдыхал их запах. Еще… еще она всегда дела-ла обиженное лицо, как будто я смертельно ее оскорбил, если вдруг, смеясь, в шутку, заявлял о том, что она меня когда-нибудь наверняка бросит. По правде сказать, я просто дурачился, не придавая серьезного значения своим словам. А потом она стала все чаще говорить о том, что мы с ней похожи на семейную пару, прожившую вместе долгих ДВАДЦАТЬ ЛЕТ. Я не знал, что возразить. А больше двух месяцев назад она окончательно исчезла. Просто перестала приходить и звонить, словно меня не существовало в этом мире. Я не пытался связаться с ней. Все было и так понятно. Она исчезла из моей жизни после ДВАДЦАТИ ЛЕТ ОТНОШЕНИЙ. Двадцать лет уместились в полтора года. Хорошо хоть так. Было бы хуже, если бы ДВАДЦАТЬ ЛЕТ уместились в двадцать лет…
Я привык, что люди появляются в моей жизни и затем через какое-то время бесследно пропадают из нее. Будто их и не было. Лишь моя память хранит внутри себя оставленные этими людьми живые образы – галлографи-ческие следы наших взаимоотношений. О ком-то четкие, о ком-то совсем размытые.
– Женщины. – Сказал друг, выслушав меня. – Их не понять, они словно инопланетяне.
Он затянулся в последний раз и раздавил пальцами окурок в пепельни-це.
– Да, инопланетяне. – Согласился я с ним и, скрестив, вытянул вперед ноги.
– Я вчера на похоронах был. – Все тем же ровным, бесстрастным голо-сом, что и раньше, без предварительного перехода, сообщил он. Видимо та-кие вещи, как женщины и похороны, находились в его сознании где-то на со-седних, близких друг от друга местах.
– Кто умер? – Поинтересовался я.
– Один парень с моей работы. Он даже моложе нас с тобой был. Раз-бился на машине. Они ехали вдвоем с братом, что-то случилось с передним колесом и их выбросило с трассы в кювет. В результате у брата только один палец на руке оказался сломан, а наш парень насмерть.
– Жизнь и смерть две родные сестры. – Сказал я сакраментальную фра-зу и, повернув голову, бросил взгляд на открытую полоску темного квадрата окна, между занавесями из тюля. Капли громко забарабанили по карнизу, ве-тер швырнул в стекло гроздь водяных бусин. Дождь, до этого едва моросив-ший, постепенно расходясь, пошел сильней.
– Да, – согласился друг, – только жизнь у многих в итоге иногда оказы-вается похожей на название колонки с хроникой смертей и браков из про-винциальной газеты: \”Родился, женился, умер\”.
Он поиграл зажигалкой и добавил:
– Сколько бы у человека не было друзей и родственников, все равно акт своей смерти каждый встречает в одиночку. Лицом к лицу с многоликой дамой в черном.
Он замолчал. Молчал и я. Бабочка в углу, появилась из-за трубы и, мелко-мелко подрагивая крылышками, время от времени переползала по по-толку с места на место. По-моему она чувствовала себя не в своей тарелке и не могла понять – где же она очутилась. Наверное, похожие чувства испыты-вал бы человек, попади он в параллельный мир с двумя или тремя незаходя-щими солнцами над горизонтом. Интересно, подумал я, когда человек уми-рает и попадает в другую реальность, его адаптация проходит безболезненно или он ощущает что-то похожее на шок, переживаемый этим бедным насе-комым.
Дождь на улице зачастил, покрыв снаружи оконное стекло влажной пленкой.
– Никогда бы не подумал, что ранняя трагическая смерть может про-изойти именно с ним. – Снова заговорил друг, и взял в руку стакан. – Спроси меня до этого – кто будет СЛЕДУЮЩИМ, я бы на этого парня в последнюю очередь подумал. Он всегда был такой благополучный, не попадал ни в какие истории. С ним никогда не происходило ничего плохого. Жил жизнью при-мерного гражданина общества. По барам не болтался, жене не изменял, в со-мнительные дела не ввязывался. И тут на тебе… На похоронах собралось много народу. Я заметил, что когда хоронят молодых, то всегда присутствует большое количество людей. Рядом с гробом стояли его жена и мать. Жена, вернее уже вдова, не плакала, глаза были совершенно сухими, было заметно, что она смирилась со случившимся, а убитая горем мать всхлипывала и вре-мя от времени окидывала, пришедших проститься с покойником, взглядом, в котором читалось некое осуждение за то, что ее сына нет, а все вокруг живы и здоровы. Принесли много цветов и венков. У кого-то некстати зазвенел со-товый телефон, заиграв идиотское \”Happy birthday\”. На него зло покосились. Дурацкая жизнь, все время что-нибудь происходит невпопад.
Он задумчиво поднес стакан к губам и несколько секунд держал его так, прежде чем отпить. Я закурил сигарету и, затянувшись, выдохнул дым в сторону притихшей бабочки. Табачное облако, не достигнув цели, развеялось по дороге, растворившись в пространстве комнаты.
Потом мы еще разговаривали. Курили и разговаривали. Я тянул вино, в основном один – за все время нашей беседы друг с трудом осилил половину стакана. Я предложил ему кофе. Друг отказался. Перед самым рассветом, ко-гда черное небо начало едва заметно светлеть, а дождь сделал передышку, он поднялся, забрал со стола свои сигареты и без долгих прощаний ушел, поже-лав мне \”спокойной ночи\”.
Я проводил гостя, вернулся в гостиную, собрал стаканы и бутылку с остатками вина в охапку, отнес их на кухню и вернулся за пепельницей. За-тем умылся. В спальне постелил на диване постель. Опять было взял в руки Миллера, но, не осилив и полстраницы, выключил свет и тут же заснул.
Спустя несколько дней, в нудно-моросящий вторник, я тоже оказался на похоронах. Умерла моя бабушка, последняя из моих \”grand\”-родителей. Я собирался отдать ей дань уважения и оделся в свой единственный костюм, черного цвета, который очень подходил для подобного случая. Это случи-лось второй раз за год, когда я облачился в него. И если бы не смерть бабуш-ки, то, возможно, что в следующий раз подобное произошло бы только в Но-вый год. В повседневной жизни мне некуда было в нем выйти. Черный кос-тюм очень удобная штука, универсальная вещь. Я уже был в нем на свадьбе у знакомого, встречал Новый год, а после надел, чтобы проводить в последний путь бабушку. Думаю, что со стороны я выглядел так, как выглядят профес-сиональные работники похоронных контор. Точно также как на свадьбе мое-го знакомого, по внешнему виду меня можно было бы спутать с женихом.
На кладбище я стоял под зонтом рядом со своими родителями и, ста-раясь делать это незаметно, рассматривал столпившуюся у могилы, немного-численную кучку понурых людей. Тут находились разные родственники, близкие и не очень. Некоторых я не видел несколько лет, кого-то совсем не знал. В раскисшей глине на краю кладбища топтались неизвестные мне пре-старелые дамы, с периодичностью вытирающие платками дряблые носы. Ни-кто не убивался. У покойницы был не тот возраст, чтобы спрашивать Бога, почему он забрал ее к себе. Восемьдесят четыре года вполне приличный срок жизни. Вполне логичный финал. Я стоял в измазанных грязью туфлях, не-много в стороне от могилы и терпеливо ждал окончания погребения.
– Если бы, она не сидела на месте, а двигалась – ходила гулять на ули-цу, шлепалась потихоньку, то прожила бы лет девяносто, как ее старшая се-стра. – Произнесла моя мать, подразумевая, что последние четыре года бабка не выходила из квартиры и почти все время проводила сидя на старом дива-не, уставившись в телевизор.
Я покосился на нее. Мой отец никак не отреагировал на эти слова. Он молча отбросил в сторону изжеванный на конце окурок и, переложив зонт в другую руку, сдержанно кашлянул в кулак.
– Почему ты думаешь, что она хотела бы дожить до девяноста лет? – Негромко спросил я. – Если ты желаешь столько прожить, то это не значит, что и она хотела бы.
– Я сто десять проживу. – Сразу, поправила меня мать тоном, не тер-пящим возражений, одновременно наблюдая за тем, как могильщики без осо-бого старания формируют лопатами свеженасыпанный холм. Сырые комья прилипали к металлической поверхности, и они с силой шлепали по могиле, для того чтобы глина отвалилась.
Похороны всегда собирают всех родственников вместе. Если бы не смерть бабушки, то я бы увиделся со своими родителями не раньше чем че-рез месяц. Месяц – средний временной промежуток между нашими встреча-ми. Почему-то каждый раз как мы вместе, у меня всегда происходят споры или с отцом или с матерью. Чаще с матерью, так как отец по своей природе неразговорчив и в основном молчит. Наши споры основываются на расхож-дениях в жизненных принципах. Вечный конфликт отцов и детей. Даже мож-но было бы с уверенностью заявить: Революционная ситуация. Старое поко-ление не способно жить по-новому, а молодое – не желает жить так как жили их родители. Теперь, предугадывая назревающий спор, я предпочитаю по-умному замолчать, оставшись при своем мнении. Все равно он ни к чему не приведет. Ведь как утверждал Ницше: В споре победителей нет.
Постепенно я становлюсь все дальше и дальше от своей семьи.
Я почувствовал, что стал замерзать на промозглом ветру, поднял од-ной рукой воротник пиджака, вынул сигарету и, прикрывая пламя ладонями, прикурил. Наконец все необходимое было сделано и вереница промокших, сумрачных людей, поскальзываясь на раскисшей тропинке, стала с облегче-нием, торопливо пробираться мимо железных могильных оградок к автобусу, ожидающему на асфальтированной аллее.
Я вернулся домой опустошенным. Скинул грязные туфли, взял из хо-лодильника оставшееся после недавнего ночного посещения вино и, не сни-мая пиджак, устало развалился на диване, ослабив узел галстука и расстегнув на рубашке верхнюю пуговицу. Пробку из бутылки я вынул зубами и попы-тался точным броском попасть ею в керамическую вазу на журнальном сто-лике, но промазал и, отскочив, пробка залетела куда-то под кресла. Бутылка оставалась еще почти на треть полной. Я начал не спеша пить прямо из гор-лышка.
Мое настроение было серым как хмурое небо над землей. Не плохим. Нет. Оно было безликим. Без красок, без звуков и без запахов. Пустым. Словно мутно-прозрачным студнем заполнено равнодушием. Не сказать, чтобы я был сильно расстроен смертью своей бабушки. Все к этому шло. Ес-тественный ход вещей. Просто, когда подобное случается, то заставляет тебя задуматься над жизнью. Над ее устройством и над ее концом. Моя жизнь сейчас катилась в неизвестность, как некогда кем-то запущенный по рельсам бытия товарный вагон. Куда он катится? Где и на каких стрелках свернет? Какие полустанки и станции проскочит не останавливаясь? Закончит ли свой путь в депо или опрокинется набок, соскочив в кювет, где будет медленно ржаветь, обрастая травой и молодыми деревьями? Я не знал. Мне ничего не хотелось. Живу и живу. Что дальше будет, посмотрим. Как бы я раньше ни пытался планировать свою жизнь – из этого мало что получилось, а по правде сказать, почти ничего не вышло. Жизнь странная штука. Я свою пока пустил на самотек. Как писали в старых романах – положившись на волю Провиде-ния. Мне порою казалось, что все процессы в ней замерли, а время затормо-зилось, и все больше и больше тормозится, также как постепенно останавли-ваются стрелки настольных часов в моей спальне, в которых села батарейка. В моей жизни наступил сезон дождей или большая полярная ночь. Неважно как назвать. Я старался ни о чем не думать, лишь ждал – все равно когда-нибудь что-то изменится, что переведет мой вагон на нужный путь. Мне только и оставалось – верить в это.
Я сделал подряд два больших глотка и посмотрел бутылку на просвет, определяя количество содержимого. В ней плескалось еще на один прилич-ный глоток. Я поднялся, подошел к окну и бросил взгляд на унылый пейзаж мокрого городского вечера. За последние дни за окном ничего не измени-лось. Я взглянул на часы. Затем допил вино, отнес пустую бутылку на кухню и, не переодеваясь, с книгой в руках расположился в кресле, терпеливо до-жидаясь прихода ночи, чтобы можно было пойти лечь спать.
Я читал до одиннадцати вечера, за все время лишь три раза отвлекся на то, чтобы согреть и налить себе в кружку чай. Ничем не нарушаемое безмол-вие плавало по квартире, не замечая меня, мягко обволакивая ее стены. Я дождался темноты, выбрался из кресла и, потянувшись, расправил затекшие суставы. В спальне я, наконец, снял изрядно помятый костюм и до Нового года повесил его в шкаф. Расстелил постель и, присев на корточки возле письменного стола, минут пять следил за рыбками, безмятежно снующими в освещенном лампой дневного света аквариуме. Затем бросил в воду корм, выключил везде свет и лег, укрывшись до подбородка одеялом. Сколько-то времени я лежал в темноте с открытыми глазами и бездумно смотрел в чер-ный провал окна, пока меня постепенно не засосало в гигантскую вселенную под названием Сон.
Всю ночь я спал беспокойно. Несколько раз просыпался, а в перерывах между пробуждениями мне все время что-то снилось. Сны состояли из чере-ды быстро сменяющих друг друга событий, и как казалось, ничем между со-бой не были связаны. Они просто неожиданно переходили от одного к дру-гому. Иногда напоминали кинопленку с последовательностью разномастных кадров. Утром я почти ничего не помнил из этих снов кроме одного: перед глазами стоял светловолосый мальчик лет восьми-девяти. Он был аккуратно подстрижен и одет в синюю школьную форму с дерматиновой эмблемой на левом рукаве, какую носили все школьники во времена Советского Союза – солнце читало раскрытую книгу. Он смотрел на меня из сна и было что-то странное в нем. Да, что-то странное. Затем я понял – странными были выра-жение лица и взгляд, для мальчика его возраста они казались слишком взрос-лыми. Этот контраст выглядел неестественным. Он бросался в глаза, поражая сознание. Некоторое время мальчик с взрослым лицом молча взирал на меня, а после произнес по-стариковски скрипучим голосом:
\”Твои рыбки скоро умрут\”.
\”Почему?\” – Спросил я его во сне.
\”Они выпрыгнут из аквариума и захлебнутся воздухом\”. – Сказал мальчик.
Затем в моем сне был темный пробел, и еще я помнил, что после про-бела этот же мальчик сказал: \”Он смотрит на мир тысячью лиц\”. Вернее я не видел, что эту фразу произносил именно мальчик. Я вообще никого не видел, но внутри меня присутствовала твердая уверенность, что эти слова сказал именно он. Все остальное я забыл. Я и про мальчика вскоре забыл и не вспо-минал ни разу. Мало ли какие сны могут присниться.
Этот сон всплыл из глубин моего сознания лишь сегодня. Через три дня, заполненных одинаковыми событиями. Произошло это одномоментно, как де жа вю, будто кто-то включил в моем мозгу кинопроектор, и на экране замелькали кадры уже виденного когда-то фильма.
Накануне, я до поздней ночи смотрел в гостиной по видео старый вес-терн-спагетти Сержио Леоне. Уснул там же на диване. Утром я проснулся, вылез из постели, постоял в одних трусах у окна и удостоверился, что непо-года наконец-то сдала свои позиции. Уже второй день небо было чистым и радостным. Оно сияло ясной голубизной, словно блюдце из тонкого китай-ского фарфора. Яркий, солнечный свет, набирая силу, заливал все вокруг. Я умылся, посетив ванную, после чего убрал одеяло и простынь в диван. На кухне поставил чайник кипятиться, вымыл помидоры и сделал горячие бу-терброды с маслом и сыром. В поисках шлепанцев я забрел в спальню. Я не заметил произошедшего в первые секунды своего появления в комнате. Но когда ногой наступил на что-то небольшое и упругое – посмотрел вниз, и только тогда разглядел на ковровой дорожке разноцветные тельца мертвых рыбок. В аквариуме, на дне, забившись в угол и выставив перед собой клеш-ни, испуганно замер маленький кубинский рак. Еще вчера все было хорошо. Мои рыбы мирно плавали, наслаждаясь беззаботной сытой жизнью. А сего-дня, как и предрекал мальчик с взрослыми глазами, они умерли, выбросив-шись из аквариума на пол комнаты, будто киты на берег Исландии.
Сидя на корточках возле аквариума, я внезапно почувствовал – что-то должно обязательно произойти в моей жизни.

5

Ее не было рядом. Она ушла около девяти часов. Наклонившись над кроватью, поцеловала меня в губы, и затем я сквозь прозрачную занавесь по-лусна различил, как Евгения очень осторожно закрыла за собой входную дверь, едва слышно щелкнув замком. А под покрывалом еще какое-то время рядом со мной продолжало жить тепло ее тела.
Я лежал и разглядывал себя в зеркало, закрепленное на потолке, вспо-миная подробности прошедшей ночи. Часы на стене показывали половину одиннадцатого. Кажется, мы уснули часа в три, в начале четвертого. Вначале пили вино и слушали музыку. Я шутил. Мы стали дурачиться. Когда я поце-ловал ее, она мягко отстранила меня и попросила разрешения принять душ. Ожидая ее из ванны, чтобы унять волнение, я выпил подряд два бокала вина. А потом мы легли в постель…
Распластавшись на животе, на смятой простыне, я расслабленно отды-хал, стараясь успокоить свое дыхание после бурного занятия любовью. В ка-ждой клеточке моего организма, кричала от радости и пульсировала жизнь. На полу, рядом с кроватью, валялось сброшенное, ставшее ненужным шел-ковое покрывало. Евгения отлепила с моей спины салфетку и долго, с дет-ским любопытством, рассматривала татуировку в неровном бледном пятне, отбрасываемом со стены ночным светильником. Она медленно водила по коже тонким пальцем, повторяя линии рисунка. Затем спросила, что обозна-чает иероглиф, а, выслушав ответ, прикоснулась губами к моей шее возле уха.
– Ты знаешь, каким образом можно определить, с кем из представите-лей противоположного пола у тебя будут крепкие и здоровые дети, с силь-ным иммунитетом, а с кем слабые и хилые? – Прошептала она, щекоча меня своим дыханием.
– Нет.
– По запаху. – Чуть слышно прошептала Евгения.
– Как это? – Спросил я сонно и поворочался, удобно вытянув ногу.
– Все просто. Если запах человека противоположного пола тебе нра-вится, то это свидетельствует о том, что количество хромосом в его ДНК со-ответствует количеству хромосом в твоем, и соответственно у вас с ним бу-дет очень жизнестойкое потомство. А если запах неприятен, то все наоборот. Природа позаботилась об этом.
Евгения замолчала на некоторое время. Она сидела на кровати полно-стью обнаженной и гладила меня по спине теплой ладошкой, бережно избе-гая того места, где была сделана татуировка. Я почувствовал, что она улыба-ется в слабом свете ночника, несмотря на то, что лежал, отвернувшись, и не видел ее лица. Нет, Евгения не просто улыбалась, скорее она была счастлива в эти мгновения. Евгения лучилась своим счастьем, оно исходило от нее в виде нежности, щедро проливаясь на меня ласками. Пришедшая в голову мысль показалась мне откровением. В первую секунду я хотел спросить у нее об этом, но потом по неясной причине все же не решился. А может просто испугался, что вдруг моя догадка окажется правдой, ведь я тоже ощущал в эти минуты, что моя душа наполнена тем же самым чувством. Но я также знал – пройдет ночь и все станет по-другому. Так уже было. Не раз. Волшеб-ство исчезнет с наступлением утра. Предметы обретут свои отчетливые и ре-альные очертания. Поэтому незачем терзать себя понапрасну.
Продолжая ласково водить ладонью по моей коже, Евгения наклони-лась и, дотронувшись до моей шеи кончиком носа, тихо произнесла:
– У нас с тобой были бы очень здоровые дети…
Я полежал в постели еще минут пять, погруженный в зыбкие ночные образы, затем вылез из-под одеяла и, ступая босыми ногами по мягкому ков-ровому покрытию, направился в ванную комнату. Решительно отклеив по-рядком надоевший бумажный прямоугольник со спины, я забрался в стек-лянную кабину, включил воду и встал под душ. Я постоял немного под теп-лыми струями льющейся из рожка воды и, совершая осторожные движения в области спины, намылился, после чего смыл пену и выключил воду. Вы-бравшись из душевой кабины, я вытерся полотенцем и вернулся в спальню голым, где надел чистое белье.
В коридоре, между трубкой и базой радиотелефона, я обнаружил во-ткнутую записку, написанную на вырванном из блокнота маленьком белом листочке. Я отсоединил трубку от базы и, вытащив записку, прочитал ее. За-тем я прошел в гостиную с телефоном в руках и опустился в кресло. На об-рывке мелким угловатым подчерком, черной шариковой ручкой, было напи-сано несколько строк: \”Если не хочется в кино, то посети музей. В трех квар-талах отсюда найдешь галерею, в ней выставлены старинные иконы. По мо-ему очень интересно. Не скучай. Целую\”. Внизу было добавлено: \”Я работаю до 21.00\”.
Странное дело, размышлял я, сидя в кресле, с одной женщиной можно прожить несколько долгих лет и все равно не будешь чувствовать никакой близости между вами, разве что кроме телесной, время от времени притяги-вающей ваши тела. Я имею в виду настоящей близости. А другую знаешь всего несколько часов и тебе с ней хорошо, как не было ни с кем хорошо до этого. И достаточно одного прикосновения друг к другу, чтобы в жизни поя-вились новые яркие и радостные вибрации души. Я снова вспомнил минув-шую ночь. А может быть, мне это только кажется, тут же возразил я сам себе, ведь я давно ни с кем не занимался любовью.
Я положил листок на кофейный столик, прижал его сверху телефонной трубкой, поднялся и направился на кухню готовить завтрак. Порывшись в холодильнике, я в этот раз нашел в морозильном отделении упаковку пель-меней. Сварил их в кастрюле, полил сверху кетчупом и с аппетитом съел, за-пивая охлажденным соком. Затем быстро навел порядок: вымыл посуду и расставил все по своим местам. Мне не хотелось, чтобы в мое отсутствие, кто-то за мной убирал. После наведения чистоты я налил чай и с удовлетво-рением развалился на диване.
Отхлебывая из чашки чай, я бросил взгляд через приоткрытые жалюзи и посмотрел в окно. На улице бушевало южное солнце. Лоджия тонула в рас-плавленном горячем металле. Часть солнечных лучей проникали в комнату и ложились на стену рядом с телевизором, на ковер и на стол.
Через минуту я поднялся, подошел к окну и раздвинул рукой полоски жалюзи, взглянув на голубое небо. На нем, насколько хватало зрения, не бы-ло видно ни единого облачка. Далеко в вышине, едва заметными черными точками парило несколько птиц. Я опустил взгляд с неба на скаты крыш на-против и в это время зазвучал звонок. Его издала трубка на кофейном столи-ке. Я шагнул к столу, поднял трубку и нажал кнопку:
– Да. – Сказал я.
– Привет, Саша. Устроился. – Я сразу же узнал уверенные нотки Про-кофьева. По его, смазанным телефонной связью, интонациям я не смог точно различить спрашивает он или утверждает.
– Привет. – Ответил я и неожиданно для себя обрадовался голосу Про-кофьева. Все-таки старый знакомый в чужом городе, нас с ним связывало не-сколько лет совместной учебы. – Да, все хорошо. Меня встретил твой подчи-ненный и привез сюда. Квартира удобная, настоящие апартаменты. Все не-обходимое есть, очень комфортно. Пью вино из ваших запасов и ем фрукты из холодильника. Мне их приносит в мое отсутствие неизвестная фея. В об-щем, все хорошо. – Я вдруг заметил, что от нахлынувшего возбуждения го-ворю несколько громко, почти выкрикиваю слова в трубку, поэтому на время замолчал, переводя дух.
– Только кондиционера нет, да. Не успели пока установить. Ты, похо-же, дома не сидишь. Вчера несколько раз звонил, никто трубку не брал. По городу гуляешь? – Спросил Прокофьев, не реагируя на мой веселый тон, при этом мне показалось, что он произносит фразы вкрадчиво и немного насто-рожено. Наверное переживает за сохранность документов, скользнуло у меня в голове. Я тотчас вспомнил его опасения по поводу существующей в совре-менном бизнесе конкуренции.
– Да я погулял немного. И в кафе вечером сидел. Здесь рядом. – Про-изнес я уже более ровно, стараясь своей открытостью успокоить его. – Доку-менты твои привез, все в порядке, не волнуйся. Они у меня.
– Может быть тебе, что-нибудь надо. Ты не стесняйся, скажи. – К мо-ему удивлению он никак не отреагировал на слова о документах. – Как у тебя с деньгами? Тебе передали?
– Нет, я не взял. Спасибо. Я пока свой \”кэш\” трачу. Надеюсь, что твоя контора мне потом возместит все расходы. Они у меня в разумных пределах. В дорогие рестораны не хожу и шикарных проституток не вызываю.
– Не думай о деньгах. – Теперь, по доносившемуся из трубки голосу, я понял, что на другом конце провода Прокофьев несколько расслабился. – Ес-ли хочешь, закажи себе девочку. Хочешь трех, закажи трех. Не стесняйся, отдыхай с удовольствием. Мне здесь срочно пришлось уехать, поэтому изви-ни, что не встретил тебя лично. Сам понимаешь бизнес. Но завтра, послезав-тра я вернусь, тогда обо всем и поговорим.
– Хорошо. – Сказал я, помолчал пару секунд и добавил. – Может быть, ты позвонишь кому-нибудь, кто приедет и заберет у меня пакет. – Снова на-помнил я ему о документах.
На короткое время в трубке возникла мертвая тишина. На той стороне образовался космический вакуум. Не было слышно ни единого звука, ни шо-роха, ни даже фоновых потрескиваний. Я понял, что Прокофьев сейчас реша-ет, как ему поступить.
– Пускай документы побудут у тебя. Приеду, отдашь мне. Скоро уви-димся. – Наконец твердо произнес он, и затем в телефоне раздались короткие гудки отбоя.
Я уже заметил, что у Прокофьева была отвратительная привычка пре-кращать разговор тогда, когда ему вздумается. Что это? Манера поведения хозяина фирмы, привыкшего всегда принимать единоличные решения, ни с кем не считаясь, или упущение родителей в воспитании сына? А может быть, смесь и того и другого. Я так и не смог окончательно остановиться ни на од-ном из вариантов, выключил трубку и повесил ее в коридоре на базу.
После принятого душа кожу на спине стягивало. Возникало ощущение, что именно в том месте, где находится татуировка, она ссыхается, утратив свою эластичность. Ссадина чесалась. Я смазал ее кремом, и надел свежую футболку и джинсы. Проболтавшись в течение полутора часов по комнатам, не зная чем заняться, я еще раз перечитал записку и вышел из квартиры, на-мереваясь последовать совету Евгении.
Внизу в подъезде, за стеклом, навалившись локтями на стол, сидел не-знакомый дежурный с сумрачным выражением лица. Я поздоровался и поин-тересовался у мужчины – не знает ли он, где находится галерея старинных икон и если знает, то не мог бы мне объяснить, как до нее добраться. Терпе-ливо выслушав долгие, но довольно путаные объяснения я вежливо поблаго-дарил за них консьержа и, очутившись на улицу, пошел в указанном направ-лении. Я миновал половину пути, и, как и говорил дежурный, увидел белое одноэтажное здание почты, рядом с которым в жилом доме располагался не-большой книжный магазинчик. В широкой стеклянной витрине я заметил, выставленные на подставках издания и решил заглянуть внутрь, с целью ку-пить себе что-нибудь для чтения, а за одно уточнить дальнейшую дорогу.
В крошечном торговом зале, кроме двух женщин-продавцов, находил-ся лишь один посетитель – пожилая, полная домохозяйка в цветастом летнем платье. Она рылась в детских разукрашках, разложенных на столе двумя не-ровными рядами и что-то бормотала себе под нос. По периметру зала, вдоль стен выстроились высокие стеллажи с полками, плотно набитые книгами. Бе-лые картонные таблички, прикрепленные к деревянным полкам канцеляр-скими кнопками, делили стеллажи на сектора, указывая на тематику литера-туры, размещенную на полках. Я побродил возле стеллажей около двадцати минут и, вынимая то одну книгу, то другую, остановился рядом с зарубежной классикой. На одной из полок я выбрал роман Хемингуэя \”Праздник, кото-рый всегда с тобой\” и раскрыл книгу.
Издание было недорогое, в простой мягкой обложке. Вполне подходя-щая книга для праздного туриста, подумал я, не слишком большая, без заум-ностей и стоит очень дешево. Судя по количеству исправлений на последней странице, ее уже два раза уценили. Каждый раз прежние цифры были пере-черкнуты карандашом, а новая цена приписана ниже.
Я расплатился за книгу в кассе и, щурясь, вышел из тихого, затененно-го помещения магазина на шумную, солнечную улицу, почти одновременно с домохозяйкой. Я сравнялся с ней и обратился с вопросом, уточняя остаток пути. Женщина оказалась очень приветливой и словоохотливой. Она все подробно мне объяснила – до галереи оставалось не так далеко. Я поблагода-рил ее за оказанную помощь, прошел немного дальше по тротуару и, заме-тив, справа на асфальтированной площадке, чуть в стороне от красивого ста-ринного здания с фасадами, украшенными богатой лепниной, зеленый шатер, натянутый между деревьями, заглянул в него и купил у девушки в синей фут-болке бутылку холодной газводы. Тут же размещались столики, я присел, раскрыл купленную книгу и, отпивая из горлышка пенящийся напиток, про-читал залпом две страницы. Начало мне понравилось, особенно первое пред-ложение.
Вода освежала и приятно пощипывала гортань. Я быстро осушил бу-тылочку, закрыл книгу и посмотрел на часы на запястье. Торопиться было незачем, поэтому я посидел еще минут пятнадцать, рассматривая окрестность и, только после этого поднялся и пошел дальше.
Я разыскал галерею на тихой улице в глубине зеленого, плотно застро-енного квартала, в стороне от центральных дорог с оживленным движением. Выставка занимала почти третью часть нижнего этажа блочного администра-тивного здания и имела отдельный вход в виде гранитного портала, больше походившего на вход в бункер, чем на подъезд публичного заведения. Мно-гоэтажный дом, по своему первоначальному назначению, принадлежал к тем постройкам, в каких во времена Советского Союза обычно располагались разного рода проектные и исследовательские институты, а теперь в них во множестве гнездились магазины и офисы всевозможных коммерческих орга-низаций.
Рядом со стеклянными дверьми, на шероховатой поверхности стены, висела полированная медная доска с выпуклыми буквами. Надпись на ней гласила:
\”МУЗЕЙ РУССКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ИКОНЫ. ЧАСТНАЯ КОЛЛЕКЦИЯ\”
Я поискал глазами еще какую-нибудь информацию – не нашел, тогда я потянул на себя бронзовую ручку и вошел. За стеклом кассы, над окошечком, висел бумажный листок с ценами на билеты. Входной билет для школьников, пенсионеров и студентов стоил всего пять рублей, для всех прочих – пятна-дцать. Я заплатил пожилой женщине в кассе необходимые деньги и попал внутрь. В помещении, состоящем из одинаковых по величине, почти квад-ратных половинок, разделенных между собой двумя невысокими колонами, царил гнетущий полумрак. Окна отсутствовали. Точнее они почему-то были снаружи наглухо закрыты специальными панелями. Я успел обратить внима-ние на эту особенность еще при входе. На месте заложенных оконных ниш, в стеклянных саркофагах, висели старинные иконы. Ни единого луча дневного света не проникало в галерею снаружи. Освещение внутри создавалось, за-жженными под низким потолком электрическими светильниками, распро-страняющими вокруг неяркий, отражающийся в стеклах выставочных вит-рин, свет. Кое-где виднелись датчики сигнализации. Из спрятанных в стены, где-то у самого пола, динамиков негромко, на фоновом уровне, звучала пра-вославная музыка. Было не до конца ясно, откуда она доносится. Я прислу-шался и пошарил глазами по низу стен, но так и не смог этого определить.
Музейный покой, приглушенный свет, музыка, вся обстановка в гале-рее были направлены на то, чтобы сымитировать церковную атмосферу. Но на самом деле создавали лишь грубую фальшивую подделку. Это было за-метно невооруженным глазом. Если бы в помещении имелись окна, то у меня возможно даже возникло бы иллюзорное чувство, что я слышу потрескива-ние горящих свечей и запах ладана. Но окон не было. Неуютно. Находишься будто в подвале, подумалось мне. К тому же доносящееся на уровне пола протяжное пение оставляло в сознании тягостный осадок. Голоса певцов не были наполнены возвышенными интонациями, призванными рождать в лю-дях покой, надежду и душевую радость. Звуки, разносившиеся под сводами галереи, скорее походили на грустный, изматывающий душу, заупокойный плач. Все эти ощущения навалились на меня сразу же, как только я вошел в помещение и пробыл в нем несколько минут. Я невольно повел плечами и поежился, будто почувствовал прикосновение сырого неуютного сквозняка.
По галерее медленно, подобно бестелесной тени, осторожно ступая, перемещалась очень сутулая пожилая служащая. Посетителей не было, вер-нее – из посетителей в зале находился только я один. На высокий коммерче-ский результат выставки ее владельцам рассчитывать явно не приходилось.
Оглядевшись на входе по сторонам, я подошел к ближайшей витрине и стал с любопытством ее изучать. Я медленно переходил от иконы к иконе, читая вывешенную рядом с каждым экспонатом подробную пояснительную информацию, постепенно продвигаясь вглубь музея.
Иконы были разные по размерам, как очень маленькие, так называе-мые \”житийные\”, бывшие когда-то в домах и квартирах своих первых хозяев, так и достаточно громоздкие, храмные, написанные на массивных, с виду тяжелых досках. Они принадлежали к различным школам старых мастеров и в основном отображали известные библейские сюжеты. Очень много было икон с изображениями Иисуса Христа и Богоматери. Большинство икон на-ходилось в хорошем состоянии, но висели и такие, на которых сквозь потем-невший слой олифы можно было с трудом различить лики святых и ангелов, проступающие из глубины минувших времен. На других, краски местами от-сутствовали, вместо них виднелись пятна выглядывающей древесины. Неко-торые иконы были облачены в оклады и достаточно богатые. Например, как указывалось в одном сопроводительном листе – \”…серебряный оклад укра-шен драгоценными и полудрагоценными камнями…\”. Какими именно не уточнялось. В силу своих скудных познаний в этой области кроме жемчуга, я еще смог различить лишь изумруды и рубины, но в убранстве некоторых икон было довольно много и других самоцветов. На двух или трех иконах я заметил легкие следы пожара.
Прохаживаясь по помещению галереи, служащая с напускным безраз-личием бросала в мою сторону пытливые взгляды. Я обошел по кругу все экспонаты небольшого музея и принялся по второму разу, уже более внима-тельно изучать их.
В центре, между колоннами находился стол. К нему, по обеим сторо-нам, низкими спинками были приставлены две короткие скамейки с мягкими матерчатыми сиденьями, видимо предназначавшимися для отдыха посетите-лей. На столе лежали две толстые папки. Смотрительница заметила, что я со-бираюсь совершить осмотр еще раз, она подошла к столу, взяла одну из па-пок и, протягивая ее мне, сказала сухим голосом:
– Молодой человек, если вам интересно, то вы можете прочитать кое-какую информацию об иконописи здесь.
Она была довольно крупной женщиной, с коротко подстриженными темными волосами. Откровенно сказать, мне ничего читать не хотелось, но из вежливости я не смог отказать пожилой служащей. Времени у меня все равно предостаточно, решил я и, взяв из рук женщины папку, сел на одну из скамеек и раскрыл ее. Страниц с мелким шрифтом, напечатанном на обеих сторонах бумаги, оказалось много. Каждая была вложена в прозрачный вкла-дыш-файл, для того, чтобы не обтрепывалась от рук посетителей. Я стал про-бегать по тексту глазами и незаметно для себя погрузился в чтение, более подробно задерживаясь в тех местах, которые меня заинтересовывали.
\”…Первой иконой в христианстве считается икона созданная неруко-творно. По древнему преданию, в годы жизни Иисуса Христа в одном горо-де-государстве правил царь Авгарь. Этот город назывался Едесса, а Авгарь был тяжело болен проказой. Услышав об Иисусе и о его деяниях, Авгарь по-слал к нему своего слугу. Царь приглашал Иисуса прибыть в Едессу, принять от него половину царства в подарок и жить в городе, разделив правление на-равне с ним. Но Иисус отказался от этого щедрого предложения. Тогда Ав-гарь решил приобрести для себя изображение Иисуса, он отправил к нему художника, повелев тому нарисовать портрет Христа. Художник, по приказу царя прибыл в места, где в то время проповедовал Иисус со своими ученика-ми. Когда же во время одной проповеди он собрался нарисовать портрет Христа, тот подошел к художнику, взял у него холст и плотно приложил ма-терию к своему лицу. Отняв кусок ткани от лица, Иисус протянул его изум-ленному художнику. Художник увидел, что на холсте отпечатался неруко-творный лик Иисуса, который впоследствии долгое время хранился в Едессе. Это изображение, не созданное явно человеком, и считается первой появив-шейся на земле иконой…\”
Я перелистнул, хрустящую целлофаном страницу и, погружаясь в тол-щу прошедших веков, кратко ознакомился с основными приемами, приме-нявшимися на Руси при создании икон:
\”…Тщательно выбиралась доска, чаще всего из липы или из сосны. На доску с помощью горячего рыбьего клея или яичного белка плотно приклеи-вался новый холст, называемый наволокой. Рыбий клей варился из пузырей и хрящей осетровых рыб. На наволоку в несколько приемов накладывался лев-кас, являвшийся основанием для живописи. Левкас в свою очередь приготав-ливался из растертого мела, смешанного с рыбьим клеем или с тем же яич-ным белком, с добавлением воды. После нанесения, левкас хорошо просуши-вался и тщательно полировался. Древнерусские иконописцы использовали натуральные красители – местные мягкие глины и твердые драгоценные кам-ни, привозимые с Урала, из Индии, Византии и других мест. Для приготовле-ния красок камни измельчали в порошок, добавляли связующее вещество, чаще всего желток, а также камедь (растворимую в воде смолу акации, виш-ни, сливы, алычи). Затем, после того как изображение было полностью вы-полнено, красочный слой покрывался защитным. В качестве защитного слоя применялась олифа (на белорусских и украинских иконах эту функцию ино-гда выполнял яичный белок). Олифа изготавливалась из макового или льня-ного масла. Процесс получения олифы достаточно продолжительный по вре-мени. После долгого кипячения, масло еще на протяжении полугода оставля-лось томиться в глиняных кувшинах на теплых печах. Готовую олифу нано-сили несколькими слоями, давая ей равномерно растечься. Олифа пропиты-вала красочный слой и высыхала, сохраняя яркость красок. Недостаток оли-фы состоит лишь в том, что по прошествии какого-то времени она темнеет. Обычно это происходит через 70-90 лет…\”
Затем шли подробные сравнительные характеристики русских иконо-писных школ – ярославской, тверской, псковской, московской, что-то упоми-налось о селе Палех. Это название встретилось мне несколько раз. Я пролис-тал все страницы, и мои глаза вырвали строчку в одном из абзацев в конце текста, выделенную красным маркером:
\”Человек сам является божественной иконой ибо сотворен по образу и подобию\”.
Я остановился в этом месте и перестал читать. От необъяснимого внут-реннего напряжения начало давить на виски. Голову словно сжало металли-ческим обручем. Я закрыл папку и поднялся. Служащая покосилась на меня и тут же отвернулась. Незаметно потянувшись, я расправил затекшую спину и, передвигаясь вдоль стен и вспоминая прочитанное, я начал заново разгля-дывать иконы. Лики святых смотрели на меня из вечности, со всех сторон за-ла. Теперь я чувствовал эти взгляды, их немое присутствие. Мне вдруг стало жалко древние иконы. Зачем они здесь? Ведь им тут не место, в этом унылом помещении напоминающем затхлый погреб. Эта галерея, будто могила для них. Они были здесь словно узники, а музыка, прохлада и все остальное – блеф для праздных, ничего не замечающих обывателей.
Я приблизился к одной из центральных колонн и принялся разгляды-вать сильно поврежденную икону, размещенную на ней. Рядом с иконой, на бетоне, был прилеплен распечатанный на принтере листок с крупными бук-вами: \”Готовится к реставрации\”. Я придвинулся к колонне вплотную и стал пристально изучать тусклое, частично облупившееся изображение, по краям которого белой каймой виднелся слой левкаса. Когда-то эта икона носила ок-лад, о чем свидетельствовали ряды маленьких отверстий, оставшихся в дре-весине после гвоздей, прикреплявших металл к доске.
Рассматривая икону, я услышал, как входная дверь в музей открылась и потом сразу закрылась. Краем сознания я непроизвольно отметил, что внутрь кто-то вошел. Подталкиваемый любопытством, я, чуть-чуть, стараясь оставаться незамеченным, выглянул из-за колонны, и увидел вошедшего в зал мужчину, лет пятидесяти, среднего роста, сухого телосложения в эле-гантном, летнем светлом костюме. Он стоял возле входа и очень вниматель-но, по хозяйски, окидывал галерею взглядом. Возможно, что он бы и заметил мое нахождение в зале, но пожилая служащая, сутулясь, торопливо засеме-нила к нему. Ее движения напомнили мне движения большого грача, тороп-ливо спешащего к брошенному куску.
Смотрительница не дошла до мужчины в светлом костюме нескольких метров и остановилась перед ним в услужливой позе. Вновь вошедший не-громко задал ей несколько вопросов. Из-за музыки, звучащей в помещении, я не понял, что он спросил, а лишь с трудом разобрал отголоски его слов. Слу-жащая с готовностью на лице ответила ему. Даже не слыша разговора, не трудно было догадаться, что этот мужчина не простой посетитель. Происхо-дил разговор между начальником и подчиненной. Затем вошедший еще что-то сказал. Смотрительница энергично кивнула головой и, приблизившись к боковой двери, скрылась в служебном помещении. Пока она отсутствовала, мужчина еще раз осмотрел зал, но теперь он сделал это поверхностно, как-то вскользь. Я был полностью скрыт колонной, поэтому он меня не заметил.
Вскоре сутулая женщина вернулась в сопровождении невысокого мо-лодого человека в голубых джинсах и светлой футболке. Светлый костюм начал беседовать с ним, а смотрительница, сохраняя на своем лице прежнюю почтительность, отошла в сторону. Я же удовлетворил свой интерес и опять возвратился к изучению иконы.
Через несколько минут, по звуку хлопнувшей двери я определил: или кто-то еще вошел или мужчина в костюме покинул музей. Теперь и я решил закончить со своей экскурсией. Я пробыл в галерее больше часа и почему-то чувствовал себя заметно измотанным и уставшим. По непонятной причине я ощущал странную внутреннюю тревогу и слабость. Иногда мое беспокойство почти граничило с паникой испуганного животного, которое интуитивно предчувствует надвигающееся землетрясение, и со стремлением незамедли-тельно выбежать наружу. Мое физическое состояние походило на болезнен-ный приступ. Мне хотелось на воздух, туда, где светло и где дышится полной грудью, а атмосфера вокруг наполнена живыми красками жизни. К тому же я почувствовал признаки голода, которые нарастали с геометрической про-грессией.
Я быстро обошел все витрины и не задержался больше ни у одной. В галерее теперь находилась лишь служащая-грач. Женщина уловила, что я со-брался уходить, она втянула голову в плечи и метнулась наперерез в мою сторону.
– Молодой человек, у нас есть книга отзывов посетителей. Не желаете оставить свои отклики? – Сказала она, впившись глазами в мое лицо.
Секунд пять она молчала в ожидании ответа, не отпуская моего лица, потом добавила как веский аргумент:
– Владелец музея любит их читать. Заметили, что сюда только что за-ходил солидный мужчина в костюме?
Я остановился посреди зала и молча кивнул в ответ на ее вопрос.
– Видели? Так вот это был хозяин музея. Это его коллекция икон. – Она повела вокруг рукой. – Всякий раз, как он приезжает, то с большим инте-ресом просматривает новые записи в книге отзывов. Не хотите что-нибудь написать?
Ее уверенность в том, что я соглашусь на сделанное предложение, бы-ла обозначена у нее на лице и, мягко сказать, слегка меня раздражала.
– В следующий раз. Я к вам еще зайду. – Соврал я ей, и как смог, изо-бразил в своих глазах искренность. Я выучился этому еще в подростковом возрасте, применяя как одно из средств самозащиты, чем вводил противника, атакующего мой внутренний мир, в заблуждение. Иногда мне приходилось пользоваться подобным приемом и в теперешней, взрослой жизни.
– Хорошо обдумаю, что написать, зайду и напишу. – Закончил я, про-должая быть \”честным\”.
Я резко повернулся и поспешно вышел, ощущая на себе недоуменный взгляд служащей, постепенно переходящий в открытое недовольство. Это недовольство острыми иглами тыкало вдогонку мою израненную тату-мастером спину. Наверное, раньше ей никто не отказывал. Не знаю почему, но никакие хвалебные речи мне сейчас писать не хотелось. Я никогда не был склонен публично проявлять свои чувства, а тем более делать это по заказу.
Улица встретила меня растомленным солнцем. После сумрака галереи, его ослепительный свет, мощной волной ударил в глаза сквозь толстое стек-ло входных дверей. В первые секунды я рефлекторно зажмурился и не мог поднять век. Словно после выхода из темного зала кинотеатра, оказался в ли-кующем полдне. Я остановился в тамбуре, заново привыкая к дневному свету и с удовольствием вбирая его в себя.
Прикрывая глаза ладонью, я рассматривал происходящее за стенами здания. Напротив музея, через тротуар и неширокий газон, между большими раскидистыми деревьями, стоял темно-зеленый \”Сааб 9-5\”. Зеркальная по-верхность машины сверкала как огромный дорогой изумруд. В изящных об-водах кузова угадывалась кровная принадлежность к благородному семейст-ву летательных аппаратов. Шведы относящиеся к конструированию автомо-билей с щепетильностью самолетостроителей, явно заложили в его формы авиационные идеи. Рядом с \”Саабом\”, облокотившись одной рукой на широ-ко распахнутую заднюю дверь, стоял мужчина в светлом костюме, а чуть в стороне от него, на газоне топтался молодой человек в голубых джинсах. Го-ворил хозяин галереи, а парень стоял и слушал. Их разговор продолжался не-сколько минут. Все это время я следил за ними из тамбура. Не знаю почему. Я не торопился выходить из здания. Что-то останавливало меня. Потом Свет-лый Костюм произнес несколько слов, неопределенно махнул рукой в сторо-ну и сел в машину.
После этого я вышел из тамбура на улицу. Дверь \”Сааба\” мягко за-хлопнулась с глухим звуком, как будто ее засосало внутрь потоком воздуха. Я вынул из кармана измятую пачку и зажигалку. Машина плавно и бесшумно отъехала от тротуара. Парень в джинсах направился к порталу музея. Я дос-тал из пачки сигарету, чиркнул зажигалкой и, все еще щурясь от раскаленно-го солнца, медленно побрел по пышущему жаром асфальту, лениво размыш-ляя по пути – где мне поесть.

В этот раз фея в гости не приходила. Даже если она и навещала квар-тиру в мое отсутствие, то не оставила после себя материальных следов своего пребывания. Я, по крайней мере, нигде их не нашел. Все было также как и перед моим уходом. И я остался весьма доволен этим обстоятельством.
Перекусив остатками пельменей из раскрытой пачки, я съел на десерт сочное краснобокое яблоко и затем поначалу включил фильм с Такеши Ки-тано, но через полчаса он мне наскучил и, не досмотрев картину до конца, я погасил экран. Лежа на диване, закинув ноги на боковую спинку, я раскрыл купленную в магазине книгу и продолжил ее читать. Постепенно этот про-цесс полностью меня увлек, унося воображением далеко от краснодарской квартиры. В последнее время, чтение книг являлось любимым занятием в мо-ей жизни.
Через распахнутую дверь лоджии в комнату временами доносились крики детей, играющих внизу, на площадке перед домом. Врывающийся лег-кий ветерок, покачивал полоски тканевых жалюзи. Сквозь это искусственное заграждение в квартиру проскочила муха и начала неуемно кружить по ней, постепенно смещая свой полет в сторону кухни.
Я читал почти в течение двух часов. Затем отложил книгу и еще неко-торое время лежал на диване, наблюдая за неугомонной мухой. Потом я под-нялся, взял с нижней полки кофейного стола одну из вчерашних газет и ска-тал ее тугой трубкой. В две атаки я сумел прихлопнуть надоедливое и совсем обнаглевшее насекомое, норовившее теперь поползать по мне. Измятую газе-ту с прилипшими к ней останками лапок и крылышек я выбросил в мусорное ведро и посмотрел на часы. Было без двадцати семь.
За окном синело другое небо другого вечера.
Поразмыслив, я снял с себя всю одежду, зашел в ванную комнату и от-крыл кран. На полке перебрал все гигиенические средства; добавил из высо-кого флакона в воду тонизирующую пену и забрался в наполовину напол-ненную треугольную чашу. В ванной, погрузив руки в воду и, откинувшись на гладкий удобный край, я стал думать над тем, как поступить, когда прие-дет Прокофьев. Ведь после того, как я передам ему документы – моя миссия будет завершена. У меня в голове было два варианта – или остаться еще на несколько дней в Краснодаре, здесь я подумал о Евгении, или вернуться до-мой. Если я решу остаться, то хотелось бы, чтобы Вадим позволил мне два-три дня пожить в его служебной квартире. Я надеялся, что он окажет мне та-кую услугу. Еще в моем сознании на заднем плане сигнальным флажком маячило предложение Прокофьева, о котором он упоминал во время ночного звонка. Правда неизвестно заинтересует оно меня или нет, а может вообще ничего серьезного, какая-нибудь очередная просьба отвезти что-нибудь куда-нибудь, расслабленно размышлял я. Посмотрим.
Отдохнув в ванне вдоволь, я выбрался из воды и вытерся полотенцем, прислушиваясь к своему организму. Болезненное состояние, возникшее в га-лерее икон, кажется окончательно прошло. Слабость и непонятная нервоз-ность исчезли. Я вернулся в гостиную, заправил в серебристый корпус сис-темы диск с саундтреками Энио Мариконе и с дымящейся сигаретой в руках развалился в кресле, спиной к лоджии.
Я нахожусь в этом городе всего двое суток, думал я, лениво перебирая в своей голове мысли и одновременно разглядывая издали египетский папи-рус, а мне кажется, что живу здесь уже по меньшей мере месяц. Наверное, время имеет способность изменять скорость своего течения то растягиваясь, то сжимаясь. Просто люди пока не могут понять всех его мудреных законов. Мало того, я подозреваю, что время обладает свойством быть индивидуаль-ным для каждого человека. Растягиваясь или сжимаясь для одного человека, оно может оставаться неизменным для другого.
Я поднялся, подошел к стене и выдул в сторону папируса тонкую струйку. Табачный дымок расплылся по комнате, окутав тысячелетний сю-жет синим туманом. Невозмутимый и бесстрастный Осирис вершил свой суд, как и много веков назад. Как он делал это всегда. Внимательно разглядывая суровых египетских богов, я вспомнил свой недавний поход в галерею, пре-данную своему хозяину смотрительницу-грача, самого владельца музея и его аэроподобный \”Сааб\”. Содержать собственный музей с коллекцией старин-ных икон, наверняка дорогое удовольствие. Но, если судить по внешнему ви-ду Светлого Костюма, ему явно было не в тягость иметь такое хобби. Какой-нибудь современный \”владелец заводов, газет, пароходов\” или на худой ко-нец банкир.
Я затушил в, играющей острыми хрустальными гранями, пепельнице недокуренную сигарету и направился к холодильнику за минеральной водой. Распахнув дверцу, я вынул бутылку, наполнил бокал и с жадностью осушил его. Затем быстро собрался и вышел из квартиры, поправляя на ходу смятую одежду. Через две минуты я покинул подъезд и направился в сторону кафе, в котором работала Евгения.
В половине девятого я уже стоял возле стойки бара и пил из алюми-ниевой банки зеленый чай \”липтон\”. Евгения обслуживала пару средних лет – мужчину и женщину, расположившихся за неприметным столиком в глубине зала. Внешний вид у мужчины был достаточно скромный, а женщина напро-тив выглядела очень красивой и респектабельной. Она с любовью смотрела на своего спутника, слушала, не прерывая, и при каждом удобном случае дотрагивалась до его руки. Мне подумалось, что наверное они любят друг друга. Евгения приняла у них заказ и пошла выполнять. На полпути она меня заметила, улыбнулась и помахала рукой в мою сторону.
Пока я ждал, когда она освободится, умудрился растянуть содержимое банки на тридцать минут. К тому времени, как я допил напиток, Евгения за-кончила смену и переоделась. Мы вышли на улицу, не проронив ни слова. Через несколько метров я замедлил шаг и остановился, чтобы прикурить.
Я ждал нашей встречи целый день, но теперь, рядом с Евгенией, не-ожиданно почувствовал себя скованным и зажатым. Между мной и девушкой будто возникла некая невидимая преграда. Сейчас воспоминания о прошлой ночи, еще не успевшие до конца утратить своей яркости, под воздействием охвативших меня сомнений стали казаться призрачными миражами. Я пони-мал причину своих чувств. Внутри меня что-то щелкнуло и я, не желая того, вдруг испугался. Испугался, что хрупкое ощущение мимолетного, кратко-временного счастья, может раствориться в окружающем пространстве всепо-глощающего мира раньше срока. Меня неудержимо тянуло к этой улыбчи-вой, жизнерадостной девушке. Я истосковался по теплу и ласке, и даже отда-вая себе отчет, что наши отношения продлятся всего несколько дней, все равно стремился удержать, родившееся в душе чувство нежности и покоя как можно дольше.
– Сегодня мне надо домой. – Сразу же, без предисловий, заявила Евге-ния. Она посмотрела на меня с той самой улыбкой, после которой я впервые обратил на нее внимание.
Я не смог скрыть того, что почувствовал в этот момент. Видимо мое разочарование, вызванное ее сообщением, проступило у меня на лице. Я при-шел в кафе, чтобы разочароваться, невесело подумал я. Наблюдая за моим лицом, Евгения улыбнулась еще более обаятельно чем раньше и мягким го-лосом, точно ребенку, попыталась объяснить мне:
– Я же не была дома больше суток, мне нужно переодеться и принять душ. К тому же я очень устала.
К чему мне ее объяснения? Я просто разочарован. Со мной уже не раз случались в жизни аналогичные вещи, но я ни в коем случае не виню ее. Как и не виню других. Значит то, что я испытал прошлой ночью, действительно мне почудилось. Волшебство исчезло, а предметы приобрели истинные очер-тания? Я промолчал, попытавшись изобразить понимание. Я затянулся сига-ретой, стряхнул пепел и, стараясь спокойно разглядывать линии на своей ла-дони, со слабой надеждой в голосе произнес:
– У меня есть полный холодильник разной вкусной еды, включая икру, фрукты и вино.
Наверное, я выглядел смешным, но мысль об этом не огорчила меня, я не хотел притворяться, я желал сейчас быть таким, какой я есть.
– Мне нужно принять душ. – Сказала Евгения.
– У меня есть горячая вода и очень удобная треугольная ванна. – При-вел я, на мой взгляд, весьма веский довод, продолжая старательно рассмат-ривать свою ладонь.
– Я устала.
– У меня там прекрасная кровать и отличная звукоизоляция. Тебе ни-кто не будет мешать. – Я посмотрел на нее. Мой взгляд буквально умолял Евгению не оставлять меня одного. – Даже я. – Снова уткнувшись в ладонь, добавил я.
– Мне необходимо переодеться, в конце концов. – Звонко рассмеялась она.
– Мы возьмем такси. Теперь я знаю расценки в вашем городе. – Я пол-ностью изучил рисунок на своей ладони и, окончательно оторвавшись от не-го, поднял на Евгению взгляд. Она стояла напротив и смотрела на меня без всяких стеснений. Наши глаза встретились.
– Хорошо. – Наконец согласилась она. – Но в ванне я буду плескаться не меньше часа.
– Хоть два часа. – Пообещал я, направляясь на обочину дороги с вы-ставленной рукой. – Я даже могу составить тебе в этом компанию.
– Ты думаешь, мы поместимся в твоей ванне вдвоем? – Спросила она, кинув на меня многозначительный взгляд, уже сам за себя говорящий о том, что, наверное, поместимся.
– Проверим. – Пожал я плечами, словно и не догадался о значении ее взгляда.
Мне надоело быть все время одному.
Почти сразу же, как только я стал голосовать на обочине дороги, ря-дом с нами затормозил пожилой \”мерседес\” белого цвета. Я галантно открыл перед Евгенией дверцу, и мы забрались с ней внутрь. Когда мы доехали до ее дома, я остался ждать в машине, а Евгения скрылась в подъезде, бросив пе-ред этим в салон автомобиля короткое: \”Я быстренько\”.
Пока девушка отсутствовала, я опрометчиво задал водителю вопрос по поводу технического состояния его автомобиля. Мужчина оживился, заерзал на своем месте, и после этого мне на протяжении нескольких минут при-шлось выслушивать от него перечень всех старческих болезней \”мерседеса\”. Возвращение Евгении спасло меня от дальнейших подробностей анатомии немецкого ветерана автодорог. Водитель споро завел двигатель и вырулил из двора. Уже рядом с моим домом он, было решил продолжить начатую бесе-ду, но я торопливо сунул ему в протянутую руку деньги и покинул пропах-ший фруктовым дезодорантом салон.
Как только мы с Евгенией очутились в квартире и разулись, она неза-медлительно скрылась в ванной комнате, оставив в гостиной на спинке дива-на сброшенные с себя сиреневую блузку из газа и джинсы. Но она пробыла в ванной не час, как обещала, а всего тридцать минут. Я заканчивал сервиро-вать стол, и уже собирался постучаться к ней, когда Евгения вышла розово-щекая, в банном халате с закатанными рукавами и с мокрыми концами волос. Я окинул ее стройную фигуру взглядом и улыбнулся – без косметики она мне нравилась больше.
Мы легко поужинали бутербродами с икрой и салатом из помидоров с зеленью, выпили терпкого красного \”Каберне\” и посмотрели по телевизору новости. Немного поболтав, мы рано легли в постель, а около полуночи, утомленные любовной страстью, затихли и провалились в сон.
Посреди ночи я проснулся. Какое-то время лежал на спине, в полупро-зрачной безмолвной темноте с открытыми глазами. Надо мной, на потолке тускло мерцала зеркальная мгла. Я не мог понять, почему вдруг проснулся. Просто неожиданно вынырнул оттуда и все, словно из глубокой, черной во-ды на поверхность реальности. Без всякой видимой причины.
Я прислушался к звукам в квартире. Везде было тихо, даже не слышно дыхания Евгении рядом. Я всмотрелся в стену напротив и попытался разгля-деть, сколько времени показывают стрелки на кварцевых часах. Напрягая до боли зрение, я через несколько секунд с трудом различил – начало третьего. С улицы в комнату через жалюзи проникал мягко струящийся лунный свет, освещающий пространство возле окна. Я поднес руку к лицу и потер пальца-ми веки.
– Почему ты не спишь? – Теперь Евгения была совсем рядом и дышала мне в ухо.
Я опустил руку и просунул ее под голову девушки. Она в ответ обняла меня своей рукой, обхватив ею за туловище.
– Решил заняться с тобой любовью. – Пошутил я, разглядывая темную комнату.
– Ты – наглый. – Чуть слышно констатировала Евгения, продолжая вы-дыхать мне в самое ухо.
Довольный ее реакцией, я улыбнулся еще раз.
– А ты, почему не спишь? – Спросил в свою очередь у нее я.
– Не знаю. Наверное, во сне почувствовала, что ты проснулся, и от это-го тоже проснулась.
Я перебирал пальцами пряди ее мягких волос, с наслаждением втяги-вая носом их запах. Они пахли душистыми летними травами, ранним утром и беззаботной молодостью. Под тонким покрывалом наши обнаженные тела плотно соприкасались, я чувствовал своей ногой волосы на ее лобке.
Мы немного помолчали.
– Скажи, а зачем ты вызвался меня провожать в первый раз? Зачем вчера вечером пришел? – Неожиданно спросила она.
– Мне хорошо с тобой и очень спокойно. – Откровенно признался я. – Я сразу это почувствовал. К тому же ты мой тип женщины.
– А какие у тебя еще были женщины? – Поинтересовалась она лукавым тоном. Евгения приподнялась на локте и заглянула мне в лицо.
– Не всегда те, что по настоящему подходили для меня. Да и для них я наверняка был не идеальным мужчиной. – Поразмыслив, серьезно ответил я.
– Зачем же тогда это надо было?
– Так часто случается в жизни, подобные вещи происходят не только со мной. – Я чуть дернул плечами.
– Расскажи мне о своей последней женщине. – Попросила Евгения. Она подперла щеку ладошкой, продолжая на меня смотреть.
Под действием ее просьбы, я на мгновение окунулся в свое прошлое, но тут же поспешно вынырнул из него, точно из холодной проруби:
– Все мои женщины были последними. – Усмехнувшись, сказал я. – Каждый неудавшийся роман, словно скоростной поезд уносил меня в страну под названием Одиночество, возвращаться из которой потом приходилось мучительно долго. Step by step.
Я задумался на пару секунд и продолжил шутливым тоном:
– У всех моих женщин, я имею в виду тех, с кем у меня возникали бо-лее или менее продолжительные отношения, была одна общая черта.
Я замолчал, произнеся последнее предложение.
– Какая? – Не выдержав паузы, созданной мною намеренно, в нетерпе-нии спросила Евгения.
– Все мои женщины, с кем сводила меня судьба, – повторил я, – при-мерно через месяц наших отношений, рассказывали мне, шубы из какого ме-ха им нравятся. Я хотел нечто особенного между нами, лишенного плесневе-лой рутины жизни, а они мечтали о дорогих шубах, которые рано или поздно все равно будут съедены прожорливой молью.
– Ты покупал им их?
– Нет. Никого из моих девушек не устраивал тот мех, на который хва-тало моей зарплаты.
Евгения уронила голову с руки и весело прыснула мне в шею:
– Хорошо, что нас не связывают с тобой столь длительные отношения. – Сказала она. – Но я не стану рассказывать тебе о своих пристрастиях в об-ласти дорогой одежды не поэтому. Шуба это дополнение ко всему осталь-ному: к хорошей машине, изысканным ювелирным украшениям, элитной квартире в престижном районе. Это один из атрибутов определенного образа жизни. Не моего. Может быть, он мне бы и понравился, я не знаю, но пока я предпочитаю другой. Более свободный, с меньшим количеством надуманных правил. Я себя буду глупо чувствовать в норковой шубе в переполненном са-лоне городского транспорта, в час пик. Я считаю, что подобное поведение не настолько бы улучшило мой внешний образ, насколько бы отрицательно от-разилось на характеристике моего интеллекта у окружающих.
Евгения замолчала. Она прижалась ко мне щекой и ласково потерлась о мое плечо. Это движение родило в моем сердце волну теплой нежности к ней. Умная девочка, удовлетворенно отметил я про себя и погладил ее рукой вдоль спины. Глаза давно освоились в темноте, и теперь я различал в побле-скивающем зеркале наши силуэты на кровати, распластанные под покрыва-лом.
– Ты любил всех своих прошлых женщин? – Спросила она. Ее ладонь переместилась ко мне на грудь и обняла мое сердце.
– Кого-то да, а кого-то нет. – Признался я. – Но ко всем своим женщи-нам я старался относиться честно.
Она промолчала, ничего не сказав.
– Ты веришь мне? Веришь тому, что я говорю? – Встревожено спросил у нее я. Мне не хотелось, чтобы между нами хотя бы на миг возникла глухая стена недоверия.
– Да, всегда. С самого начала. – Тихо и искренне ответила Евгения. – Я тебе все время верю, иначе бы меня здесь не было.
Умная девочка.
Ночь выдалась очень душной. Может быть поэтому я и проснулся. Я поцеловал Евгению в лоб, осторожно высвободил свою руку у нее из-под го-ловы и, путаясь в покрывале, выбрался из постели. Приблизившись к окну, я сдвинул жалюзи, повернул шарнир и открыл раму. В комнату снаружи вме-сте со свежим воздухом, проникли редкие ночные звуки. Были слышны чуть заметный шелест листвы на деревьях, растущих под окнами дома, и голоса бодрствующих, как и мы, насекомых. Одно насекомое особенно неистово за-ливалось в зарослях газона. Несколько раз в слабоосвещенном уличными фо-нарями пространстве мимо меня, мелькнув перепончатыми крыльями, стре-мительно пронеслась летучая мышь. Я стоял перед окном совершенно голый и задумчиво рассматривал чудесную южную ночь. Хотелось напиться ею. Вдоволь. Взахлеб. Впитать каждой клеточкой и насладиться мгновениями волшебного спокойствия и безмятежности. Близостью с Евгенией. Коротким прикосновением к вечности.
Кто-то внизу повернул ключ зажигания. Машина не завелась. Ключ повернули еще раз и еще. Стартер исправно крутил двигатель, но тот упрямо отказывался работать. Я прислушался к безнадежному, холостому звуку, и подумал, что с тем же успехом можно было бы надеяться, будто механиче-ская мясорубка сама по себе начнет молоть мясо, без человеческого участия. Я вытянулся и изогнулся как смог, пытаясь увидеть капризный автомобиль, но он находился вне досягаемости моего зрения.
Вдруг, от неожиданности, я вздрогнул. Сладкая боль, электрической искрой пробежала по всему моему телу. Незаметно подобравшись сзади, Ев-гения присела на корточки и, обхватив руками за обнаженные бедра, укусила меня за правую ягодицу. Я чуть вскрикнул, выгнул спину и почувствовал, как ее ладони скользнули вперед и начали меня ласкать. Когда я развернулся к стоящей на коленях Евгении, она поцеловала меня в живот раскрытыми, влажными губами, выпрямилась, обняла за талию и запустила свою кисть в мои волосы. Я безоговорочно капитулировал. На улице продолжали снова и снова поворачивать ключ зажигания.
После того, как мы в очередной раз насытились друг другом, то тотчас, легко и быстро заснули. Под окнами было тихо. Кто-то посадил аккумулятор, высосав из него всю энергию. Об этом я подумал уже перед тем, как перейти в блаженное состояние спокойного сна.

6

Андрей был живой. Он разговаривал и улыбался. Меня это не сильно удивило, хотя до моего сознания и доносилось сквозь расплывчатую пелену слабое понимание того, что мой одноклассник умер несколько лет назад.
Это произошло, когда у него был день рождения, выпавший на сере-дину рабочей недели. Ему исполнилось двадцать четыре года. Он выпил в кругу семьи немного вина, выслушал поздравления от родственников и лег спать. Утром жена проснулась в одной постели с не до конца остывшим тру-пом. Ночью Андрей умер. Во сне. Патологоанатом сказал, что у него остано-вилось сердце. Без всякой видимой причины. Словно кто-то Большой и Мо-гущественный повернул невидимой рукой очень важный рычажок и меха-низм, рассчитанный на долгие годы работы, остановился раньше времени.
А потом приехал Прокофьев.

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.