— Когда я вспоминаю детство. Детство – это река, теплый, нет скорее, жаркий до духоты летний день, и мы с сестрой и ее подружками – старшая сестра, на 6 лет старше – идем купаться. Меня раздевают до гола, обматывают канатом, как лианой, подвешенным к большому дереву, я сопротивляюсь, но не сильно, не всерьез, раскачивают и со всего размаха, со всей силы, с криками скидывают в реку. Не завязанная веревка быстро разматывается, обжигая и раскручивая мое тело, и я плюхаюсь в прохладные воды, долго не выныриваю, жду, пока ко мне не приплывут и не начнут шарить руками в мутной темной стоячей воде сестра и ее обеспокоенные испуганные подружки. Почему-то я не помню, чтобы я тужился, задерживая дыхание в воде. Я как-то помню мутные воды, то есть я вижу в воде – мои глаза открыты, и вокруг двигающиеся, подгребающие руки.
*
— Я Вам уже говорил, Виктор, этот проект так не пройдет. Мы обсудили вчера на совещании, со всем отделом, и решили, что Вы организуете только это, вот это направление – изготовление и размещение слоганов и растяжек, — с ласково-уничижительной учтивостью, как маленькому неразумному дитяти, тыкая пальцем в документы, назидал Марат, вызвав своего похоже не совсем контролируемого подчиненного.
Виктор молчал, как обычно немного напряженно надув щеки. Он и без того имел сходство с хомяком, насупившимся на крупу, а в моменты, требовавшие сдержанности перед начальством, это подобие становилось умилительно-разительным.
«Ох, ну все-таки есть что-то в этом юноше, что-то… «Что-то есть у бегемота, а я солнышко нашел», — приговаривал про себя Марат, отправив так и не высказавшегося Виктора на место продолжать работать. – Может быть эти щеки, которые так быстро покрываются румянцем, акварелью по мокрой бумаге. Ох, уж эта северная полупрозрачная кожа».
— Валерия Викторовна, зайдите ко мне, — по громкой связи служебного телефона он вызвал сотрудницу к себе в кабинет.
Не понятно чему довольная улыбка как-то маслянисто растекалась по лицу медленно пробирающейся по кабинету сотрудницы. Валерия Викторовна была в меру ухоженной бодрой женщиной сорока семи лет, сохранившей привлекательные крупные формы и блеск в глазах.
— Вы уволены, — спокойно обронил Марат, перебирая деловые бумаги у себя на столе, только мельком взглянув на сотрудницу. А Валерия Викторовна, продолжая крадучись, подплывать к столу начальника, сделала еще несколько движений и остановилась в какой-то неравновесной позе.
— Вы уволены, — повторил тем же тоном Марат и, не поднимая головы, подольше задержал взгляд из-под лобья на сотруднице. – С завтрашнего дня можете не приходить на работу. А сейчас пройдите в отдел кадров, а потом в бухгалтерию и получите расчет.
Валерия Викторовна сохраняла ту же позу, по ее лицу как-то разом потекли два потока слез — она беззвучно и без содроганий зарыдала. Марат не поднимал ни головы, ни глаз.
— Вы давно знали, все мы давно знали, что Вас уволят, Валерия Викторовна. Я не смог убедить, отговорить начальство вышестоящее, — Марат наконец с некоторой опаской взглянул на притихшую Валерию Викторовну. – Ух-ты, — привзвизгнул он и еще раз передвинул бумаги на столе. Потом, глядя куда-то в пол, встал и направился к сотруднице.
По пути он достал несколько салфеток из красивого стакана на столе для совещаний. Подошел к расстроенной женщине и протянул промокательные бумажки к самому ее носу. Валерия Викторовна не двигалась. Тогда Марат мягко взял ее за плечи, целенаправленно развернул и резко подтолкнул к выходу.
Валерия Викторовна закрыла лицо руками, послышался единственный громкий вопль, захлебывающегося человека. Марат всунул салфетки между пальцами женщины, ближе к ее носу, и неуклонно препровождал ее к выходу из кабинета. Одной рукой продолжая держать ее за плечо, он открыл дверь и буквально вынес уволенную работницу в общее помещение отдела. Никто из сотрудников не поднял головы. Марат ненадолго задержал взгляд на Викторе: щеки его пылали пунцовым румянцем, но начальника, вынужденно исполняющего неприятные свои служебные обязанности, неожиданно позабавили уши подчиненного – они горели как два ярко красных прожектора по краям льняного поля сбившихся и намокших от испарины волос. «И как это я раньше не обращал на них внимания», — мелькнуло в мыслях Марата. Он оставил уволенную подчиненную, быстро развернулся и затворил дверь своего кабинета, для надежности повернув ключ в замке.
С закрытыми глазами, держа руку у лба, как бы пытаясь сохранить цвет и форму ушных раковин подчиненного, он подбежал к кружащемуся креслу на колесиках у своего служебного стола. Кинулся в него, запрокинул голову, все еще держа правую руку козырьком над глазами, начал ритмично двигать, упираясь ногами в пол и ерзая, сидение кресла по часовой, а потом против часовой стрелки, перпендикулярно стальной оси, на которую было прикручено подобие люльки для взрослых.
Марат слишком поздно вспохватился по поводу салфеток – до красивого стакана на столе для совещаний было не дотянуться. Тогда он дотянулся до телефонного аппарата, нажал кнопку сигнала секретарю и проговорил упавшим голосом:
— Машенька, никого ко мне не впускать. Я для всех занят, слышите?
Прервав телефонную связь с секретаршей, Марат, перебирая ногами, покатился в кресле к столу для совещаний.
*
Когда мне было 11 лет, или нет, ох, дай Бог памяти, да, наверное, все-таки 11 лет. Нас сестрой отправили к каким-то непрямым родственникам в деревню, сейчас уже не помню, какие-то двоюродно-троюродные обнаружившиеся тетки-дядьки, бабушки в деревне на Украине. Я тогда был очень худой, просто кости да кожа, и еще у меня непропорционально вытянулись конечности. Вот помню, как меня щипала и гоготала тетка Анисья, или не Анисья ее звали, и приговаривала: «А где же припасы на случай войны?». Она, кстати, единственная там говорила как-то более-менее понятно. А остальные очень быстро, скороговоркой. Ну, не важно, мы потом с ними как-то больше, вообщем, я больше их потом не видел. Кстати, я там у них научился петь медленные народные песни. До сих пор помню – меня там хвалили, вызывали спеть, слушали. Но сейчас не буду, увольте… Мою сестру зовут Лиза, ей тогда было получается 17, ну, она переходила в последний класс школы, да, она еще тогда училась в школе. А меня, кстати, назвали по фамилии известного швейцарского деятеля первой французской революции, он был практикующим врачом еще к тому же. Я хотел, вернее, думал стать врачом, наверное, из-за этого. Но потом передумал. Не об этом сейчас, вот. И я помню, что ни с кем из местных мальчиков не смог познакомиться, поэтому таскался при Лизе. А у нее много было ровесниц-подружек, и не только деревенские, а то же приехавшие на летние каникулы, они как-то менялись на протяжении всего того срока, пока мы там были. И потом они уже не обращали на меня внимания, и все говорили-говорили. Еще я помню там баню, вернее как упал в обморок, угорел в ней… Так вот, они говорили в основном о парнях, хлопцах, хлопчиках-холопчиках, поглядывали на меня, а потом ржали, курили летними украинскими вечерами, и мне давали затянуться, бывало засиживались до полной тьмы. Еще писали какие-то стихи, анкеты, что-то переписывали, переклеивали в тетрадях друг у дружки. А потом начали передавать из рук в руки кипу напечатанных листочков, сложенных в картонном скоросшивателе, и на какое-то время утихли. Когда все это перешло к моей сестре, она меня отогнала, сказала, чтобы я пошел сам по себе погулял. Но я потом заметил, как она спрятала эту папку к себе в чемодан под кроватью. Рано утром я проснулся… — ну не важно. Я взял эти листочки, и убежал в рощу, где до обеда и прочитал их. Когда прокрался обратно в дом, меня уже искали, кликали по селу. Первой я встретил сестру, вернее она подкралась ко мне сзади, когда я засовывал папку обратно к ней в чемодан. Она меня просто побила, больно, это был один единственный раз, когда она меня действительно больно избила, всерьез, до слез. Запретила мне кому-либо рассказывать об этих листочках, угрожала, сказала, что никогда больше не возьмет меня с собой никуда и т.п. Я долго плакал. Правда, сестра не исполнила своих угроз и обещаний, сжалилась надо мной, и дня через два-три я снова гулял с ней в компании ее подружек. На этих листочках был через копирку напечатан исторический рассказ, может быть, красивая легенда или сказка, так мне тогда показалось. Кстати, уже потом, в институте, я искал этот рассказ, но так нигде и не встретил, а потом забыл. Легенда об ориентальной принцессе Зейнаб, руководительнице какого-то южного большого города, куда прибывало много судов из разных стран и частей света. Эта принцесса, как там говорилось, оставила после себя наследие, которое и до сих пор представляет даже научную ценность. Вообще, она проводила исследование – выбирала мужчин, с приходивших судов, приглашала их к себе, вернее не приглашала, а ее верные слуги незаметно похищали выбранных принцессой людей, ничего им не объясняя, тайно с завязанными глазами доставляли во дворец, мыли, кормили, потом принцесса проводила с ними ночь. На утро она записывала в подробностях, фиксировала все, что было, сообщник — придворный художник рисовал мужчину – вернее одну его часть, потом «счастливца» убивали. Все это классифицировалось, анализировалось, обобщалось, подшивалось так, что до сих пор все эти материалы представляют живую картину бытописания и манер той давней исторической эпохи. Я тогда не понял, в чем сыр-бор, то есть для меня это была странная сказка, а не история о запретном плоде. Правда, я все живо представил, как-то у меня запечатлелось в очень достоверных подробных образах, которые до сих пор я могу возбудить в памяти.
*
Марат вошел в только что отремонтированную квартиру. Мастер молча и как-то знающе повел его показывать сделанную работу. Окончательно дать полный расчет Марата убедила чистота в ванной комнате, хотя саму сантехнику в процессе этого ремонта – уже второго после покупки собственной квартиры — он не менял. Они прошли в комнату. У окна стояли два человека, по-видимому, из бригады, и переговаривались между собой на непонятном языке, поэтому их диалог звучал с резкой четкостью, но не ясно.
Мастер, держа в руках блокнот с записями, стоял напротив Марата и спокойно ждал финальных действий хозяина помещения, который с удивлением отмечал про себя, что на рябом лице ремонтника по непонятным причинам присутствует нос, покрытый совершенно белой и тонкой кожей. Данное обстоятельство привело Марата в замешательство, и он, чтобы еще помедлить перед выдачей денег, подошел к окну и немного поскреб свежеокрашенную раму, часть краски отвалилась. Тогда Марат инстинктивно поскоблил повыше – то же самое, затем он зачем-то решил открыть окно – рама заскрипела, чуть-чуть отодвинулась и застряла. Марат начал с силой дергать за ручку, цепляться за верхний край рамы – окно не открывалось. Марат повернулся к мастеру, который уже стоял у него за спиной, и перешел на мат, обращаясь с вопросом к бригадиру маляров-штукатуров. Мастер, ничуть не смутившись, раскрыл записи в блокноте и четкой быстротой начал апеллировать Марату, указывая на первоначальные планы расходных материалов и то, что потребовалось в результате, безвозмездно сделанные дополнительные работы и т.д. и т.п. Нос мастера во время его ответной речи покраснел и теперь уже по-другому выделялся посреди рыжих веснушек. У Марата промелькнула мысль, что в давние времена его юности этот человек мог занимать идеологически ответственную должность.
Марат решил всех денег не выдавать, пока не будут устранены неполадки, хотя продолжение ремонта его угнетало даже больше, чем перспектива заплатить за овчинку, которая выделки не стоит. Мастер четко и быстро, на тарабарском языке обратился к парочке ремонтников, которые переместились уже в дальний угол комнаты, ближе к выходу.
— София — очень ответственная девушка, она останется и к вечеру доделает это окно. Тебе нужен резак? – обратился он к девушке, затем посмотрел на Марата, и едва заметно усмехнувшись, с бесшумным напором выпустив порцию воздуха из носа, продолжил. — А теперь давайте рассчитаемся, как и договорились…
Но Марат уже не слышал мастера. В полосу дневного света вступила девушка, которая могла бы без всякого грима и ухищрений украсить интригу любого викторианского романа. Бригадир взял ее за руку и подвел к окну, деловым тоном на неизвестном языке что-то указывая. Они вроде бы сговорились, девушка кивнула, и, повернувшись, взглянула на Марата пронзительно васильковыми глазами и медленно удалилась в угол комнаты.
Марат молча полез в карман и достал пачку купюр, руки у него вспотели. А мастер что-то говорил-говорил… Через несколько мгновений хлопнула входная дверь.
*
София, маляр, член бригады, выполнявшей ремонт в квартире Марата:
««Он красивый. Насколько?… Очень. Чем конкретно? Просто, просто так. «Неизъяснимая прелесть лица», как говорили про…Что? Кем я хотела бы стать…Х-мм, мне нравится моя работа. Другом?… А разве можно найти друга в человечьем обличии более верного, принимающего вас без комментариев, с которым так уютно помолчать, который настолько чувствует смену ваших настроений, чем собака? Как-как: брутальный романтик — потом разочарованный циник, маятниковый эффект. М-м, но перед самим собой можно быть честным. Возможно, он был в том возрасте, когда уже «облетел весенний цвет жизни», а человек так и не научился жить без него. Да, мы просто по верхам замазали в его квартире много чего, не четко выровняли стены, ну так, обычно»»*.
Зиновий, однокурсник и одногруппник Марата, вместе жили в одной комнате общежития:
«Когда будет нужно, Марата там не будет. Хотя он умел, что ли ускользнуть и выйти сухим из в целом предательской что ли ситуации. Никто его не обвинял, вернее не рассматривал с этих позиций. Вообще как-то не вспоминали, что вроде бы и Марат с нами шел, а потом как-то с другой стороны, из-за угла, в обход, наверное, вышел. Меня это раздражало, но я, знаете ли, и сам был не большой любитель драться, так что… Наверное, я ему завидовал, если честно. Да ему все, вернее многие завидовали, хотя, сейчас вспоминаю, непонятно чему».
Анатолий, однокурсник Марата:
«Да, его все любили, особенно женщины, отдельные… Хе-хе. Я, вот, помню, возвращаемся мы со сборов, денег нет, а есть хочется, просто жуть. Ну, сами понимаете, молодой растущий организм, и все такое. Выходим мы с Маратом из поезда на остановке, на какой-то небольшой станции, и чего-то вместо газетного киоска, пошли вдоль платформы, а там женщина пирожки продает, наверное, на запах нас понесло. Женщина такая средних лет, в меру упитанная. Она как увидела Марата, так и давай причитать: «Ой, да за глазки такие, такие глазки». Ну, что-то в этом роде, уже не помню. Ну , вообщем, и отдала нам все пирожки».
Елена, однокурсница Марата:
«Он мне сразу и потом всегда, и, несмотря ни на что, представлялся чистым провинциальным, в хорошем смысле слова, девственным юношей, который приехал в столицу, увидел огни большого города и наивно растерялся. С ним было странное ощущение понимания, возможно, он просто умел слушать, поэтому хотелось с ним поделиться. Сейчас я думаю, что он-то никогда не делился своими переживаниями. Но студенческие годы – какие: молодые, эгоизм, сосредоточенность на себе. А потом, после окончания института я его ни разу больше не встречала».
Зиновий:
«Марат девушек, особенно тех, которые ему активно симпатизировали, называл «шарлотками». Я тогда думал про яблочный пирог: яблоко – запретный плод и все такое. А прошлым летом как-то наткнулся в интернете: 13 июля 1793 года – смерть Марата – ну, это Жан Поль который — Шарлота Корде зарезала революционера. Получается, что он женщин как-то представлял с кинжалами что ли».
Алина, приятельница Елены:
«Марата я увидела в первый раз, на какой-то студенческой вечеринке в общежитии, куда пришла к Ленке, и никого там кроме нее не знала. Я могу вспомнить, что меня там удивило. С начала все как-то к месту и не к месту упоминали какого-то человека, посмеивались, скорее по привычке, не зло, по установившейся традиции. Ну, так мне тогда показалось, я особо тогда не прислушивалась, скорее приглядывалась. Потом этот человек, по-видимому, появился. Это и был Марат, как выяснилось. Он и Ленка провожали или сопровождали, точнее будет выразиться, меня к метро. И я ему тогда с перепелу загнула, – ему кстати хотелось что-нибудь загибать, предъявлять, высказывать этакое, наверное, слегка эксцентричное, да, он каким-то образом на все это провоцировал, способствовал, может быть, или это выпитый алкоголь при скудной закуске, я вообще по общежитиям редко праздновала — что ядреной бабы ему не хватает, и, что на месте его друзей, я нашла бы ему талантливую проститутку – бывают такие одаренные жрицы любви, крайне редко, но бывают, я так и сейчас предполагаю. Он, по-моему, согласился, но как-то тихо. Меня еще удивило, я потом про это думала, что его считали своим, педиком, конечно, но каким-то своим, безопасным, теоретиком что ли. Странные, конечно, бывают отношения у мальчиков-студентов в общежитиях, только не поймите меня не правильно, как говорится…
Нет-нет, Марат был занудой, таким тихим занудой, не навязчивым, самим по себе, даже можно сказать, завуалированным. А такие «удачно» не вскрывают себе вены в ванной с теплой водой. К тому же мне тут передавали, что его видели где-то в Нижневартовске, на Самотлоре что ли, ну на Северах, короче, закупающим партию щенков лайки, чтобы перевести их то ли на Чукотку, то ли на Аляску, ну, где там на собаках ездят».