Глава одиннадцатая. Тамбов, 22 июня…
…Источник радости — обновка —
Костюм от мамы. Синий цвет.
Он на плечах сидит так ловко,
Что все глазеют. Всем — привет!
Для техникума куплен, кстати…
— Спасибо, мама! Ну, убег?
— Кула — в костюме? До занятий
Уж сохранил бы…
— Я — разок…
Нет, Энта, вам не урезонить
Сынка — ему пятнадцать лет —
И так охота пофасонить,
И нет забот — занятий нет,
Каникулы… Денек погожий
Куда пойти? Фильм о войне
Пускают в «Комсомольце». Кто же
Пропустит зрелище? В цене
И у народа и у власти
Патриотичное кино.
Картонные бушуют страсти —
Любовь и кровь, но все равно,
Поскольку все враги — придурки,
А красные — богатыри,
Под их ударами, как чурки,
Летят противники… Смотри,
Ликуй в торжественном финале,
Героям — сопереживай,
Жар-птицу, что за хвост поймали,
В воображении — поймай
И для себя… И в окруженье,
На выходе в слепящий день,
Ищи таких же ярких женщин,
Как Зоя Федорова… Лень
О несуразностях поспорить.
К тому же не с чем и сравнить:
Чтоб обывателей зашорить,
Власть догадалась запретить
Любые фильмы из загранки.
«Вождь всех народов» лично сам
Кинопректов держит гранки,
Актеров делит по ролям,
Став суперкинорежиссером…
А то, что жизнью в том кино
Не пахнет — пусть, «идейным» вздором
Люд оболванен — все равно
Другого нет кино в Союзе.
Коммунистический маразм
Вдыхают безнадежно люди,
А с ним — гулаговский миазм.
Он вышел из кино довольный:
Всех победили. Всех спасли…
(Ах, если бы и вправду войны,
Такими были, мы б росли,
Жизнь не деля на три эпохи:
Во время, до и после войн…)
И день не обещал подвоха,
Но рокотал над головой
Чеканный голос Левитана…
И онемевшая душа,
Что в киномиражах витала,
В мир грез чарующих ушла,
Не сразу возвратились к яви…
Война… Взаправду. Не кино.
Пошел бы, что ль, к бабуле Клаве
За прорицанием. Оно,
Возможно все бы изменило
В судьбе. А он, дурашка, рад:
«Врагов — пиф-паф — и по могилам
В два счета»… И в военкомат
Летит, чудак, как оглашенный…
У военкома — сто забот,
Но пацана порыв душевный
Он понимает…
— Час придет —
Отчизна позовет на службу.
Ну, а пока — иди, учись,
Готовься к ратной службе. В дружбу —
По вашей улице пройдись,
Раздай призывникам повестки.
Они — постарше. Их черед
Вступать борьбу с исчадьем мерзким,
Но наша все равно возьмет…
А дома только мама. Энте
Уже известно о войне.
Жене солдата сантименты
Давно отвычны. В тишине,
Поди, слезу тайком смахнула —
И за работу. Командир
Ушел в училище. Свернула
Дела иные. Нет ли дыр
Проверит, в командирской форме,
Все отутюжит — в чемодан.
Все — аккуратно, все — по норме…
Еше пока приказ не дан:
Ему — на запад, ей — дождаться,
Всевышний, может, сохранит…
А все ж не стоит прохлаждаться
На всякий случай, чтоб Давид
К дороге был приуготовлен.
Жене солдата — не впервой,
Чтоб был спокоен и доволен
Своей подругой боевой,
Чтоб чувствовал: тылы прикрыты.
Тогда уверенней в бою
Он будет. Впрочем, у Давида
Еще неделя на семью
Осталась… Но пришла повестка.
И он уехал. Жизнь семьи
Мгновенно изменилась резко…
Скуднее стала. Чтоб смогли
Все дети далее учиться,
Мать в швейную пошла артель
«Путь к коммунизму». Пусть продлится
Война хоть месяц, как досель,
Им жить, конечно, не придется,
А все ж не впроголодь. Даст Бог,
Потерпят — и отец вернется
С победой после всех тревог.
А вскоре полевою почтой
Пришло Давидово письмо
Писал с достоинством о том, что
Воюет. Между строчек смог
И объяснить: война надолго.
И с напряжением всех сил
Во имя совести и долга,
Чтоб каждый волю приложил
Для достижения Победы.
И каждый должен в грозный час,
Презрев лишения и беды,
Встать в строй защитников. «У нас, —
Писал он, — счет к врагу особый.
Ведь у фашистской мрази — цель:
Со всей жестокостью и злобой,
Из всех пределов и земель
Под корень вывести евреев.
Фашизм — погром, фашизм — разбой…
Пошли потомки Маккавеев
Во имя жизни — в смертный бой
С ордой несметною постылой,
Бой — до победного конца…
И наделяло гордой силой
Письмо военного отца.
…Повестки из военкомата
Соседям, как цветы, дарил —
И удивлялся глуповато:
Счастливчик не благодарил
За это Родины вниманье,
А чаще — горько замирал,
А жены — в слезы и стенанья…
Он лишь плечами пожимал,
Поскольку сам горвоенкому
Успел изрядно надоесть,
— Пристал-достал! Набил оскому!
Учись. Еще постарше есть.
Как у тебя с военным делом?
Гранаты знаешь, автомат?…
На фронте место лишь умелым,
Умелый воин — просто клад
Для фронтового командира.
Обученный солдат — герой,
А неумелый — лишь задира,
Аника-воин с нулевой
Для Родины и роты пользой,
От неумелого — лишь вред…
Учись, студент, пока не поздно,
Отцу в письме от нас — привет…
Да, подучиться стоит, верно.
И, кстати, техникум дает.
Сейчас уроки по военной
Спецподготовке… Так, вперед!
Учили разбирать винтовку
И собирать ее опять,
Ходить в строю и ползать ловко,
В мишень на стрельбище пулять,
Бросать гранаты и бутылки
С горючей смесью в цель и в даль,
Носить противогаз… Ботинки
Истер до срока, на педаль
Давя в полуторке учебной…
А вскоре получил права,
Всем, что для Родины потребно,
Овладевая. Он слова
Горвоенкома счел приказом.
Он понял: знания сейчас —
Его оружие и разом
С автопрофессией свой класс
Он повышает и военный…
Парней тем часом и мужчин,
Что по соседству, постепенно
Война увозит вдаль… Звучит
Марш разлучальный на вокзале.
Ушел Костюшко Константин,
Лукьяновых служить позвали
И Дворкины — отец и сын
Отправились к Москве в теплушке…
Москва… Для каждого в стране,
Как это понимал и Пушкин,
Она — святыня… На войне
Святыни защищают стойко…
Предположительно, Давид
На фронте западном в жестоком
Сопротивлении стоит
С подразделением курсантов.
Прославлен подвиг под Москвой
Их, недозрелых лейтенантов,
Вступивших в бой, неравный бой
С неудержимою армадой.
Им надо заслонить собой,
Москву, Россию-мать, им надо
Своей пожертвовать судьбой…
Самих фашистов озадачит
Отвага «красных юнкеров»,
В бою не отступавших… Значит,
Герой был этих тихих строф,
Давид, наставником умелым,
(Как и его коллеги из
Других училищ.) — мудрым, смелым…
Простая мудрость: сам борись
Геройски, будь живым примером
Солдатской доблести… Твои
Курсанты за тобою — первым —
В любые ввяжутся бои…
Давид был вскоре ранен в руку.
Прифронтового МСБ
Недолго выдержал он скуку —
Навстречу фронтовой судьбе
Он в часть скорее возвратился.
Враг наступает. Он силен…
… Сынок в военкомат явился,
Он волокитой возмущен,
Он требует призвать немедля,
Он за ранение отца
Желает отомстить…
— Комедия!
Кругом, и шагом марш! Лица
Мне твоего чтоб год — не видеть!
Учись пока… И твой черед,
Увы, наступит тоже, витязь —
Тогда — повестка и — вперед!
А старший ранен был вторично
Осколком в ногу. Ясно мне:
Он на рожон не лез публично
Но на войне, как на войне.
…Пусть мне напишет тот, кто видел
В тех заградительных боях
Зимой Венцимера Давида, —
Рассказ дополню. О местах,
Об обстоятельствах сражений,
О том, как мощно враг теснил,
Как из смертельных окружений
Вел на прорыв и выводил,
Еще неопытных курсантов,
Как защищал опорный пункт,
Ловил фашистских диверсантов,
Как в мерзлый подмосковный грунт
Товарищей, геройски павших,
Он в вечный отпускал покой,
Как взбадривал вконец уставших,
Как собственнной своей рукой
Казнил подонка-дезертира…
Воображенью дав разгон,
Я фронтового командира
Деянья перечислил. Он
Был, в принципе, все тем же занят,
Чем и другие на войне…
Хранит детали чья-то память.
Кто помнит — напишите мне…
Опять неделя медсанбата —
И снова на войне Давид.
Воображенье слабовато.
Нам ничего не говорит
Простое: «Он был ранен в ногу…»
А сколько крови потерял,
Как кость мозжила, как подолгу
Потом он ногу растирал,
Боль (на погоду) унимая,
Как долгие претерпевал
Походы — нет, не понимаю,
Не ощущаю… В чем провал?
Ген сострадания не развит.
Не у меня лишь одного.
Когда б не это — были б разве
Садисты? Все до одного
Вмиг превратились бы в медбратьев,
Фашистов не было б совсем
И войн бы не случилось, кстати…
Утопия — понятно всем.
И я несовершенен тоже…
Ведь дед — родной мне человек,
Страдал, а я спокоен. Что же
Душа молчит? Жестокий век!
Пусть даже и не видел деда
И снимков не осталось, но
В душе должно ж таиться где-то
Сочувствия хотя б зерно?
Я знаю, идишские песни
Любил певать он, как и я.
Наверно, распевали б вместе
В два голоса — два «соловья».
Коль был бы жив, мы б с ним друг другу,
Наверно, были б всех родней.
И я б с ним в детстве, взяв за руку,
Гулял охотно. Давних дней
Он мне бы излагал легенды,
Рассказывал о Польше, о
Местечках старых. Тихих, бедных
Сынах народа моего,
Пронесших сквозь столетья ВЕРУ,
Хранивших ВЕРОЮ себя…
И предъявляя иски веку,
В одном лице истец, судья,
Я и себя в виновных числю
За отстраненность, лед души.
Прости, Господь, что я лишь мыслью —
Не сердцем в прошлом… Сокруши
В моей душе барьеры к чувству,
Пусть болью отзовется боль
Давида… Боль души, сопутствуй
Духовным поискам, в чем соль
Успеха истинных творений…
А впрочем, что ж я — о себе?
В огне смертельных столкновений
Год сорок первый пал, успев
Всему дать подлинную цену —
Злодейству и геройству… Год
Сорок второй вступил на сцену,
Год стойкости… Война идет
Давид сражается. В Тамбове
Живет семья. Взрослеет сын.
Вот он-то весь пронизан болью
За батю. За забором спин
Чужих скрываться не намерен.
Он сын солдата и ему
Пора в сраженье, он уверен, —
На помошь батьке своему.
Теперь уже он ас-водитель
И «ворошиловский стрелок».
Он подготовлен к бою. Ждите,
Бойцы, товарища… Сынок
Давида — совершеннолетья
Не станет дожидаться. Он
Опять в военкомате…
— Плетью
Тебя бы отхайдачить… Вон! —
Один ответ от военкома…
Что ж, он подучится еще.
Машина, в принципе. знакома,
Детали все наперечет
Он знает. Что ж, с ремонтным делом
Завяжет дружбу тоже впрок.
На фронте пригодится. В целом
Ума не нужно — жать курок,
Но армии нужны умельцы,
Что с техникой любой — на «ты».
И даже с той, в которой — немцы…
В семье лелеяли мечты
О скором завершенье битвы,
О возвращении отца…
Увы, старинные молитвы
Забыты, может быть, в сердцах
Они и обращались к Богу,
Да только слышал ли Господь?
Неутоленную тревогу…
Всевышний, ты уж верховодь —
Молю я — так судьбою близких,
Чтоб сто и более годков
Все обошлись без обелисков…
Но вот плывет сентябрь в Тамбов…
В квартиру Энты позвонили:
— Просили срочно сообшить,
Чтоб в госпиталь вы поспешили
К супругу…
— Ранен? Будет жить?
В Тамбове он?
— В Тамбове…
— Странно,
Что ничего не написал…
Легко ли ранен? Что за рана?
— Известно только, что спасал
Из-под обстрела новобранца
И тоже ранен…
— Тяжело?
— Нам с вами здесь — не разобраться,
Спешите в госпиталь…
Пришло
В семью немыслимое горе.
Ее опора и глава —
В беспамятстве тяжелом. Споря
Со смертью, выдержал дня два
Иль три ручной транспортировки —
В носилках, на руках солдат…,
Бессменно и без остановки
В давно привычный медсанбат
Несли товарищи Давида…
Седой усталый военврач
Отметил грустно: грудь пробита,
Задето легкое, горяч
Безгласный воин, точно печка,
Жизнь держится на волоске…
— В полуторку его! Как свечка,
Он дотлевает… На виске
То ль капли пота, то ли слезы…
— На станцию — и в МСП!
Предвижу сепсиса угрозу…
Он продержался, он успел
В последний раз увидеть Энту,
Ей улыбнуться сквозь туман,
В который раз в борьбу со смертью
Вступил. Приказ им жесткий дан
Во что бы то ни стало выжить!
Но, видно, срок его пробил,
Победа в той борьбе превыше
Была бы человечьих сил…
Всего лишь раз, и то проездом,
Заброшен был судьбой в Тамбов.
Безмолвно пообщался с дедом…
Я верю в вечную любовь,
В бессмертие души, возможность
Общенья душ из двух миров,
Предначертанья непреложность…
Где я теперь и где Тамбов?
Но верю, что судьба однажды
На берега старушки-Цны
Меня перенесет… Горазды
Порой осуществляться сны.
Воображу себя мальчишкой,
А рядом — статный генерал…
Моим рассказом, этой книжкой,
Как мог, я память воскрешал, —
Чтоб ярче воссияла снова,
Омыта тайною слезой —
О сыне тихого портного,
Прошедшем воинской стезей…
