Поиграй со мной

Из серии «1/3»…

То, о чем мне хочется Вам поведать, случилось со мной не сегодня. Естественно, это случилось и не завтра. О завтрашнем дне мы еще поговорим, но не сейчас. Сейчас я пытаюсь Вам рассказать историю, которая произошла со мной вчера. Нет, я говорю не о том вчера, о котором Вы подумали, дорогой читатель. То вчера, в котором со мной приключилась история, было в далеком вчера. Следуя новоязу Джорджа Оруэлла, я бы сказал «послепослевчера», и Вы бы уловили смысл с первого раза и не стали судорожно мять страницы. Но, увы, мы говорим на староязе, поэтому: то, о чем мне хочется Вам поведать, случилось со мной много вечеров назад.
Смело отматываем три года назад, безжалостно жуем пленку протезами, выплевываем микс в мусорную корзину, и вот я снова там, словно вчера, о котором Вам уже известно, как никому другому.
Я работал в одной критически-свободно-жизненном местечке. Один неверный шаг, и моя задница могла бы загреметь в тюрьму на долгие годы. Желание «быть любимым» превратилось бы в сущий ад. Ни разогнуться, ни встать, как говорится. К тому же, принимать душ было бы довольно проблематично, не безболезненно. Странно, что я об этом подумал только сейчас. Раньше ни разу не думал о тюрьме, когда она прикасалась своими холодными прутьями к искривленной спине. Так зачем же сейчас думаю? Зачем ворошу прошлое? Хорошо, раз начал, придется обобщить и закончить: я работал в опасном месте, но мне никогда не приходило в голову, что мою задницу могут повязать. Вы можете последовать моему совету и так же об этом не думать. Так как, теперь я работаю в другом месте, где не вяжут, если ты сделал неверный шаг, а просто говорят: «Проверь монитор, по-моему, сбились цветовые настройки!», и лишают ползарплаты, суки.
Опасная работа мне нравилась, ничего не могу сказать плохого. Про начальника могу говорить бесконечно и только в унизительной форме. Но разве Вам хочется слышать про то, как я буду опускать до плинтуса опустившегося передо мной и моей матерью человека? Не думаю. Скажу только, что он был еще тем мудаком, каких свет не видел! Я верю, что он кончит жизнь не так, как ему хотелось бы! И это будет ему наказанием. И никак иначе.
Да, я безжалостен, как Бог. Но чем я хуже Него? Чем Вы хуже Него? «Ничем», – отвечу я, напомнив Вам о детях Эфиопии. – «Абсолютно ничем!».
Итак, вернемся к началу позапрошлого абзаца и не будем опускать то, чему ниже некуда двигаться: работа мне нравилась, на зарплату не жаловался – в те времена, в моем возрасте мало кто добивался стольких успехов. Я был горд! О, да! Все видели мое адамово яблоко, и никто – глаз! Вечерами я ел консервированный горошек и крабовые палочки до вздутия живота и клятвы, что завтра этого не повторится. Топтал цветы и не спал ночами. Время было в моем распоряжении, не то, что сейчас. Но я не жалуюсь, пока есть с кем бороться. И лучше уж бороться со временем, чем с побежденным (заведомо по умолчанию) начальником.
Я дрался, ел, топтал, не спал, получал зарплату…
Вот, вроде все рассказал про работу.
Удивлены? Вы думали эта история про работу? Увы. Я написал о ней только потому, что люди обычно любят читать про все эти рутинные дебри. Не более. Я не тот человек, который будет говорить о работе, тем более рассказывать ужасные или смешные истории, которые приключаются в семидесяти процентах всей нашей жизни. Ее, той самой работы-то, и так много. Да Вы и без меня это прекрасно знаете!
Так что, забудем.
Забыли?
Отлично, тогда поехали дальше и по существу.
Был ясный солнечный день, как в книгах Антона Павловича Чехова, только без Каштанки. Я и мой двоюродный пятилетний брат бродили по желтому полю, где проходили железнодорожные рельсы. Нам было весело. Мы беззаботно шли, рвали цветы, ловили бабочек, общались, играли, смеялись. Ну разве не райский день?
Однако.
Все предвещало чудесный (райский!) день, если бы не одно следствие, а следом за ним – второе. Следствие рельс – поезд. Следствие поездов – доставлять, давить. Бог почему-то выбрал второе.
Так вот, я отошел по жизненно-важным причинам в кусты, а когда возвратился, то увидел брата, который с улыбкой на лице рвал цветы около рельс. Все бы ничего, если бы не два последовательных следствия: поезд приближался к мальчику со спины.
Я закричал, чтобы он убирался с рельс.
– Убирайся с рельс! Поезд! – орал я, но тщетно. Мальчик все так же продолжал заниматься своим делом и улыбаться.
Поезд нагло проехал, просвистел на мили в поле свистком, оставив брата валяться на шпалах, как какую-нибудь растрепанную веками куклу Вуду.
Но это не та причина, по которой повествуется сие. Вся соль в том, что, когда я весь в слезах подошел к нему, пятилетний мальчик с трудом и треском костей поднялся на искалеченные ножки, начал что-то хрипеть и тащить искалеченное тельце ко мне. Тут и там торчали белые необгладанные собаками кости. Тело было раздутым, синим и местами красным от молодой крови.
Мне стало страшно.
Меня тошнило.
Как он мог выжить после всего этого?
Шоковое состояние?
О, Боже…
Я орал и пятил назад, как каракатица.
А он все продолжал двигаться в мою сторону, беззвучно шевеля своими синими губками вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз …
Я бежал и орал. Орал и бежал.

Вот уже долгие вечера я просыпаюсь с холодным потом на затылке, ору так, как никогда не закричу завтра, и слышу в тишине его детский нежный голосок: «Поиграй со мной. Ты будешь убегать, я буду догонять. Поиграй со мной… поиграй со мной…».