Магдебургская песня В осеннем ясном воздухе холодном стучит трудолюбивый молоток, германский совершенствуя чертог. А нам – суконным, ватным, старомодным – путь затруднён в калашный, здешний ряд… «Калашников»-алкаш, царь-автомат, изделие сорок седьмого года – вот песнь смертолюбивого народа! Вот стих на все пространства-времена! Опять в тевтонском воздухе слышна мелодия старательного скерцо – не молкнет фрица честный молоток... О, брат мой! Разве стал бы я жесток, когда б не этот, в клочья, образок, когда б не пуля – издали, под сердце? ПЕРВОПЕЧАТНИК Мой Гутенберг средь инкунабул – Восстал, юпитероподобен... Апрель с когтистых кровель капал, И воздух влажен был и сдобен. Лучи, колокола, валторны В дрожащие сплетались сети, И львы из бронзы злато-черной Зевали сладко, словно дети. Я вновь ступал на землю готта, – Нет, не чужую для России, – Кивая патриарху Огто И юной предпасхальной сини. Я вспоминал, что Пасхи праздник Зовется "Остерн" у германца, И добрый от вина лабазник Мне путь подсказывал до Майнца, Где жил мудрец с главой медвежьей, С лесною хвойной бородою... – О, как весною веет свежей Над книжностью его седою! Ивану Гутенбергу, герру, Спою на Пасху "Аллилуйю". За человеческую веру, Как в церкви, руку поцелую. * * * А ситный и бревенчатый Тамбов, державинский и нежно-недержавный, мне стал ценою в семь иных томов и в семь стихов сердечной рифмы плавной. Туда забрел я в лютом феврале и завязал ондатровые уши своей ушанки, ибо день мелькнувший сменила ночь на ледяной игле. И я бродил там в полночь по снегам – по колко-ломким, вороным и белым. патруль румяный с волкодавом смелым – вот весь народ, что встретился мне там на улицах. Студеная страна меня с немой угрозой окружала, но я той ночи ножевое жало смягчил глотком пшеничного вина в гостинице, где беженцы, лишенцы, шалавы, погорельцы, окруженцы бродили меж ободранных колонн. какой-то вечный погребальный звон, какой-то запах гибели, эссенций заполнил все четыре этажа, ступеней винт с почившим в бозе лифтом. Чечены оттопырившимся клифтом мелькнули, не по-здешнему жужжа... Но сон тот русский – водкой я запил и вышел на трезвейший зимний воздух в огромном просветленье. Редкий роздых в моем самосознании царил. И в трех шагах от скопища грехов, по кручам Цны-реки заледенелой, белела плоть церковных теремов, беременная верой неумелой. И были звезды слезно хороши над храмом Богородицы Казанской. мы – волчьей крови, брат тамбовский, брянский... но в эту ночь, душа, нежней дыши! ПРАГА Из пражской глины вылепленный Голем Гордится шестипалою звездой. Горчит апрель миндалем, алкоголем, Винительной синильной кислотой. Едва глотну – и вот июль нагрянул, Влетают пчелы в королевский Град. Я снова здесь, и вновь из пражских гранул Разноплеменный вырастает сад. Под лепкой, под затеями убранства Хранит едва ль не каждый здешний дом Следы смешенья плавного славянства С германским твердо-правильным углом. И Рильке акварельная кручина, И полуночный Кафки самосуд, И грустный отзвук имени Марина Меня по узким улицам ведут. Но, зажимая треснувшую голень, Откуда сера каплет на песок, За мной вослед хромает грузный Голем И, заскорузлым каркая паролем, Обломком глины целит мне в висок. * * * Черно-белые псы и сороки нам дорогу пересекали. Под февральской корою соки в полусне лепетали едва ли. В зимнем ветре гуляла брага. За Ельцом опять запуржило. И стремглав неслась колымага лошадино-железная жила. Хорошо б долететь до места, не сломали бы крыльев сроки… Костяная не спит невеста, все слоняется вдоль дороги. И сорочий глаз у обочин караулит удачу пира, ибо каждый из чад непрочен, и землею пахнет полмира... Хорошо бы успеть хоть что-то на последней, на поздней силе. Хороша до зари забота – колесить в метель по России, По овражной, непокаянной... Ночью вьюжит, с утра подтает. На снегу спиной, – то ли пьяный, то ли мертвый,– мужик отдыхает. И слетает к нему осторожно, – может, ангел, а, может, и знахарь, с черно-белой сосны придорожной ярко-праздничный голубь-вяхирь. Падуя в марте Благодарен Господнему саду я – цветнику и узору камней. Многокнижница, умница Падуя повернулась с улыбкой ко мне. Может статься, не дам тебе ладу я, седина моя, епитимья, но гляди: сизокрылая Падуя – молода, как царевна-змея! Обнадёжена свежею кожею, тонкой сеткою ромбов, штрихов и, на вечную юность похожею, белокаменной кладкой стихов... Под сутаной плаща долгополого, – чадолюбца Антония гость, – затаил я не мёрзлое олово – в сердце тёплом серебряный гвоздь! Ибо там, где соцветие жёлтое увлажнила весна синевой, благодарно приблизился к Джотто я с запрокинутой ввысь головой – к его фрескам, что мощно возвышены плоскостями часовенных стен. Если б вести от Джотто не выжили, мир окончил бы вскрытием вен... Воздух Падуи веет заутреней, молодильною догмой любви, италийскою звонкостью – внутренней, растворённой с рожденья в крови. Воздаётся статысячекнижию падуанских учёных камней: примавера с улыбкой бесстыжею, донна Падуя, – волею высшею, – что ни март – колокольни стройней! * * * «Феррара чёрствая», твоих багровых стен достиг я и кирпич погладил дланью. Но знать, зачем – не знаю, ибо знанье лишь множит грусть и накликает тлен. И вот ещё: «от ведьмы и судьи...» – как пристально, как нестерпимо точно о дне теперешнем, бесстрашно и бессрочно, промолвлено! Есть близь – не подходи! «Феррара...» В этом карке языка – в напоре, в рокоте, в трескучем жаре шкварки прости, но я не все возьму подарки, лишь знак, что смерть тверда, а плоть мягка... Так в звуке, в имени – полмира спасено иль продана душа навеки чёрту. Так пастью красной к чёрному аборту зверь рвётся и, ощеривая морду, глотает плод с последом заодно... Сон о Иерусалиме Прошу тебя: оставь мою печаль Со мной. И охромевшую педаль Стреляющего лаком пианино, Похожего на черный катафалк, Оставь. Земляне-губы бросят «фак!» Летающей тарелке магазина. Не нам решать. Оставь все так, как есть, Во мне. Все, что замедленная месть, На нищенство умноженная честь, Влила в меня из прежних генераций – Из штофов синих, глиняных баклаг, Из завещаний дьяков и бродяг, Отцов без средств, актеров без оваций. Оставь – я недоверчив и упрям. Все ваши "здесь" – мне даже и не "там". "Нигде, нигде!" – вот адрес необманный. Опять сквозь сон я силюсь долететь До места, чтоб в ладонях растереть Полынный лист земли обетованной. Горячей охрой обозначен склон. Хрипучий сурик и лимонный крон – Тысячелетней засухи работа. И вновь разжарен добела зенит, Присох язык, и в темени болит. Но, помню, я хотел спросить про что-то… О чем еще по-русски вопрошать? – Кто виноват, как в сумраке рожать, Как умирать в загаженном пространстве?.. Во рту наждак, и в черепе звенит, Но я скажу: мы тверже пирамид В грехе тверезом, в покаянном пьянстве. Меж Городом и Масличной горой, Свежа, как пиво чешское "Праздрой", Кудрявится Кедронская долина. И, если б от души воззвать "сим-сим!", Шепнул бы в ухо Иерусалим: "Продлим повествование, продлим. Меж валуном вон тем и кедром сим, Вот здесь, раскрыла рот Господня глина..." * * * А если до июня доживал ты, то каждым днем июньским дорожил и чувствовал, влюбляясь, – ветер с Мальты, акаций запах, хлопанье ветрил. И если добредал ты до июня, то возвращался от избытка сил в гортанно-белый город Ла-Корунья, где ты полдня, во сне, проездом был. Но пуще всех – таврический поселок, где зреет густо-красное вино, в тебе, июньском, ярок был и колок, был на все сто – с тобою заодно. Там брызги – на сандалиях подножья вулканов и шиповниковых гор, там просветленный привкус Царства Божья хранит темно-рубиновый кагор. В ночь уплывала ласковая лгунья, чуть серебрясь и «чао» говоря... Но ты, коль добирался до июня, уже готов был плыть до сентября. ПОЕЗД Низкое солнце за поездом мчится, темную зелень закатом пронзая, – глаз настигающего очевидца, замкнутый круг вековечных признаний. Где-то на вогнутом дне объектива скачет закатною просекой древней всадник, склоненный над конскою гривой, алым облитый в разрывах деревьев. Не обогнать нам ни солнце, ни время... Лишь на сетчатке огромного ока век наш блеснет – колесо или стремя – искрой-мгновеньем бескрайнего срока. КВАРТАЛ САН-ПАУЛИ Порядком в кухне, свежею едой, речной прохладой веет ветер Ганзы, И дни мои нестройной чередой Уходят – поперек дороги Ганса. Германским буком мне едва ли быть, – Мой нрав попорчен ропотом осины. И не постичь мне ни тевтона прыть, Ни плавное коварство мандарина. Сан-Паули полночная свеча Цветёт над блудом уличного бала, Где черными синкопами рыча, Лиловой пастью влажен зазывала, Где муравьиной цепкостью вкраплен В янтарь своей харчевни китаёза... И нагл, и простодушен Вавилон, И полон разноцветного наркоза. Гуляет Гамбург, город городов. Резвится оборотистая Ганза И каждому от праведных трудов Дарит шансон или обмылок шанса. На Реппербане рдеют фонари. Во тьме, под иероглифами ночи, – В заботах от заката до зари Прельстительниц искательные очи. Почти не жаль срамной их красоты, Их юности, пошедшей на продажу, – Без трепета лилейные цветы Несут на лицах синих мух поклажу. Почти не грустно и на этот раз Смиряться с перевернутостью мира. Почем ночное солнце этих глаз? О, не дороже ль венского клавира?.. Хмелеет Гамбург. Темною водой Пахнёт свежо от гавани соседней, – И дни мои нестройной чередой, С обедом разминувшись и с обедней, Отчалят от ганзейских берегов, Чтоб никогда сюда не воротиться, Где фанза Чанга и Мими альков Дробят звериный лик больших веков В неразличимо-крохотные лица… * * * На выбеленных скалах Тарханкута, На вздыбленных крутых известняках Мне чуется горчащая цикута На зноем пересоленных губах. Здесь эллинского слова переплески Сберег под кручей виноцветный Понт, И помнит жаркий мак турецкой фески Горбатой арки скальный мастодонт. Здесь черные бакланы на уступе И дикий голубь в капище пещер Хранят молчанье о гранитной ступе, О тех веках, перетолченных вкупе. За чьей душой шуршит уже шумер... Мост Риальто Чую след Тициана с Джорджоне, но Венеции норов люблю и за то, что её миллионы моему подпевают рублю. И за то, что узорам палаццо, преломлённым в вечерней воде, мне нисколько не стыдно признаться в нашей общей сквозной правоте. В двуединстве певучей повадки, в перламутровом сбое волны... Благо, грифельной птицей в тетрадке мы, сестрица, разниться вольны! Не белю кобеля Казанову и не праздную кроличий лик, но к игре маскарадного слова я изломом Риальто приник. Ибо ибисы, цапли, удоды, изогнувшие клювов обвод; перьев радуги, крыльев разводы, чёрных бархатов алый испод, блеск зениц через прорези масок, серебра и предательства ток, сцепки пряжек, объёмов и красок, судей, ведьм, арлекинов садок... Бьющий в миндалевидные щели, вдоль личины, соблазна флюид, догарессы, шуты, менестрели, искры брошей и бледность ланит... Это всё осветило мне разом, догорая над чёрной водой золотым и сиреневым газом, дряхлый город и мост молодой. – Альт Риальто, сей мраморный выгиб, альбинос, напружиненный кот все червонцы из прошлого выгреб и в ларец прорицанья кладёт... Пиза Тоскана милая, потасканный весьма, от Красной Армии добрался я до Пизы, фронт удержал, не отступил до шизы, не утопился в омуте ума. Тоскана, вольница! Затворницей-тоской, хворобой русскою, столь мало ты задета, что умыкну я, вместо амулета, трилистник лавра из кадушки городской. А донна Сильвия! Сто раз она права, что пришлых, нас, под башней поселила. О градус крена, Ньютонова сила! Достойно-мраморна механики глава. И вот еще награда – баптистерий. Каррарский снежный камень резьбарей узорчат, словно невод рыбарей из галилейских подлинных мистерий. О Пиза, звёздница! Чертог полночный твой, нездешней освещен тройной шкатулкой. А в шесть утра – темно, безлюдно. Гулко две пары каблуков на мостовой стучат. Спешат к разлучнику-вокзалу философ-скептик и рифмач-смутьян. От Арно зябкий тянется туман, но на ходу – теплей, теплей помалу... * * * Жене Ирине, дочери Елене И меня, хоть и трудно, но любят: "Сыщет брод и вернется, бродяга…" И простят, даже если осудят, Коли брага сморит у оврага. Никому не даю я совета. Ломан путь мой и небезупречен. Лишь печалюсь, что коротко лето, Что и сам я ни словом не вечен... Но припомнил июльский Всевышний О моей именинной награде – Черно-спелые жаловал вишни И лиловый вьюнок на ограде. Дал мне яблонь шатровые ветки У обочины знойной дороги, Где парят корольки-однолетки, Беспризорные детские боги. Да еще бы послал Он прощенье Им, кем малый задаток мой понят! Я ведь чувствую, ждут возвращенья И за мною лишь лучшее помнят… | 
Сделать стартовой
Немного о дежурном