Сестрёнка-мартышка

Ночь. Белые хлопья снега падают плавно и неторопливо. На опустевших улицах мало машин. Их почти нет. Митя едет на большой скорости, торопится отвезти меня домой, пока на Неве не развели мосты. Мы вдвоем. Впервые за пять лет. Он смотрит вперед на дорогу. А я — на него.
Я его люблю.
Но он об этом не знает.

Когда всё это началось? Мне кажется, я любила его всегда. Он — брат моей подруги Ленки, и старше меня на семь лет.
Их пропасть лежит между нами.

Ему было четырнадцать, когда я пошла в первый класс. Уже тогда он влюблялся в девочек, а я, маленькая мартышка, вечно болтавшаяся вместе с его сестрой под ногами, конечно же была ему не интересна. Когда четырнадцать исполнилось мне, Митя уже учился в Университете и вечно пропадал где-то с друзьями. В двадцать два года он женился. А мне исполнилось всего лишь пятнадцать! Миры наши не пересекались. И так будет всегда.

Сколько раз я плакала ночами, проклиная судьбу, так безнадёжно разбросавшую нас во времени. Я навсегда обречена остаться для него сопливой девчонкой, подругой младшей сестры.

Сначала я отчаянно завидовала Ленке, что у неё есть старший брат. В детском саду, куда мы с ней ходили, был очень противный мальчишка, вечно задиравшийся и не дававший мне прохода. Он так извёл меня, что преданная Ленка решила пожаловаться брату. Митя пришел к нам в садик и, взяв моего обидчика за ухо, отвел в сторону… Больше тот ко мне не приставал. Наверное, тогда я и полюбила Митю.

А может быть это случилось позже… Митя тогда учился на втором курсе, и Ленка подозревала, что у её брата появилась девушка.
В тот памятный день у нас была затеяна важная операция, из-за чего мы не пошли на гимнастику в спортивную школу. Накануне, остроглазая Ленка заметила у брата какой-то журнал.
— Такой журнал! Ну, ты сама понимаешь… — сказала она мне шёпотом на перемене и сделала круглые глаза.

И вот две маленьких негодницы, вместо тренировки, направились к Ленке домой и принялись обыскивать Митину комнату. Мы так увлеклись этими поисками, что даже не заметили, как кто-то открыл входную дверь. Когда же мы услышали шаги в прихожей и чьи-то негромкие голоса, пути к отступлению были отрезаны, и мы не придумали ничего лучшего, как юркнуть в угол у окна и спрятаться там за занавеску.

Это был Митя. Он вернулся в неурочное время, а главное, пришёл не один, а с девушкой, уверенный, что дома в это время никого не должно быть. Он привёл её в свою комнату, не подозревая, что за ними из угла наблюдают две пары испуганных, любопытных глаз.

Как часто я потом вспоминала эту картину! Его лицо, такое взволнованное и незнакомое. Водопад её волос, хлынувший под его руками. Закрытые глаза. Расстёгнутая блузка. И Митины губы — жадные, упивающиеся.
Их дыхание наполняло комнату. От смятения у меня стучало в висках, и я не могла отвести глаз, чувствуя незнакомый трепет во всём теле.

Ленка больно толкнула меня локтем в бок. Мы растерянно переглянулись, не зная, что нам делать. Прятаться дальше было нельзя – это мы понимали. И с пылающими от стыда лицами вылезли из укрытия…

Девушка первая заметила нас и вскочила с тахты. Я никогда не забуду негодования в Митиных глазах. Схватив нас обеих, как котят, за шкирку, он, чертыхаясь, вышвырнул меня и Ленку вон из комнаты. Мы сорвали с вешалки свои пальто, выскочили на лестничную площадку и кубарем скатились по лестнице во двор. Ленка молчала: она очевидно думала, что я начну насмехаться над её братом. Но мне было не до смеха: смущение, стыд, а главное, какое-то незнакомое, волнующее чувство переполняли мою испуганную душу.

В свои двенадцать лет я уже знала, что детей вовсе не находят в капусте. И хотя родители старались оградить меня от слишком откровенных сцен, которыми кишели фильмы и телевизионные передачи, мне уже не раз доводилось видеть и куда более откровенные, чем та, что мы подсмотрели с Ленкой. Но одно дело видеть это на экране телевизора, и совсем другое – воочию. Я была подавлена и ошеломлена. То, что я почувствовала в себе, повергло меня в смятение. Сладкий яд подсмотренного отравил моё сознание и незнакомым томлением наполнил всё моё существо. Тем же вечером, перед сном, запершись в своей комнате, я разделась и стала критически разглядывать себя в зеркале. Мне стало горько. Заморыш с двумя прыщиками вместо груди. Я опоздала родиться. Митя не дождется меня!

С того дня я уже другими глазами смотрела на него. Каждый раз при встрече с Митей я замирала от волнения, и жаркая волна поднималась внутри и мешала дышать. А он, ничего не подозревая, продолжал беспечно щёлкать меня по носу, и, как и Ленку, называть «сестрёнкой-мартышкой».

Сестренка-мартышка… Он называл нас «сестрёнками», когда мы хорошо себя вели, а когда докучали — «мартышками».

Спустя несколько лет наша семья переехала в другой район. Теперь мы с Ленкой учились в разных школах и виделись редко. Как-то она позвонила и сказала, что её брат женился. У меня рухнуло сердце.
Митя!
Я проплакала полночи, а ведь к тому времени была уверена, что моё детское увлечение прошло: в новом классе у меня появился мальчик, с которым мы дружили, и в которого, как мне казалось, я была влюблена, хотя, целуясь с ним, представляла Митины губы.

Неожиданно в конце одиннадцатого класса выяснилось, что мы с Ленкой собираемся поступать на один и тот же факультет Университета. Так мы снова оказались за одной партой, и наша дружба, замершая на два года, возобновилась. Я снова стала часто бывать у них дома, но Митю не видела: он с женой теперь жил отдельно.

От Ленки я знала, что у него интересная работа, и он много разъезжает по свету. Она уже была только сестрёнкой и очень гордилась своим братом. Жизнь Мити, благодаря Ленкиным рассказам, представлялась мне чередой увлекательных приключений. Она показывала сделанные им фотоснимки:
— Это Амстердам… Это Лиссабон… Это Кейптаун…
Но я видела на них только Митю. Взрослый мужчина, высокий и стройный, с открытой белозубой улыбкой, весёлыми умными глазами и… эффектной женщиной рядом – его женой.

А мне исполнилось восемнадцать…

Я стала красивой девушкой, говорят, даже очень красивой. Но я опоздала! Увы… Мы разминулись с Митей во времени, и с этим ничего нельзя было сделать. Он счастлив, женат. А я…
Я жила своей жизнью.

Мне исполнилось двадцать. За мной ухаживали, меня любили и даже несколько раз звали замуж. Сцена, подсмотренная из-за занавески, уже не была для меня откровением, но почему-то по-прежнему обжигала.

О том, что Митя развёлся, я узнала случайно. Ленка упомянула об этом вскользь, как о чём-то давно ожидаемом в их семье. Я задохнулась. Митя!

Моя жизнь превратилась в ожидание…

День рождения Ленки. Обычно она отмечала его в компании друзей, но по случаю круглой даты её родители настояли, что на празднике должны присутствовать и родные. А Митя был её братом…

— Итак, в воскресенье!
— Во сколько?
— В пять.

Неделя прошла как в тумане. Я так волновалась! Так ждала этого дня! Ждала годы!

Митины глаза, устремлённые на меня, такие знакомые и… не узнающие…
— Добрый вечер! – его голос почти не изменился.
Я вспыхнула.
— Митя, ты помнишь Катю? – спросила Ленка.
Удивлённо приподнятые брови.
— Катя?
Я молчала.
— Катя — моя подруга… Ну, как же ты не помнишь! – рассмеялась Ленка, — Ты нас учил кататься на роликах…
— Постой-ка… – сощурившись, он упёрся в меня смеющимся взглядом, — Та самая Катя, с которой вы разводили костёр в шкафу?
Моё сердце громко стучало.
— Мы играли в геологов… Здравствуйте, Митя!
Он весело рассмеялся:
— А-а-а… Сестрёнка-мартышка… Еще бы не помнить! Ты здорово подросла за это время!
Он снова стал прежним Митей, непосредственным и далёким, старшим братом моей подруги. А я – неловкой девчонкой, склонившейся над салатом.

Гости. Цветы и подарки. Застолье. Митя сидит на другом конце стола. Он разливает шампанское и совсем не смотрит в мою сторону. Тосты и пожелания. Митя не пьет: он за рулем.
«Молодёжь» отправилась танцевать в соседнюю комнату – ту самую, что прежде была Митиной. «Родня» осталась в гостиной. Я была «молодёжью», Митя – «родней». Миры наши по-прежнему не совпадали.

Я решилась пригласить его на танец. Он улыбнулся и встал из-за стола:
— Ну что ж, потанцуем, сестрёнка.
Митя обнял меня легко и свободно. Он что-то рассказывал смешное, но я почти не слышала: в голове у меня всё плыло от волнения и счастья.
Но он этого так и не заметил.

Вечер подошёл к концу. Гости разошлись, и вот в гостиной за столом остались лишь Митя с отцом. Они спорили о чём-то отвлечённом, а мы с Ленкой носили на кухню посуду и недоеденные салаты. Предполагалось, что я останусь на ночь у них: мы часто с Ленкой ночевали друг у друга. Но у меня были другие планы…

— Митя, ты на машине?
Только бы он не заметил, как предательски дрожит мой голос!
Оторвавшись от разговора с отцом, он повернулся ко мне.
— Да. Могу подвезти, если хочешь… — он был всего лишь вежлив, — Где ты теперь живёшь, сестрёнка?
— На Гражданке…
Митя взглянул на часы:
— Тогда собирайся. Иначе я не успею попасть к себе до развода мостов.
Я сняла фартук и бросилась за пальто.
— Катенька, разве ты не останешься у нас? – удивилась Ленкина мама, — Хочешь, я позвоню твоим?
— Нет, нет. Мне обязательно надо домой! – пролепетала я, испугавшись, что всё рухнет.

Ночь. Белые хлопья снега падают плавно и неторопливо. На опустевших улицах мало машин. Их почти нет. Митя едет на большой скорости, торопится отвезти меня домой, пока на Неве не развели мосты. Мы вдвоем. Впервые за пять лет. Он смотрит вперед на дорогу. А я — на него.
Я его люблю.
Но он об этом не знает.

Закутавшись в пальто, я сижу рядом с Митей на переднем сиденье машины. Сквозь ресницы мне виден его профиль. Митя так близко! Достаточно протянуть руку, чтобы дотронуться, коснуться его плеча, лица, губ. Мне так хочется сделать это, что я вынуждена спрятать руку в карман. Он о чём-то спрашивает, но я отвечаю невпопад. Митя бросает на меня быстрый взгляд.
— Эй, ты в порядке, сестрёнка?
— Всё хорошо, — спешу заверить я.
Он заметил, что у меня дрожит голос.
— Замерзла? Давай, я включу печку…
— Нет. Мне тепло.

Мне, и правда, тепло. Мне так тепло рядом с ним! Но он всё равно включает отопление и, достав кассету, ставит её в гнездо магнитофона. Теперь мы мчимся под музыку. Кажется, это – «Queen». Впрочем, я не уверена — я теперь ни в чем не уверена…

Вот показалась Нева. Мы перемахнули через Троицкий мост. Ещё каких-нибудь пятнадцать-двадцать минут – и всё: мы подъедем к моему дому и снова расстанемся. На сколько лет мы расстанемся в этот раз? На пять? На десять? Или уже навсегда?

Я думаю о своей любви к Мите – такой безнадёжной и безответной, о которой он даже не догадывается. На его лице рассеянная улыбка. Время от времени он отрывает взгляд от дороги и устремляет его на меня. Моё детство, наше общее детство, смотрит на меня из Митиных глаз.

Я вижу игрушки, разбросанные нами с Ленкой по всей квартире, о которые Митя спотыкается и в сердцах отшвыривает от себя.
Вот он награждает нас обеих затрещинами, обнаружив, что из его тетрадей с конспектами две маленькие негодницы вырвали листы, чтобы сложить из них бумажные самолётики.
Вот Митя стоит в куртке на пороге нашей квартиры и требует, чтобы Ленка немедленно одевалась: родители послали его забрать сестру домой, а мы с ней виснем на нём, умоляя позволить нам досмотреть мультики по телевизору.
Вот он с приятелем стоит на балконе, а мы, выглядываем из окна комнаты и грозимся наябедничать родителям, что они курят.
Я вижу Митю, смазывающего зелёнкой ссадины на разбитых мной и Ленкой коленках: он повёз нас кататься на роликах в Приморский парк Победы, и мы, впервые одев роликовые коньки, здорово расшиблись в тот день.
Я слышу его сердитый голос из-за двери ванной, требующий, чтобы две хихикающие дурочки, запершие его там, пока он брился, немедленно открыли дверь: Митя собирался куда-то, а мы мстили ему за то, что он отказался вести нас в кино.
Я помню его жестокую расправу над нами обеими, когда мы выкрали его дневник, и запершись в туалете, прочли его.
Это было ещё до того – до того, как он привёл к себе девушку…

Митя!
Гораздо чаще мы были не сестрёнками, а мартышками – глупыми, надоедливыми, вечно докучающими мартышками.

Митя смеётся, он не помнит этого и видит во мне сестрёнку. Но разве мне легче от этого?!

На моих глазах выступают слезы. Что мне делать? Наше детство встало между нами и заслонило меня, настоящую!

Внезапно Митя останавливает машину:
— Я на одну минуту: только куплю сигареты! – бросает он и вылезает на тротуар.
Я смотрю ему вслед. За окном идёт снег. Я вижу, как Митя расплачивается у ларька и бежит назад, запорошенный белыми хлопьями. «Теперь или никогда!», — говорю я себе и собираю всю свою решимость.

Он открывает дверцу машины. В салон врывается морозная свежесть. Митя плюхается на сиденье. На его волосах тают снежинки. Он откидывается на спинку и хочет опустить ладонь на ручку сцепления, но… натыкается на мою коленку.
Тепло его ладони, сквозь шёлк чулка. Вздрогнувшие пальцы. Смущённая улыбка.
— Извини, это случайно!
Мои опущенные ресницы.
Я знала, что веду себя, как «мартышка»…
Он вывел машину, и мы поехали, но уже не так быстро. Митя честно старался смотреть на дорогу, а не на мои колени, белеющие из под подола…

Его прищуренные глаза. Сигарета в зубах.
Стук крови в моих висках.
Снег за окном.

Я смотрела на Митю и считала удары сердца: «Теперь или никогда!?». Митя молчал. Мы подъехали к моему дому. Свернули во двор.

Никогда!…

— Какой подъезд, сестрёнка? – его голос звучал спокойно.
— Второй… Только я не сестрёнка!
Мы остановились.
— И не мартышка… – добавила я тихо.
Митя усмехнулся и ещё сильнее сощурился:
— Мартышка, мартышка… И знаешь об этом!
Заваленные снегом кусты под окнами дома. Он смотрит на них.
— Митя!
Быстрый взгляд на меня и снова в сторону…
— Я – уже большая девочка!
Его смущённая улыбка.
— Я это заметил.
Вот и всё…. Пальцы не слушаются меня. Проклятая дверца машины никак не хочет открываться! Ах да, я дергаю не за ту ручку: из-за слез ничего не вижу перед собой. Митя помогает мне справиться с дверью. Только бы он не заметил, что я плачу! Надо поблагодарить и попрощаться. Не могу: сел голос.
Десять шагов до подъезда. Этот чёртов код на двери…

— Катя!
Я замерла. Митины шаги за спиной. Руки, требовательно разворачивающие меня. Боюсь раскрыть глаза, не хочу увидеть на его лице улыбку старшего брата!

— Катя… – звучит, как выдох.
Я поднимаю мокрые ресницы и вижу над собой его глаза.

И снова из них смотрит на меня наше общее детство… Но неожиданно, происходит чудо. Все эти разбросанные по квартире игрушки, ролики и велосипеды, бумажные самолетики из его конспектов, похищенный дневник, разбитые локти и коленки, тумаки и затрещины, жалобы и нагоняи, обидные прозвища и насмешки – всё это, разделявшее нас так долго, вдруг…
…нет, не исчезает… — молчаливой и преданной свитой выстраивается моей спиной.

Девушка с распущенными волосами вскочила с тахты. Отодвинув занавеску, за которой прячутся две маленькие мартышки, она улыбается, извлекает меня из угла и полуживую от волнения подводит к Мите.