Мандельштам – певец иных небес

О. Мандельштам – певец иных небес.
Юлия Лёдо.
О. Мандельштам передаёт ощущение не от жизни в своих образах. Ощущение не от земной материи, но материи на самом деле питающей всё, создающей, обновляющей и взращивающей, выстраивающейся, обслуживающей, сопровождающей земное или неземное. Чтобы стало понятно широкому кругу читателей, назовём это привычно, тонкой материей, или сутью вещей. Эта сложная субстанция начинается не в этом мире, слоения этой тонкой оболочки, питающего ткани земли и ощущает Мандельштам. Как он ощущает? Какие дополнительные органы чувств он имеет? Наконец, кто этот человек? (Если, конечно, это вообще человек) Зачем нужно было транслировать эти ощущения сознанию людей. Какую ответственность он за это нёс?..
О. Мандельштам говорит о тёмном нижнем небе в форме чёрного ядра, которое оказывается на самом деле настоящим окормляющим, созидающим, дающим небом, в отличие от неба сверху. Почему он зовёт к нижнему небу? Зачем он уводит нас туда? И что такое верх и низ в понимании Мандельштама? Я думаю, что мы ещё не скоро ответим на все эти вопросы.
Умывался ночью на дворе, –
Твердь сияла грубыми звездами.
Звёздный луч – как соль на топоре,
Стынет бочка с полными краями.

На замок закрыты ворота,
И земля по совести сурова, –
Чище правды свежего холста
Вряд ли где отыщется основа.

Тает в бочке, словно соль, звезда,
И вода студёная чернее,
Чище смерть, солёнее беда,
И земля правдивей и страшнее.
1921.

…Твердь сияла грубыми звездами…

Почему грубыми, почему не голубыми, не золотыми, не серебряными и т.д. Можно было ведь подобрать какой угодно эпитет? Можно отмахнуться, особым авторским творческим видением этого мира. Но какая глубинная причина, заставляющая автора видеть мир по-своему? Мы все воспринимаем мир по-своему, но это совсем не означает, что все мы великие поэты и пророки. Самое главное, ведь этот эпитет подобран совсем не для того, чтобы повысить впечатление от происходящего, не для яркости образа. Но мы здесь подсознательно хорошим читательским вкусом воспринимаем, что эпитет подобран удачно и единственно верно. Мы понимаем это как-то так глубинно подсознательно и, что самое главное, соглашаемся с автором на этот эпитет. Мы прекрасно знаем, что если подобрать просто красивые, яркие, уникальные эпитеты, за которыми не будет какой-то глубинной подоплёки, к которым не придёт смысл, как хтонический какой-нибудь зверь – наше творение в любой области окажется мертво, не живуче, и не получить путёвку в вечность. С чем заигрывают поэты – это отдельный вопрос.
Грубые-то они в материи, которая начало. Они не материально грубые, тем более, что мы их пощупать не можем. Они подсознательно грубые. И мы, читатели, начинаем это ощущать своим подсознанием, своей глубиной. Но если бы речь шла только о замкнутой комнате нашего подсознания. (Весьма открытая комната подсознания у шизофреников.) Мы опять глубинно понимаем, что Мандельштам говорил не о подсознательном восприятии нашем грубости звезды в данном контексте. Нам что-то внутренне правильно подсказывает, что это не столько подсознательное восприятие, сколько правильное восприятие вообще в данном отрезке случившейся действительности.
Иными словами то, что питает эти звёзды, их основная суть – груба. Но это совсем не означает, что через минуту, секунду, год это состояние материи, которая суть, не поменяется. И мы как-то опять глубинно понимаем, что Мандельштам создаёт оттиск тонкой материи в данный какой-то промежуток времени. Именно в этот промежуток времени эта материя вела себя так. А в другой промежуток истинная материя звёзды может стать ещё более жестокой, а может вообще измениться. И что это оттиск определённого временного состояния материи, которая суть, для Мандельштама то же вещь не маловажная. По существу – каждое его новое стихотворение, новый оттиск.

…Кому жестоких звёзд солёные приказы…

Но мы вернёмся к предыдущему стихотворению. Динамика развёртывания событий происходит из эпитета грубые. Грубая суть проявляется и в луче, которая, как соль на топоре. (Топор палача) Получается то, что стоит за лучом, та сила, груба в данный момент, сурова. И эта сила, оказывается, вообще, как палач и судья по отношению к происходящему. Отсюда сравнение:
…Звёздный луч – как соль на топоре…
Динамика развертывания образа – точка ощущения этой настоящей сути нематериальной материи переходит в событие этого мира или, что вернее, пронизывая эту материю, уходит дальше, глубже, может, возвращается в своё начало. Вот следующая строчка:
… Стынет бочка с полными краями…
Передаёт обыденную материю, не насыщенную так глубоко другой материей. Но для чего-то важно Мандельштаму ставить в одном ряду насыщенное тёмным небом и ненасыщенное:
… На замок закрыты ворота,
И земля по совести сурова, – …
Потому что это так существует в мире, рядом – далёкое и близкое.
Отсюда и рождение идеи вещного мира из самой сути другой материи:
…И земля по совести сурова, – …
Происходит момент, когда материя, которая суть, что-то создала в вещном мире, в данном контексте подарила смысл основе мира, оставив предыдущую материальную скорлупу пустой. В данном контексте звезду, поэтому звезда потеряла такой вес и концентрацию авторского внимания, и, вообще, какую-то смысловую концентрацию.
…И земля по совести сурова, –
Чище правды свежего холста
Вряд ли где отыщется основа.

Тает в бочке, словно соль, звезда,
И вода студёная чернее,
Чище смерть, солёнее беда,
И земля правдивее и страшнее.

Материя, которая суть, полностью отпускает вещный мир, оставив его изменённым, как бы перерождённым, но с позиции вышей, не обозримой с точки зрения этого мира, и не всегда понятной с точки зрения этого самого мира.
Вторым голосом появляется сравнение с солью. Причём, не в одном только этом стихотворении. Почему это сравнение с солью, с солёным вкусом так важно Мандельштаму, и какая истинная суть открыта ему через это вкусовое, обыденное человеческое ощущение, мне очень трудно диагностировать это точно. Но я, как хороший читатель, догадываюсь, что дело не совсем именно в солёном вкусе, что здесь он пытается сравнить какое-то далёкое глубинное ощущение, какое-то переживание этой тонкой материи, но нам не хватает органов чувств, чтобы допонять и достроить это специфическое ощущение. Он сравнивает подобное через подобное. Но в этом мире – это соль, а в том… может быть, мы никогда об этом не узнаем, ведь каждый пророк был сотворён уникально. Вполне возможно, если нам когда-нибудь дано будет, как Мандельштаму, почувствовать эту истинную материю, которая суть всему, мы её воспримем именно зрительно и для нас эта материя, как некий Солярис – какие-нибудь багровые облака. Мандельштам воспринимает это как соль.
Для меня это открытый вопрос, просто бездна. Сначала я думала, что дело во вкусе, но ощутить на вкус это материю для меня очень сложно, потом поняла, что для Мандельштама важно и зрительное восприятие соли. Соль кристаллическая. Значит, речь идёт все же о неких кристаллах этой материи, похожих на графическое изображение звёзды, быть может. Но почему-то именно звёзды чаще всего у Мандельштама приобретают эпитет ‘солёные’. Конечно, мне бы было привычно воспринимать её, как тонкий платок или воду, просачивающеюся через вещное, но Мандельштам говорит, что это именно кристаллы. В любом случае, мне это очень сложно именно не просто понять это, а ощутить, то есть почувствовать также. Понять- то это проще. Хотя я внутренним читательским восприятие прозреваю, что Мандельштам поднялся по этой лестнице выше меня, и это какое-нибудь более высшее состоянии этой материи. Для меня эта материя слишком тонкая, мало способная менять вещный мир. Для Мандельштама эти кристаллы диктуют вещному миру свои законы. Перевес, акцент на этой материи, а не на вещном. Для меня же эта вечная материя, как попрошайка, просит, чтобы её приняли на ночлег. Скорее, как Блоковская незнакомка.
Но подтверждение этого читательского ощущения я нахожу в стихотворении Silentium, речь опять идёт о правильных, непорочных, непогрешимых, чистых, идеальных кристаллах, но уже звуковых:
… Как кристаллическую ноту,
Что от рождения чиста!

Именно эта материя делает предметы тяжелее или легче материального мира, и мы эту тонкую материю способны воспринять. Потому что мы часть её и она нам соприродна. И это восприятие отличает нас от зверей.
…Соломка звонкая, соломинка сухая,
Всю смерть ты выпила и сделалась нежней…

…В часы бессонницы предметы тяжелей…

Воздух
Бывает тёмным, как вода, и всё живое в нём
Плавает, как рыба…<…>
<…>… Воздух замешен так же туго, как земля:
Из него нельзя выйти, в него трудно войти…

1923

Материя эта диктующая, изменяющая, строгая. Материя – судья.
…Кому – душистое с корицею вино,
Кому – жестоких звёзд солёные приказы
В избушку дымную перенести дано…

То есть принести в этот мир. Но именно этот путь, эта дорога единственная желанная для поэта:
…О, если бы поднять фонарь на длинной палке,
С собакой впереди идти под солью звёзд…

Под их гнётом, их приказами, их смыслом, их строгим, судящим взглядом и вниманием. Вниманием этой нематериальной материи к вещному, спасающим это вещное вниманием звёзд. Звёзд, конечно, не материальных, ни каких-то там сверхновых карликов в вакуумной пустоте, а звёзд – в смысле Богов, их зрение, их соглядатаев.
…Кровь-строительница хлещет
Горлом из земных вещей…

…А в небе танцует золото –
Приказывает мне петь…

Томись, музыкант встревоженный,
Люби, вспоминай и плачь
И, с тусклой планеты брошенный,
Подхватывай лёгкий мяч!

Так вот она – настоящая
С таинственным миром связь!
Какая тоска щемящая,
Какая беда стряслась!

Что, если, вздрогнув неправильно,
Мерцающая всегда,
Своей булавкой заржавленной
Достанет меня звезда?
1912.

… Всё исчезает – остаётся
Пространство, звёзды и певец!…
1913
Но эта иная не-материя проявляет себя не только, как ощущение от вещественной материи, но иногда, как предмет, явление и т.п. из другого мира, другого ряда в одном ряду с материальными вещами, явления этого мира. И таких вещей, которые суть, очень много в поэзии Мандельштама.

…Идут года железными полками,
И воздух полн железными шарами…
1935

…То было в сентябре, вертелись флюгера,
И ставни хлопали – но буйная игра
Гигантов и детей пророческой казалась…
1912.

Есть иволги в лесах, и гласных долгота
В тонических стихах единственная мера.
Но только раз в году бывает разлита
В природе длительность, как в метрике Гомера…
1914

Я хочу поужинать, и звёзды
Золотые в тёмном кошелке!…<…>

<…>…Как попал сюда я, Боже мой?
Если я на то имею право –
Разменяйте мне мой золотой!
1912

Я вздрагиваю от холода –
Мне хочется онеметь!
А в небе танцует золото –
Приказывает мне петь…
1912.

Как кони медленно ступают,
Как мало в фонарях огня!
Чужие люди, верно, знают,
Куда они везут меня.
1911

Но всё же скрипели извозчичьих санок полозья,
В плетёнку рогожи глядели колючие звёзды…
1925

И свежих капель виноградник
Зашевелился в мураве –
Как будто холода рассадник
Открылся в лапчатой Москве.
1922.

Почему я говорю о небе. Цикл “Камень” начинается с неба. Именно туда срывается и летит плод, как камень. То есть по сути своей плод летит наоборот к небесам. Просто эти небеса нижние. Хотя и небо, это само, как камень – твёрдь. Неизвестно, что из них твёрже – плод или небо, к которому этот плод летит. Верхний же небосвод искусственный неживой, в него нельзя вернуться.
.. и неживого небосвода
всегда смеющийся хрусталь!

…Когда удар с ударами встречается
И надо мною роковой,
Неутомимый маятник качается
И хочет быть моей судьбой…

…Кружевом, камень, будь
И паутиной стань:
Неба пустую грудь
Тонкой иглой рань.

И этот глубокий мир наделён своими законами пути, ведущего к нему:
Есть целомудренные чары –
Высокий лад, глубокий мир…
Путь к нему и прост, и лёгок, но почти полузабыт:

…Я качался в далёком саду
На простой деревянной качели,
И высокие тёмные ели
Вспоминаю в туманном бреду…
Или:
Как кони медленно ступают,
Как мало в фонарях огня!
Чужие люди верно, знают,
Куда везут они меня…

…И нежный лёд руки чужой,
И тёмных елей очертанья,
Ещё не виданные мной.

Мне, конечно, трудно найти прямые строчки, в которых говориться: я вас зову в нижнее живое животворящее небо. Это была бы не поэзия, а теургия или философия. В поэзии важно сопричастное переживание прозрений и божественный, не человеческий, не информационный язык. Язык, который только играет в русский или английский, или другой язык. Подыгрывает им, имитируя, как бабочка. Язык небесный, у которого свои законы, одним из которых является гармония. Гармония может выражаться в чём угодно в рифме, ритме, а может, и не выражаться в них, иногда очень трудно понять, где заложена эта гармония. Я бы сравнила этот язык, с языком, на котором говорит Лилу, в так называемом шедевре массовой культуры “Пятый элемент”. Но я сильно отвлеклась от основной темы. Небо это угадывается частично в образах и не всегда имеет прямой словесный эквивалент. Это небо, как тёмный глаз, пожалуй, или, как колыбель.

…Я проснулся в колыбели чёрным солнцем осеян…

…А сердце, отчего так медленно оно
И так упорно тяжелеет?..
Сердце, как плод, как камень, тяжелеет и зреет, и тянется к нижнему небу, небесам истинным.

Сёстры – тяжесть и нежность…

Тяготение ипостаси света, питающего этот мир – нежности к тяжести. Почему тяжесть в одном ряду? Тяжесть плода, летящего к небу. Тяжесть – притяжение этого плода этим небом. Но эта тяжесть, как любовь, этот зов, как любовь, он и есть любовь. Это небо и есть высшая любовь. Поэтому тяжесть и нежность в одном ряду и сёстры у О. Мандельштама.

… То всею тяжестью оно идёт ко дну,
Соскучившись по милом иле…

…Вином Божественной крови
Его – тяжелеют сердца…
1910

…Какая-то страсть налетела,
Какая-то тяжесть жива;
И призраки требуют тела,
И плоти причастны слова…
1910

Нижнее небо, как океан, родимое начало сотворения, из которого не хочется выныривать:
Ни о чём не нужно говорить,
Ничему не следует учить,

И печальна так и хороша
Тёмная звериная душа:

Ничему не хочет научить,
Не умеет вовсе говорить

И плывёт дельфином молодым
По седым пучинам мировым.
1909.

Почему я говорю, что это небо тёмное? Тёмное – не в смысле ночное, или антибожественное, скорее первородно божественное, античное, тёмное небо, по которому приплыли первые Боги в серебреном яйце. Тьма здесь животворящее начало.
…Я рождён провидением тёмным,
Чтоб созреть и упасть как-нибудь,
И подхвачены нежно-огромным
Ветром струи: не думай, забудь.

Я – ребёнок, покинутый в зыбки,
В тёрпком мире я горестно-дик,
И сольются в бездонной улыбке
Вся жестокость, вся кротость на миг…
1911
Дело не только в пресловутом творческом видении, дело в пророческом даре видения этой материи и настоящей сути мира:
Я знаю, что обман в видении немыслим
И ткань моей мечты прозрачна и прочна,
Что с дивной лёгкостью мы, созидая, числим
И достигает звёзд полёт веретена –
(то есть судьба – отмечено мною Юлия Лёдо)

Когда, овеяно потусторонним ветром,
Оно оторвалось от медленной земли,
И раскрывается неуловимым метром
Рай распростёртому в уныньи и в пыли.

Так ринемся скорей из области томленья –
По мановению эфирного гонца –
В край, где слагаются заоблачные звенья
И башни высятся заочного дворца!

Несозданных миров отмститель будь, художник, –
Несуществующим существованье дай;
Туманным облаком окутай свой треножник
И падающих звёзд пойми летучий рай!
1911.
До сих пор мои исследование велось с точки зрения внимательного читателя, но, как писатель, я ощущаю, что это небо – древний хтонический Бог, первый после хаоса и ничего, из которого произрастал наш Бог, тонкой тростинкой, хвощом, ища в пустоте опоры. Это моё стихотворение я посвящаю О. Мандельштаму:
Зреющий океан.
Посвящается О. Мандельштаму.

Невоплощенною былинкой зреет дух.
И естество Бога болеет сквозь.
И слепо, и слабо осокой опоры ищет.
Но нет у пустоты опоры.
Юлия Лёдо

Тяжёлое небо О. Мандельтама , истинное небо, зовущее к своему началу и первородному естеству, наша с вами общая прародина, прародина нашего духа, души и Бога:

Когда подымаю,
Опускаю взор –
Я двух чаш встречаю
Зыбкий разговор.

И мукою в мире
Взнесены мои
Тяжёлые гири,
Шаткие ладьи.

Знают души наши
Отчанья власть:
И поднятой чаше
Суждено упасть.

Есть в тяжести радость
И в паденье есть
Колебаний сладость –
Острой стрелки месть!
1911.

Почему эта прародина обнажилась тогда? Почему О. Мандельштаму важно было вести за собой туда, спасая жизнь? Потому что “век мой, зверь мой, кто сумеет заглянуть в твои зрачки…”, потому что начала распадаться какая-то связь этого мира и спасение было в только косматой прабабке медведице, в животворящем тёмном хтоническом начале до Богов и до яйца, в котором Боги приплыли, в глубинном зовущем океане – плод, сердце, душу, жизнь, своё божественное дитя.
Почему я обращаюсь к этому, почему, мне, в общем-то, молодому человеку интересна эта тема? Потому что – то время точно такое же, такой же век, и такой же перелом, такое же ожидание на краю многочисленных революций.

Юлия Лёдо. 2007 апрель.

0 Comments

  1. mihail_vladislavin

    Хорошо написано. Спасибо вам.

    Я сам из Воронежа, а у О. Мандельштама есть целый цикл «Воронежские тетради» (опубликован 1966).

    Поэтому о нем всегда приятно читать. Еще раз спасибо!

  2. mihail_vladislavin

    Хорошо написано. Спасибо вам.

    Я сам из Воронежа, а у О. Мандельштама есть целый цикл «Воронежские тетради» (опубликован 1966).

    Поэтому о нем всегда приятно читать. Еще раз спасибо!

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.