У тех, кто сверху черный юмор или второй шанс на любовь

Я допечатала последнюю фразу и задумалась. Ну и что теперь?
Было шесть часов утра, пять пятьдесят одна, если быть точной, и вот уже которое утро я вскакиваю в несусветную рань в холодном поту. Теперь ночные кошмары ровной стопкой лежали передо мной на столе, но ситуации это не меняло. Я вытащила штепсель принтера из розетки и взглянула на монитор: пять пятьдесят две. Часы на компьютере неумолимо доказывали, что рассудок меня покидает. Я даже не заметила, как рассвело, встав в три утра и просидев столько времени за компьютером. Скоро начнут развозить хлеб, и водитель араб, как всегда будет распевать во всю глотку, пока я не проснусь и не пожелаю ему удачного дня. Щелкнув выключателем, я отьехала вместе со стулом к окну и подняла жалюзи. Мгновенно яркий свет залил комнату.
Я выглянула на улицу, на секунду зажмурившись, и воздух наполнился обычными утренними красками и звуками. Проехала машина по дороге, вот возвращалась в гостиницу стайка нетрезвых туристов после ночного клуба, шумели волны. В Ницце наступало утро, переливаясь всеми цветами радуги. Белый-белый город утопал в лиловых розах и зеленых пальмах. Апельсиновые деревья распускали свои светло-желтые, почти молочные тяжелые соцветия на встречу прохожим. Роскошные отели гордо блестели черно-матовыми стеклами, а маленькие домики и шикарные виллы подставляли солнцу оранжевые крыши. Это место давно потеряло для меня свою таинственность. Жизнь не затихала тут ни на минуту, круглый год отдыхающие заполоняли Лазурное побережье, независимо ни от чего. Некоторые приезжали и оставались жить, не в силах противиться мистическому очарованию южного неба, узких улочек старой Ниццы, милых ресторанчиков, и конечно же, моря.
Оно, как живое существо, могло быть то сонно-спокойным, то злобно-бущующем, то ласковым, то смертельно-опасным. Море завораживало и заставляло думать о вечном, я же просто нашла здесь второй дом, тот, который оставила в России.
Закончив созерцание окрестностей, я отлепилась от стула и вышла на балкон. Наша маленькая двухэтажная вилла стояла на окраине города, прямо на берегу. Ближе к воде жить было невозможно, разве что поставить палатку прямо на пирсе. Вытащив камешек из горшка с моей любимой розой, стоявшей на террассе, я запустила его в волны и самодовольно хмыкнула: попала.
Все выглядело сейчас обычным и настоящим, в отличие от таких странных и далеких от реальности образов, наполняющих мои сны. Они мучили меня уже третью неделю, заставляя с криком вскакивать с постели, хотя и не были кошмарами в полном смысле этого слова. И все же что-то не давало мне покоя, и каждую ночь повторялось одно и тоже: просыпаясь, я не могла понять, кто же я все-таки такая: крылатая воительница или русский искусствовед.
Б-р-р… Я потрясла головой, словно это могло отогнать ночные страхи и оперлась на чугунные перила терраски, углом огибавшей дом. Внизу раскинулось бескрайнее сияющее – голубое море. Волн сегодня почти не было, только слабый ветерок доносил такой неповторимый морской аромат – смесь водорослей, соли и воды. Я с наслаждением вдохнула и почувствовала себя немного уверенней. Запахнув поплотнее белый пушистый махровый халат, я вернулась к покинутому креслу, а то ноги на холодном каменном полу уже начали замерзать, все ж таки зима.
Конечно, зима в Ницце – понятие весьма и весьма относительное, особенно сравнивая с Россией. Здесь это двадцать градусов тепла, солнечный день и почти всякое отсутствие осадков, разве что изредка. Иногда я начинала думать, что погода отражается на моральном состоянии жителей, и поэтому французы всегда улыбаются, а бедные петербуржцы просто обязаны быть хмурыми, если учесть, что в Питере и летом то дожди не кончаются, не говоря уже о других временах года. Но я любила свой грустный и серый город, не могла забыть изящные мосты и каменные набережные, переплетения оград и колонады соборов, помпезные дворцы и маленькие тихие дворики. Я помнила каждый камень, равно как и каждую черточку его лица…
Тут меня передернуло. Прошло больше чем полтора года, как я его не видела, я сменила страну, город, прическу, сделала пирсинг и татуировку, и кажется, наконец – то стала забывать этот роман, который выжег мне всю душу, эту безумную страсть и удушающую нежность, этого человека, ради которого я могла бы бросить все на свете. И вот по прошествии двух лет, как мы расстались, мне снова напоминают о нем. Кто? Зачем?
Я уехала, не поддерживаю никакой связи, не знаю даже , где он сейчас, не общаюсь с нашими друзьями, как бы тяжело это не было. Я оборвала все, как говориться , отрезала по живому. И вот снова?! Один Бог знает, чего мне это стоило…
Так все, хватит, – оборвала я себя, а то начинаю ныть, как валькирия в моем собственном сне.
Грохот подьзжающего грузовичка нарушил тихое уединение на балконе, и я узнала машину, которая развозит хлеб по утрам. Мой знакомый араб высунулся из кабины и поприветствовал во всю мощь своих легких.
Я помахала ему рукой в ответ и удобно устроилась в желтом соломенном кресле с булочкой в одной руке и чашкой зеленого чая в другой. Ясно ведь что что-то было не в порядке, по ночам люди должны спать, а не дергаться из – за кошмаров. Разумеется и такое бывает, но вот если они повторяются каждую ночь, стоит только лишь закрыть глаза?!
Хотя нет, они не повторяются, они именно идут один за другим, как один какой –то многосерийный фильм, причем просыпаясь, я помнила каждую мельчайшую деталь.
Та, другая во сне, поморщившись, я все же решила называть ее валькирией, отличалась, но все же это была я, и так странно было было наблюдать за ней со стороны, чувствуя все то, что чувствует она. Или я? Тут нить рассуждений начала теряться, ум заходить за разум, я тут, я там: все это смахивало на раздвоение личности. Можно было бы, конечно, просто подождать пока этот сериал закончиться сам по себе, но боюсь еще одна неделя, и меня либо хватит инфаркт в одну из ночей, либо я умру от недосыпа.
Достав из кармана халата маленькое зеркальце, я с некоторым опасением в него посмотрелась. М-да, синяки под глазами проступали даже под южным загаром, а зеленый цвет лица оставлял желать лучщего. Был, правда , один плюс во всей канители – я похудела на четыре килограмма, только что- то меня это совсем не радовало. Самой себе я напоминала вид, который был у меня по приезду во Францию: с самолета сошла зареванная, осунувшаяся и с ощущением, что лучше бы произошла авиакатастрофа, чем я оказалась на одном из лучших курортов мира.
Наверное стоило бы рассказать все с самого начала, но у меня все не как у людей, как любит повторять папочка, вот и тут тоже самое. Год с лишним назад я решила уехать из России, бросив все: семью, спорт, работу, друзей, налаженную и удобную жизнь, меняя ее на один большой знак вопроса, но оставаться с ним в одной стране я больше не могла. Уехала из-за него.
Он… Он был далеко не первым мужчиной в моей жизни, но никто не относился ко мне так прежде искренне и нежно, так заботливо и страстно, так понимая и так не ограничивая ни в чем. А я ? Я просто любила, любила так, как никого раньше и никого больше, так словно знала его всю жизнь, а может, и много жизней до того. Со стороны все выглядит до невозможности банально. Мы познакомились по интернету, обменялись фотографиями и договорились о встрече. До сих пор это фотография стоит заставкой на моем рабочем столе. Он, повернувшись в полоборота, смотрит в обьектив со своей вечной презрительной усмешкой, облокотившись на ограду Обводного канала в Петербурге. Я даже знаю о чем он думал в тот момент, он думал о своем ребенке, который должен был появиться на свет через полгода. Заиметь ребенка в таком возрасте – недальновидно, когда решают за тебя – плохо, но когда ребенка используют, чтобы привязать, а если не получается- лишают вообще, что может быть хуже?
Я задумалась, прошло полтора года, как я жила во Франции, два года, как мы расстались, соответственно Вере сейчас должно было быть два с половиной года. Уже бегает и разговаривает, а любимое слово наверняка – “папа”.
С самого начала я знала о ее существовании, знала, и тем более живя в разных городах, не расчитывала с ним на больше, чем неделю развлечений и глубоко ошибалась, как оказалось впоследствии…
В первую же встречу в Москве мы просто бродили по улицам столицы и разговаривали, мы проговорили десять часов подряд, и ниточка взаимопонимания, превратилась в железную цепь, которой отныне нас сковали в одно целое. С той секунды мы словно поняли, что отыскали друг друга в целом мире, что наши сердца всегда стучали в такт, что мы дышим одним воздухом.
Антон жил в Москве, я в Питере: нас разделяло восемьсот с лишним километров, но какой ерундой казалось нам это расстояние. Друзья смеялись, что для нас пора было строить метро между городами или покупать абонемент, настолько часто мы ездили друг к другу то на неделю, то на выходные, а то и чтобы просто денек побыть вместе. Романтика вокзалов, постоянных встреч и прощаний пронизывала все наши отношения, и до сих пор мне было больно вспоминать это, понимала я, чувствуя, как каждый раз ноет сердце, где словно коллекция открыток в альбоме, хранилась наша история.
Сколько раз потом я перечитывала письма, которые мы десятками посылали друг другу по электронной почте, даже после того как решили расстаться. Причину, по которой нам пришлось это сделать, мой сон очень четко и ясно передавал. Вообщем и целом, эти сны рассказали нашу историю, только сменив декорации. Будущее перестало существовать, когда мать его ребенка поставила ультиматум, а я и так понимала, что выбора нет. Малышка не виновата в ошибках родителей, иначе и быть не могло, я все знала с самого начала.
Разлука разорвала душу пополам и мне, и ему. Мы пытались забыть друг друга, но возможно ли это – забыть любовь?
Поначалу казалось немыслимым, я до изнеможения тренировалась, падая от усталости, но спорт не помогал, тогда я стала бродить по разным городам, ночным клубам и мужчинам, равно как и он. Но только лишь становилось немного легче, как судьба словно нарочно сталкивала нас вместе, и снова мы не выпускали друг друга из обьятий, снова слезы и обещания, снова он повторял, что не может жить без меня и снова я верила, что это правда, падая в омут с головой.
Невыносимо было знать, что он с ней, невыносимо делить с другой самое дорогое, невыносимо было видеть его больные глаза. И в один прекрасный день я поняла, что больше не выдержу и купила билет на самолет. Купила , но до самого последнего “Пристегните, пожалуйста, ремни ” я надеялась, что Антон приедет в аэропорт и буквально за шиворот стащит меня с самолета, но все было напрасно. Такие сцены с обьятиями и поцелуями у трапа бывают только в фильмах, а моя жизнь была намного реальнее. По крайней мере я думала именно так до момента, пока не начались эти сны.
Солнце шло вперед по небосклону, и мои босые ноги оказались на самом солнцепеке, я передвинула кресло в тень и заглянула в чашку. Чай совсем остыл, но за новым идти не хотелось. Газетная лавка “Nice-matin” уже открылась, значит пора было собираться.
Я работала в антикварном салоне месье Террад экспертом и обожала свою работу. Все эти древности еще с детства приводили меня в неописуемый восторг, я могла часами сидеть разбирая надписи на греческих амфорах или копаться в символике скифов. Работать экспертом отнюдь не означало копаться в бумажках, каждый день тут происходило что-то новое. Например, три недели назад Фабьен привез целую коллекцию скандинавских украшений. Я еще не до конца закончила анализ, но приблизительно установила период – около девятисотых годов нашей эры, грубо говоря – начало десятого столетия.
Все это я уже думала в машине, быстренько накинув платье и закрыв дверь почти бесшумно, потому что все обитатели виллы еще спали. До магазина ехать было совсем ничего, но к хорошему привыкаешь быстро и заведя свой маленький типично французский пежо 307, я уже мчалась по знаменитой английской набережной, а в голове были сплошные викинги.
Я свернула в, так называемую, улицу St-Ffancois de Paul, хотя на мой взгляд это был просто переулок длинной в три метра, ведущую к площади Palais de Justice, и выехала к зданию суда. Припарковать машину во Франции, даже такую маленькую, как моя, невозможно, что рано утром, что позно ночью, поэтому, недолго думая, я свернула в подземный гараж. Столкнувшись с этим сразу же по приезду и уже наученная горьким опытом бесконечных блужданий в посках места, сегодня я поздаровалась с охранником и оставила свой синенький автомобильчик отдыхать на своем законном четвертом этаже, а сама поднялась на залитую солнцем площадь.
Официанты расставляли стулья и столы с зонтиками, я кивнула головой улыбчивому мальчику в длинном белом переднике и заспешила вперед. Не пройдя и нескольких метров торопливым шагом я столкнулась с месье в очень знакомой клетчатой рубашке, замершем перед витриной кондитерской.
– Фабьен! А я-то бегу открываться, думала ты спишь еще. – обрадовалась я. Это был мой шеф – Фабьен Террад, директор антикварного салона “Napoleon”, где я работала, и мой большой друг.
– Здравствуй, дорогая, – по обыкновению расцеловал меня четыре раза патрон и тут же сунул мне под нос толстенную книгу в глянцевой обложке, которую держал в руках. – Какое там спишь, вот посмотри, пришел новый том утром – не могу оторваться.
Я посмотрела название и почему-то совсем не удивилась, – “Словарь Великой Армии”. Имелась в виду, конечно, армия Бонапарта. Фабьен был буквально помешан на Наполеоне, умудрившись даже свой магазин назвать в честь великого французского императора. Я вполне разделяла его увлечение, правда более спокойно, предпочитая викингов и славян, греческую мифологию и готические войны. Проще говоря историю более ранних периодов, где вопросы чести решали с помощью мечей, а не пистолетов, где после ночи любви падали на поле боя, где красота человеческого тела ценилась много больше золота.
– Здесь все-все есть. – возбужденно дергал меня за локоть шеф, перелистывая книгу с космической скоростью, тыкая носом в новые иллюстрации. – Видишь?
-Нет, – отрезала я, выдернув локоть. – И не увижу, если ты так вертеть будешь, давай на работе посмотрим?
– Ты по дороге гляди. Я вот уже полчаса иду и читаю.
Еще бы, вздохнула я про себя, если бы я не появилась, сегодня до салона он бы точно не дошел, и покорно уставясь в книгу, взяла его под руку:
-Хорошо – хорошо, а что ты у кондитерской забыл? Ты что-то хотел купить?
– У какой кондитерской? – удивился он, – Первый раз в жизни ее вижу.
О Господи,- подумала я и пошла вперед, потянув его за собой, старательно обходя лужи, оставшиеся от поливальной машины, – Первый раз он ее в жизни видит, каждый день, в течении тридцати лет ходя мимо…
– Тут все описано, представляешь? И масти лошадей, и марки оружия, и эполеты с наградами, и даже наемные солдаты! Я не говорю уже о подробнейшей хронологии битв и событий! – тыкал он пальцем в раскрытый том, а я пыталась в это время свободной рукой нащупать ключи от входной двери. – Ну чего ты встала? – поинтересовался он, не отрывая влюбленного взгляда от книги.
– Потому что мы пришли.
Он недоуменно оглядел большую зеленую неоновую вывеску, гласящую : “Наполеон, антикварный салон месье Террад”, и недовольно согласился:
– Да, действительно.
Я открыла дверь, и звякнув колокльчиком вошла внутрь. Фабьен прошествовал с книгой в обнимку до первого же сидячего места, которым оказалось обитое красным бархатом кресло эпохи Людвика Четырнадцатого и больше не подавал признаков жизни. Я обернулась и, залюбовавшись на эту замечательную картину, улыбнулась. В свои шестьдесят один он выглядел едва ли на сорок пять, и наверное, именно к нему была применима фраза “Выглядишь на столько, на сколько себя ощущаешь”. А чувствовал он себя превосходно, особенно это бросалось в глаза, когда он гулял со своим младшим сыном Тибо, которому в ноябре исполнилось три года.
Кстати, именно благодаря этому малышу, которого я считала cвоим младшим братом, я оказалась в семье Террад. В первую неделю своего пребывания во Франции я не могла ничего делать, кроме как лежать пластом на пирсе и плавать до изнеможения, пытаясь так избавиться от ощущения бессилия и неизбежности произошедшего, от разлуки, а самое главное от того, что ничего не изменить. И когда в очередной раз я вышла из моря чуть живая после заплыва на два с половиной километра и сидела, уткнув голову в колени на пустынном пляже в десять утра, ко мне подошел кудрявый малыш с соской во рту и погладил по спине. Я подняла голову, и увидев искреннюю тревогу в глазах такого маленького человечка, первый раз за долгое время улыбнулась. А потом мы разговорились с его отцом, который читал очередную книгу, угадайте о ком?
Сейчас уже год работая и живя с ним под одной крышей, я знала все его привычки и могла с точностью девяносто девять процентов сказать, что если его не трогать сегодня – он просидит целый день , не шевелясь, прочно засев в дорогущем антикварном кресле. Я повернулась и пошла вперед мимо египетских кошек, олицетворяющих богиню Баст, сдула пыль с крышки старинного пианино красного дерева и включила вентилятор в коридоре. Можно было спокойно заняься своими викингами.
Не выпендриваясь я села за обычный стол, а не за круглый полированный с золотыми инкрустациями эпохи познего Возрождения, и включиила ноут-бук, чтобы по ходу заносить в компьютер описание последних предметов коллекции Скандиновии.
Оставалось шейный обруч и один не целиком сохранившийся медальон, возможно остатки колье или другого украшения. Ну если бы Гаель мне такое подарил ,было бы совсем неплохо…
О черт, я совсем забыла о нем! Вчера же был год нашего знакомства! А я мало того, что не позвонила, так еще и выключила все телефоны вместе с мобильником. Папа точно прав – ничего не могу сделать нормально. Где эта трубка, чтоб она провалилась! В нужный момент никогда ее нет, а когда не надо – разрывается от звонков. Лихорадочно я перетряхнула все содержимое сумочки и наконец обнаружила антену мобильника, торчащую из косметички. Не задаваясь вопросом, что она там делает, я набрала номер Гаеля и с облегчением выдохнула:
– Прости меня, я забыла.
– Здравствуй, красавица моя. Я бы удивился, если бы ты вспомнила. Рад все же тебя слышать. Сегодня ровно год, как мы познакомились и четыре месяца пять дней, как мы вместе. А , ты наверное и не помнишь даже, как мы тобой познакомились, а любимая?
– Все я помню. Ровно год назад в море, в Ницце, у второго желтого буя, который отмечает километр от берега. Ты подплыл в жуткой маске для подводного плавания и спросил: “Мадмуазель, вы случайно не русалка?”. А когда я отказалась плыть с тобой дальше, ты потребовал продемонстрировать хвост, вернее ноги. – с трудом завершила я, изо всех сил напрягая память.
– Все правильно. С годовщиной, тебя. Я звонил тебе вчера, почему ты не отвечала?
– Ммм…работала. – ответила я, судорожно пытаясь придумать хоть какую-нибудь уважительную причину, по которой я могла быть очень занятой. Признаться в том, что я просто забыла, было выше моих сил.
– Опять твои викинги?- укоризнено вздохнул Гаель.
– Ну да. Ты же знаешь, что у нас новое поступление. Необходимо закончить на этой неделе, а у меня еще конь не валялся.
– Это очередное русское выражение? Знаешь, иногда я думаю, что для меня в твоей жизни просто нет места… – грустно заметил мой мужчина.
– Да, нет. Просто я сейчас очень занята, не волнуйся. Ты же знаешь, кроме тебя у меня никого нет. – говорила я, машинально вытаскивая последний медальон из коробки. Просмотрев аннотацию к нему, я удивилась: экспертиза металла отсутствовала. Значилось только –“ сплав не соответствует ни технологиям античности ни средневековья.”
– Я бы очень хотел сейчас, чтобы ты была рядом. Как только я закончу свои дела, сразу же беру билет домой. Знаешь, я купил тебе подарок на нашу годовщину.
– Видишь, у тебя ведь тоже могут быть дела. А что за подарок? – вежливо поинтересовалась я, аккуратно счищая плесень с остатков медальона. Под налетом явно проглядывал какой-то орнамент, кажется в хорошем состоянии.
– Напомнить тебе еще раз, я занимаюсь покупкой дома для нас. – это не только мои дела, любимая. Подарок не скажу – сюрприз.
– Конечно, я помню. Только ты обещал меня не торопить, я тоже тебе могу это напомнить. – четко была видна теперь часть лапы животного. Это был то ли лев, то ли собака. Я взяла кисточку из набора, чтобы продолжить.
– Я вовсе тебя не тороплю. Просто, люблю тебя, моя русская девочка. – ласково промурлыкал Гаель.
Ответить я не смогла да и не слышала уже, что там говорит мой любовник. Меня бросило в жар, сердце заколотилось, как у загнанной лошади. Зажав рот ладонью, широко распахнув глаза, я, не отрываясь смотрела на часть медальона, которая спокойно лежала на моем рабочем столе.
– Дорогая? Ты меня слышишь? – раздался встревоженный, моим долгим молчанием, голос Гаеля из трубки. – Что-то случилось?
Это было совсем не скандинавское украшение, в скандинавской мифологии не было Симаргла, божества храняющего посевы, символа, олицетворяющего защиту, крылатой собаки, часть которой была нанесена золотом на черной поверхности кулона. Поверх остатка рисунка значилась руна “А”. Это был медальон из моего сна. Медальон , означавший принадлежность к роду валькирий. Медальон валийского оракула.
– Гаель, я тебе перезвоню позже. – медленно произнесла я, глядя в пространство перед собой и без сил опустилась в кресло. Господи Боже, что твориться в этом мире?

Когда первый шок прошел, немного придя в себя после этого открытия, я попыталась привести в порядок мысли. Если рассуждать логически – я сошла с ума. Можно было завязать бадлон на манер смирительной рубашки рукавами сзади, и бодрым маршем отправляться в дом с розовыми стенами, обитыми синтепоном. Но пока что делать мне этого совсем не хотелось, значит, надо было думать дальше. Протерев лицо влажной салфеткой, я вернулась к столу и наткнулась глазами на медальон. Он никуда не изчез к сожалению, лежит себе спокойно на черной полированной поверхности и некуда деваться не собираеться.
Предположить, что каким-то образом я увидела этот медальон раньше, три недели назад, когда в магазине только появилась скандинавская коллекция, было можно. Совершенно случайно его запомнила, не обратив особого внимания, и моя незабытая история с Антоном вместе с кулоном на подсознатеьном уровне дала толчок к этим кошмарам.
Вполне рациональная причина. Я немного успокоилась, глубоко вдохнула и выдохнула несколько раз. Мне надо просто куда-нибудь сьездить отдохнуть, и все само собой придет в норму. Вот, например к Гаелю в Будапешт, где он занимался оформлением кредита на никому не нужный дом. Я закрыла ноут-бук, постановив, что на сегодня рабочий день для меня кончился, и так руки тряслись как у уже почившего, папы Римского. Сжав голову обееми руками, я массировала виски и шепотом твердила сама себе, что всему есть обьяснение, стоит только разобраться и все.
Пожалуй стоило выпить что-нибудь крепкое, а то нервы совсем расшалились, – пришла мне в голову замечательная идея, и с некоторым трудом поднявшись на ноги, я подошла к бару, в голове шумело. Я не пила ничего крепче вина с той поры, как уехала из России и сейчас была озадачена выбором напитка. Наугад я вытащила бутылку из бара, устроеного в большом антикварном глобусе, бутылку. Ею оказалась польская водка.
Выпить, правда, мне так и не удалось, потому как после очередного озарения бытылка просто вывалилась у меня из рук, вдребезги разлетясь на кафельном полу. Водочный аромат наполнил кабинет, а я только выругалась.
Я не могла видеть медальон три недели назад вместе с другими украшениями, вернее могла, но не в том виде, в котором его можно было опознать. Налет плесени и грязи, так, чтобы можно было различить рисунок, я сняла только сегодня, значит, это исключено. Желание выпить стало прямо таки нестерпимым, и хрустя осколками, я предприняла вторую попытку. Она, слава Богу, оказалась более удачной, и налив себе стакан до краев коньяка, я уселась прямо на стол.
Я перестала что-либо понимать.
О чем это могло говорить, черт побери?! Этого не может быть, просто не имеет право на существование. Как возможно совместить сон и реальность?! Мне не так много лет, но я давно вышла из возраста, когда верят в сказки. Но сойти с ума – такого вроде не ощущала, я понюхала золотистого цвета жидкость и скривилась, ну и гадость. Зажав нос рукой, чтобы не чувствовать запаха, я зажмурилась и отхлебнула глоток. От вкуса коньяка двадцатилетней выдержки мне чуть не стало плохо, но в голове немного прояснилось.
Мистикой я тоже никогда не страдала, но что тут можно сделать? Не верь глазам своим, называется. Ладно, проверю еще раз.
Опасливо посмотрев на коробку, где лежал и никого не трогал, такой безопасный с виду кулон, вернее, его остатки, и обойдя вокруг стола, как если бы на нем лежал ядовитый паук, я направилась в торговый зал. Фабьен, весь ушедший в книгу, все также восседал в кресле, принадлежавшему какому-то буржуа, причмокивал от удовльствия и выдавал время от времени неясные восклицания типа: «Ну надо же!», или «Просто невероятно!», или напротив – «Я так и думал».
Я подошла к нему и на словах «Вот каналья, что выдумал!» тихо потрясла его за плечо:
– Не хочу тебя отрывать, но у меня тут проблема небольшая…
Шеф вздрогнул от неожиданности и очки, которыми он никогда не пользовался, но тем не менее, всегда носил на лбу или в кармане пиждака, сьехали ему на переносицу, то есть туда , где им положено было быть.
– Дорогая, ты могла бы не подкрадываться так. Я уже пожилой человек, мне вредно волноваться. – укоризненно попросил он, заложив страницу в книге серебрянным ножом для бумаг датированным,как сейчас помню, пятнадцатым столетием.
– Могла бы. – кивнула я и жалобным голосом пробормотала, – Фабьен, кажется мне пора на пенсию.
– Ну да, – понимающе произнес он, – А мне в таком случае, что прикажешь делать? Сразу присматривать место на кладбище или можно подождать немного, денек другой?
– Ой, извини. Нет, я не в том смысле. Я запуталась в эпохах и стилях. В голове все перемешалось, ничего не понимаю. Поможешь?
– Знаешь, дорогая, ты слишком много сидишь в интернете, я всегда тебе это говорил, но ведь вы молодые, всегда лучше знаете. Вот посмотри Наполеон, он всегда все делал по порядку, хоть и был молод…
– Фабьен, ну пожалуйста, -взмолилась я, – Я про Наполеона, знаю, наверное уже больше, чем все его любовницы и жены вместе взятые!
– Никогда нельзя знать всего. – наставительно поднял он палец к верху.
– Я и не хочу знать всего, пойдем, я тебе что-то покажу. – схватила я и потянула его за поднятый палец.
Он выдернул палец, и не желая покидать насиженное место, предпринял попытку вернуться к своей любимой теме:
– Зачем куда-то идти, я и тут тебе все расскажу. Вот в первую компанию…, – и спохватился. – Ты, кажется , сказала, что у тебя проблема?
Я вздохнула с облегчением и подтвердила:
– Да, проблема, пойдем покажу.
– А сюда нельзя принести? –попытался воспротивиться он, – я уже старый, мне вредно много ходить.
– А если это рояль? Я пока не владею искусством телепортации.
– Ну, если рояль… – с этими словами он наконец- то поднялся. -Эпохи Наполеона, я надеюсь?
– Я пошутила, Фабьен!
– Ох, уж этот ваш русский юмор. – покачал он неодобрительно головой, хотя в глазах запрыгали веселые искорки. Но раз уж я встал – идем смотреть твою проблему.
– Это не русский, а мой юмор. – поправила я его и пошла вперед по коридору.
– Постой – постой, – он подергал меня за локоть и остановился. – Где мои очки? Я же ничего без них не увижу.
– О Господи! – схватилась я за голову, – Ты в них ничего не видишь! А не без них! Всегда же их на лбу носишь, а не на носу!
– Неважно. – упрямо ответил мой шеф и пояснил. – Главное, что я к ним привык и не могу без них работать. А где они, на носу или на лбу – не имеет никакого значения.
Даже не оборачиваясь, чтобы удостовериться, я обреченно посоветовала:
– На лбу посмотри, пожалуйста.
– Да, действительно на лбу. –обрадованно констатировал он и вдруг удивился. – Ты, что, пить вдруг начала?
Мы зашли в мой маленький кабинет, и патрон сразу почувствовал крепкий запах коньяка, заполонивший все вокруг. Черт, я так разволновалась, что выскочила из комнаты и забыла прибратся.
– Не пить, а выпивать. – нервно хихикнула я и призналась, – Что-то за последнее время вымоталась, какая-то ерунда мерещется и вообще…
– Что, вообще? – не дождался продолжения Фабьен. – Вообще –это – Отар двадцатилетней выдержки. И он никак не помогает от усталости. Скорее даже наоборот.
Не ожидая, пока он ударится в чтение лекции по поводу любимого коньяка Бонапарта, я подвела его к столу.
-Вот моя проблема. Гляди.
Вместо того, чтобы сесть за стол, он опустился перед ним на колени и бодро заметил:
– Еще и водку достала. Дорогая, я начиная всерьез за тебя волноваться. Ты на кого-то разозлилась?
– Почему ? – тут настала моя очередь удивляться.
– Ну, вы русские, когда сердитесь, бьете посуду.
– Да, конечно. А еще у нас по улицам ходят медведи в шапках-ушанках и поют «Подмосковные вечера». И обязательно сопрано. – вырвалось у меня. – Если у ж ты разбираешься в русских обычиях, так должен знать, что фужеры бьют только по большим праздникам, например на свдьбах, да и то – после того как выпьют содержимое. Это приносит счастье. Так что, все ты напутал.
– Значит Гаель все-таки дождался?! – обрадовался он. – Замечательный парень! Поздравляю, дорогая! – он вскочил с колен с живостью,совсем не присущей своему возрасту, и кинулся меня обнимать.
– Да нет же! – попыталась я вырваться, но не тут-то было.
– Сердечно поздравляю! Когда свадьба? – выкрикивал он мне прямо в ухо, не слыша моих возражений и не выпуская из железных обьятий . – И главное где? Ничего не хочу знать – устраиваем у нас на вилле. Я позову всех друзей из клуба «Великий император», и устроим костюмированный бал.
– Фабьен!!! Я не выхожу замуж! – заорала я. – Не выхожу!!! Ни за Гаеля, ни за кого-либо другого!
– Нет? – расстроенно поднял брови шеф.
– Нет! – припечатала я, ужасаясь перспективе провести собственное торжество в компании любителей истории.
– Тогда зачем ты разбила бутылку? – он оставил меня в покое и наконец – таки устроился за столом.
– А, что их бьют только на свадьбе? – огрызнулась я тихо и чуть громче добавила, – Я не нарочно. Просто уронила. Мы можем заняться тем, о чем я тебя просила или как?
Он заинтересованно поднял глаза:
– А ты меня о чем-то просила?
Мне оставалось только застонать.
– На столе лежит медальон. – махнула я рукой и уточнила, -Вернее его остатки. Пожалуйста, посмотри и скажи, что ты о нем думаешь.
– И за что только я тебе плачу, – довольно проворчал шеф, воздрузив очки на лоб, и склонился над кулоном. Я редко когда обращалась к нему за помощью, и он явно чувствовал себя на высоте. Но надо было отдать ему должное – знал он, действительно, очень много, причем знания его были самые, что ни на есть разностороние, начиная от рецептов стола Людовика Четырнадцатого и заканчивая скифским орнаментальным искусством.
Я, затаив дыхание, ждала его вердикта со шваброй в руках. Подмести пол сил не было – я стояла посреди кабинета, возвышаясь над разбитой бутылкой, и нежно обнимала ручку метлы. Так прошла целая вечность, как мне показалось, хотя на самом деле , наверное, это были минуты полторы.
Фабьен водил носом по столу и наконец подал голос:
– Да, несколько странная вещица. Рисунок, в принципе понятен. Симаргл – собака с крыльями, судя по всему. Гммм, не хватает половины, но по задней части можно узнать. Рисунок вполне традиционный для балтийских и славянских народов. Если судить только по изображению – где-то седьмой-восьмой век. Поверх выписана буква «А», сложно определить принадлежность к стране. Буква довольно распространеная и практически одинакова во многих алфавитах мира. Довольно странное покрытие, никак не могу разобрать структуру. Что за металл? Экспертиза уже готова?
Я молча стояла, не отпуская щетку и не отвечала. Мыслей не было никаких. Меня захлестнула паника. Что происходит?! Я не сошла с ума! Но я видела во сне этот медальон с Симарглом. Как это могло быть? Фабьен подтвердил то, что я и сама знала, ошибки быть не могло. Я закусила губу и начала водить щеткой по полу, активно изображая уборку, чтобы не волновать друга. Все-таки ему уже шестьдесят один, да и потом надо было сначала самой во всем разобраться.
– Дорогая? Почему ты молчишь? – голос Фабьена прямо над ухом отвлек меня от самокопания.
Я, долго соображая, все же ответила на вопрос, заданый пять минут назад:
– Что? Наверное. Нет. То есть да. Да, но нет. – в конец запуталась я, Фабьен терпеливо ждал. Я попыталась выразиться яснее. – Она готова, но ничего не показала. Сплав не соответствует ни технологиям античности ни средневековья. В лаборатории не смогли определить.
– Но этого не может быть. – пожал плечами шеф, выбираясь и-за стола и пытаясь не идти по осколкам, что было невозможным, потому что результат моего подметания оказался плачевным: я только раскидала все в разные стороны.
– Вот именно – не может быть! – эхом откликнулась я. Я и сама так думала, но не могла же я в этом признаться.- Ничего страшного, я отправлю на повторную экспертизу, не волнуйся. Иди, тебя твой словарь заждался.
-Мой словарь! – вскинулся он, как конь при звуках боевой трубы. – Все, уже ушел. А с медальоном, поступай, как сочтешь нужным, дорогая. Ты уже большая девочка. Я в тебя верю.
И высказав все это, он вышел из кабинета, прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь, а я так и осталась стоять в обнимку со шваброй, добитая этой его последней фразой. Я в тебя верю! Так мне на прощание сказал Антон, в наш последний разговор. Хоть у него все в порядке, – пронеслось у меня в голове, – наверное, сейчас ведет дочку в детский садик. Я почувствовала такую знакомую боль, возникающую в сердце каждый раз, когда я думала о нем. Боль, давно ставшая привычной, которая, наверное, останется со мной теперь уже на всю жизнь. Я не лгала самой себе – я так и не смогла его забыть, я до сих пор его люблю. Оставив в покое швабру и уборку в том числе, я захрустев осколками прошла за стол и открыла ноут-бук. Пальцы сами собой застучали по клавиатуре, набирая письмо, которое никогда не будет отправлено.
Просидев так целый час, я нажала кнопку «Delete» , и письмо исчезло с экрана. Я не могла понять, зачем вытаскивать на свет то , что я так долго и упорно пыталась забыть.
У тех, кто сверху, черный юмор, – пронеслось в голове, и я решила больше не думать об этом. Глаза остались совершенно сухими, я давно уже перестла плакать из-за него. Назло тем, кто пытался заставить меня все вспомнить, выкину все из головы и медальон в том числе, и плевать мне на все сны, сегодня же пойду и куплю пачку снотворного и буду спать спокойно.
Я почувствовала, что нужно было с кем-то этим поделиться. Воздав про себя должное техническом прогрессу, который теперь мог позволить мне связаться с лучшей подругой в несколько секунд, я набрала по мобильнику Дашкин номер:
– Привет. Ты где?
– Ммм. В Стрельне гуляю. У нас дождь со снегом, а я зонтик забыла, вот мокну. – весело ответила Дашка. В мобильном телефоне только ветер шумел, сливаясь со звуком шлепающих шагов. До чего же здорово было это слышать.– Константиновский дворец вот обхожу, резиденцию президента. Знаешь, они на подьезде, асфальт пять раз перекладывали, клумбы там поразбивали всякие. Скоро сюда единорогов запустят, а людям выдадут лепестки роз, чтобы посыпать ему дорогу, как магарадже. Но красиво, слов нет. Привет, Движок, рада, что ты позвонила.
– Я тем более. Что слушаешь? – поинтересовалась я. Вопрос со стороны мог показаться неуместным, но нам он был вполне понятен. Мы обе обожали одинокие прогулки и редко когда выбирались без плеера в сумке и наушников.
– Лакримозу, последний альбом. Мега-меланхолия перплетенная с беспросветной депрессией и завораживающим вокалом. Все обвязанно совершенно неземным инструметалом. Словами не передать, а если выражением: так это – просто вдавливает в песок, а подниматься не хочется…
– Как раз под мое настроение, – призналась я. – Дашка, ну пристрели меня, пожалуйста. Я опять думаю о нем. Стараюсь этого не делать, но оно – воспоминание, сидит где -то внутри меня
– Даже если бы у меня был пистолет, вслед за выпущенной мною пулей не вылетит струёй то, от чего хотелось бы избавиться. Чтобы не было больно, просто не было больно от мысли, что исправить нельзя, что исправлять собственно и нечего…- она помолчала. – Чтобы не чувствовать свою слабость, свою зависимость от. Но ведь порой с этим тепло. Тепло, когда вспоминаешь, не правда ли?!
Я тихо кивнула головой, словно она находилась сейчас со мной в одной комнате, а не за три тысячи километров.
– Это нормально. – продолжила лучшая подруга и я была готова поспорить, что она искривилась в улыбке. – Знаешь, боль, она ведь не проходит никогда. Просто со временем с ней начинаешь справляться, закаленное тело легче начинает её переносить. А с ним…ты ведь и сама понимаешь, что уже всё. Ты это понимаешь, скажи?! Ведь прежнего Антона давно уже нет. Ничто не вернется, ничего не исправится, никто не простит. Финишная прямая давно была пересечена вами обоими, или я ошибаюсь?
– Нет, не ошибаешься, а если честно, я ничего не знаю. – грустно откликнулась я, думая о медальоне и наконец спросила то, что меня так давно мучало. – Разве любовь может пройти? А он, если бы в самом деле чувствовал, так ведь наверное уже был бы здесь. – я заходила кругами по комнате, осколки из под ног разлетались в разные стороны. – Мне сейчас кажется, что я глупа как валенок, кажется, я вновь пытаюсь наступить на одни и те же грабли. Даже так: наступив в пятисотый раз, я опять лихорадочно копаюсь в пожелтевшей траве, чтобы установить их на свое законное место. Но у нас, были причины, по которым не могли мы быть вместе, и я его не оправдываю. Но сейчас, мне словно специально напоминают!!!
– А может, ты и никогда не забывала? – вопросом на вопрос ответила она, и справедливость ее слов ударила меня как молнией.
– Просто дело даже не в забыть, и все такое, а в бессилии. Больше всего на свете я ненавижу бессилие. Для меня это хуже смерти, ужас. Тупое чувство собственной беспомощности и мерзкое осознание отсутствия себя в мире. Я не могу забыть. От меня тут ничего не зависит, сны снятся, теперь я еще и обнаружила медальон. Ее медальон, представляешь?! Я не хочу!!!
Дашка спокойно реагировала на мои крики:
– Не могу забыть. – повторила она мои слова. – А зачем? Скажи, зачем забывать? Ты – это ты и неважно где ты. И то, что в тебе, всегда с тобой. Есть то, что не исчезает. Медальон, например. Где, кстати обнаружился?
– В той коллекции с викингами, помнишь? – тоскливо ответила я и задумалась над ее словами.
– Так, что там с медальоном? – прервала Дашка мое затянувшееся молчание. – Что ты собираешься делать?
– А ничего! – разозлилась я. – заброшу в дальний ящик стола и забуду!
– Не уверена, что это правильно, но ты решаешь сама. А он на самом деле такой же, как во сне?
– Абсолютно. – подтвердила я. – только почему –то половинка. А где другая – не знаю.
– Я, конечно, ничего не хочу сказать, – осторожно начала она. – но уж больно это символично, тебе не кажется? Половинки медальона, половинки жизни…
– Кажется, но думать об этом я не собираюсь!!!- нервно заверила я лучшую подругу. – И говорить тоже!
– Тогда позвони, как соберешься. Соскучилась я, между прочим.
– Я не меньше. До связи.
– Я кстати на Эльбрус до весны уезжаю, передам от тебя привет горам, а сейчас озвращаюсь к органам и скрипкам Лакримозы. И Ленка с Женькой про тебя спрашивали. – попрощалась Дашка и отключилась.
Я нажала кнопку на телефоне и со вздохом убрала его назад в сумку. Закончив все-таки приборку, нельзя же в самом деле оставлять такой беспорядок на рабочем месте, и без сожаления вылив остатки коньяка двадцатилетней выдержки в туалет, я решила пойти прогуляться. К тому же было уже давно за полдень – и в животе заурчало. Я вышла из магазина, тихонько прикрыв за собой дверь , и не беря машину, пошла пешком. Медальон, противореча своему обещанию, завернула в салфетку и сунула в сумку, совершенно неподабающим эксперту -искусствоведу образом, но в тот момент меня это мало волновало.
Пройдя по набережной, я устроилась в маленькой, около рынка, кафешке с незатейливым названием «Дары моря» с видом побережье, где всегда давали свежайшие устрицы. Меня встетил хозяин, полный мужчина лет пятидесяти в матросском костюме и берете с красным пумпоном, как всегда радушно улыбаясь:
– Вы сегодня одна, мадмуазель?
– Да, столик на террассе, пожалуйста.
-Конечно, мадемуазель, прошу вас. – он засновал между столами, а пумпон так и запрыгал вместе с хозяином. Я неторопливо пошла за ним, и так зная, куда он меня посадит. Я села, а мэтр уже подталкивал в спину официанта с меню в руках.
– Спасибо, но мне белое мартини, пожалуйста, и как обычно: ассорти из устриц и розовых креветок.
– С предсказанием, разумеется? – сделал страшные глаза мэтр.
Сегодня с меня уже хватило всякой мистики, но отказаться, значило бы обидеть милого толстяка, поэтому, скорчив такую же устращающую гримассу пришлось сказать:
– Разумеется.
Хозяин моментально испарился вместе со свом беретом, и я знала, что заказ не заставит себя долго ждать. Обещая выиграть миллион или отправиться в кругосветное путешествие – предсказания в стихах тут подавались к устрицам, и мы часто развлекались таким образом, читая всякую ерунду в маленьких конвертиках в полосочку. Здесь все было в сине-белую полосочку начиная от костюма хозяина и заканчивая занавесками и тарелками. Только скатерти почему-то были белыми, но иначе в глазах бы рябило. Саму забегаловку я очень любила: здесь по вечерам играла живая музыка и пели старые французские песни. Слушать Джо Досена и сидеть за небольшими уютными столиками со свечами поздно вечером, было непередоваемым ощущением, а устрицы стоили недорого и были лучшими в районе Старой Ниццы. С Гаелем мы приходили сюда ужинать, а в обед сюда заглядывал и мой шеф с женой, когда не был занят очередной книгой о Наполеоне.
Мне принесли полную тарелку со льдом, на которой были уложены полкругом большие серые устрицы и мои любимые креветки, без которых я жить не могла. Посредине торчал конверитк с предсказанием. Лимоны и майонез с четырьмя разными вилками уже лежали на белой скатерти. Официант налил мне бокал мартини из графина, и пожелав приятного аппетита, исчез из поля зрения, однако стоит мне поднять руку или закончиться вину, он вырастет рядом со столиком, как из под земли. Обслуживание тут тоже было на высшем уровне.
Я вынула медальон из сумки и положила его перед собой на столе. Аппетита он мне, конечно , не прибавлял, но надо было что-то с этим делать. Прекрасно сохранившийся, он лежал на салфетке и загадочно поблескивал в солнечном свете. Интересно, как она умудрилась его потерять? Ведь если верить моим снам, а это был на данный момент единственный для меня источник информации, кроме интернета, то на нем лежали охранные чары, и пропасть даже с мертвого тела он не мог. Но передо мной сейчас была только его половина, значит, где-то была другая. Он сломан не ровно посредине, у меня была меньшая часть, но вот как она тут все же оказалась, ведь валькирия жила только в моих снах? Или нет?
Вопросов было много, а ответов ни одного. Я перестала пялиться на кулон и принялась за еду. Креветки были превосходными, впрочем, как и всегда в этом местечке. В кафе почти не было народу, только парочка пенсионеров – иностранцев в дальнем углу, судя по всему – немцев, тихо занималась поеданием мидий. Зря, креветки – вкуснее,- думала я и смотрела на море. К полудню на нем появились белые барашки, и цвет стал серо-синим, а не обыным лазурным. Значит, к вечеру поднимется ветер, и можно будет попрыгать на волнах. Пожалуй, зайду к Гаелю, заберу у него доску для серфинга… Черт!
Я опять забыла ему перезвонить. Я хлопнула себя по лбу рукой, и кусочки креветочного хвоста разлетелись, запутавшись в волосах. Бросит он меня точно, ну и ладно. Не хочу звонить. Может завтра, или послезавтра, или вообще никогда. Вытащив остатки креветки, я хотела приступить к устрицам, но к первой же ракушке прилип конвертик с предсказанием. Так и быть, – решила я, посмотрю.
Лучше бы не смотрела, – поняла я через минуту, когда прочла незадачливые стихи.

Брызги мечты или клочья свободы?
Ветер звенит в голове.
Ты расскажи мне, откуда ты родом
Городу на Неве.
Ты мне поведай историю. Путы
Сбрось, одиночество с плеч.
Наше свидание после разлуки
Лучшая может из встреч.
Ждут перекрестки, резные ограды
Прикосновений твоих.
В городе этом встречаются взгляды
Любимых или чужих….
Здесь над водою трепет туманов,
Сотканные из теней,
Призраки скал застелили мостами,
Ты отыщи их скорей.
Отблески шпилей дорогу укажут,
Листьями выстланный путь,
Сбудется сказка – кто-нибудь скажет:
Странника сон …-…Петербург.

Кажется, кто-то прочно вознамерился меня заставить. Значит, выбора у меня нет? Просто потрясающе, – я готова была заскрипеть зубами от злости. Почему кто-то имеет право решать за меня мою судьбу?! Они там у себя, на верху совсем обнаглели! Жестом подозвав к себе официанта, я заказала еще одну тарелку устриц. Что ж посмотрим, кто кого! В этом должна быть обычная чепуха, типа свадьбы в этом году.
Удивленный моим аппетитом молодой человек, принес новую тарелку буквально через несколько минут. Клинет всегда прав, – гласило неписанное правило всех бизнесменов Франции. Не трогая креветки, я жадно набросилась на конверт, распечатав его в одну секунду. Во втором значилось:

Мое завтра – твое вчера,
Как не в этом времени встретились…
И в надежде на чудо с небес
Мысли тонкими нитями свесились

Моя жизнь, словно медальон
Для тебя продолжение сна
Пустоту бокала на свет
Я держу – между нами стена…

Он возвел ее или я,
Но обратно дороги нет…
Половинки встретятся там,
Где снимают с любви запрет…

Разозлившись так, что готова была сьесть собственную шляпу, если бы такая у меня имелась, я откинулась на спинку стула и начала размахивать руками, зовя официанта. Срочно нужно было выяснить природу этих дурацких стихов. Со стороны, наверное, это смотрелось как эпилептические припадки, так что молоденький мальчик даже испугался:
– У вас все в порядке, мадам? Может, принести воды?
– Да –да, – торопливо произнесла я, только потом уяснив смысл сказанного, – Нет, воды не надо, позовите хозяина, пожалуйста.
Официант вытаращил на меня глаза, видимо поняв, что его сейчас будут ругать, но тем не менее, мэтр подошел сразу.
– Что-то не так, мадмуазель?
– Откуда вы берете эти предсказания?! – без предисловий набросилась я на ни в чем не повинного человека, потрясая конвертиками перед носом.
Хозяин устричной забегаловки, опешив поначалу, успокоился:
– Ах, предсказания… – и заговорщицки мне подмигнув, сдвинул брови и начал читать нараспев, словно молитву, – Далеко-далеко отсюда, на сверкающих желтых песках они лежат, ожидая своего часа в перламутровых раковинах, выложеные жемчугом руны, прочесть которые может только старая цыганка, живущая в хижине на кораловых рифах. И в полночь…
Я невольно заслушалась, но вовремя спохватившись, перебила сказочника:
– Я серьезно, месье, я бы хотела попросить автора сочинить слоган для моего магазина. Мне очень понравились стихи. – выдумала я на ходу и выжидающе посмотрела на него. Кто тут больший сказочник, это еще надо посмотреть.
-А-а, – понимающе заулыбался хозяин и пумпон подпрыгнул на берете. – Тогда я к вашим услугам.
Он отодвинул стул и уселся за мой столик:
– Всегда рады, а какие вам понравились?
Я молча подвинула конвертики ему, а в голове стучало : всегда рады, всегда рады, всегда рады… Есть такая песня у одной известной группы. Старая песня, но многие ее помнят.
Я очнулась от воспоминаний, когда мэтр решительно произнес:
– Ничего не понимаю, но это не мои. Это, кажется, польский или русский язык.
Я все также молча смотрела сквозь него.
– Если хотите, мадмуазель, я спрошу на кухне.
– Очень хочу, – сразу же ответила я .
Пумпон незамедлительно исчез, а я подняла глаза к потолку. Что ж вы делаете, изверги? И тут в голову закралась шальная мысль, а может все же это не просто так, и стоит хотя бы позвонить узнать как у Антона дела. Я начала ругать себя последними словами, можно подумать, мне всего того, что было, не хватило.
– Сожалею, мадмуазель, но никто не в курсе. Может быть, посмотрите мои?
– Нет, спасибо. Мне нужен именно автор. – покачала я головой . – Счет, пожалуйста.
Расплатившись и по привычке оставив чаевые, хотя сейчас их стали включать в счет, я вышла на улицу. Серый голубь слетел с крыши и сделав круг, приземлился в нескольких сантиметрах от моих босоножек. Здесь птицы, привыкшие к людям, не боялись ничего, и он заворковал прямо у меня под ногами. Я достала круассан, оставшийся от завтрака, из сумочки, и раскрошила его на асфальт. Голубь, торопливо подпрыгивая, жадно склевывал кусочки булки, а я стояла, глядя на него, и не нашла ничего лучше, как обратиться к птице:
– Может, ты мне расскажешь, что происходит?
Не обращая на меня никакого внимания и ничего не отвечая, он занимался своим обедом. Я тяжело вздохнула и достала телефон, а голубь захлопал крыльями. С минуту я глядела на экран, на котором мигала маленькая зеленая трубка, а потом бросила его назад в сумку. Да не могу я ему позвонить! Что я скажу? Привет, как дела, давно не виделись, всего – то полтора года прошло, тебе, случайно, валькирия не снится?
Птичка подобрала последние крошки и с надеждой завертела головкой, глядя на меня. Я сняла босоножки с каблуками и, зажав их в правой руке, пошла к морю. Я не знала что делать.

Море разволновалось не на шутку. Синий цвет сменился почти черным, который местами неровно разрывала белоснежная пена. Ветер толкал в спину, волосы закрывали лицо, и я почти не видела куда иду. Соленые брызги то и дело окатывали с ног до головы, но были настолько мелкими, что платье пока оставалось сухим. Впереди виднелся каменный пирс из старого желтого булыжника, куда я и направлялась. Желая спокойно подумать, я шла по пляжу вдоль кромки волны, а босые ноги утопали в мокрой гальке на каждом шагу. Было холодно, но я почти не замечала озноба, который меня колотил. Мысли разбегались в разные стороны. Заметила бы я фразу, сказанную хозяином закусочной, которую так любил повторять Антон, если бы все было иначе? Если бы я давно перестала о нем думать? Если бы я не любила его до сих пор? Я не понимала, что от меня хотят. Знаки, словно поданные кем-то, знаки, которые мне давались для чего? Может, еще не все потеряно, может я смогу все изменить? Может, наши пути еще пересекуться?
Что меня ждало там, за поворотом судьбы? Раньше я принимала жизненные трудности как должное, всегда находя положительные стороны даже в самых неприятных и тяжелых ситуациях, но снова поверить в хорошее сейчас казалось невозможным. Научиться строить на развалинах, создавать из пепла? Я готова была бороться против всего мира, если бы моя рука была в его, но что я могу сделать одна? Даже половинки медальона не хватает, как половинки моего сердца, как половинки жизни…
Море бушевало, обдавая меня солеными каплями, как слезами, которых у меня давно уже не стало. Может, просто во мне что-то сломалось, то, чему уже никогда не срастись? Ведь он знает, что я люблю его, знает и ничего не хочет изменить.
– Что же ты хочешь от меня, Господи? – с мукой закричала я и захлебнулась в потоках воздуха. Ветер, будто издеваясь, трепал волосы и рвал одежду. Я прислонилась к каменной стене заброшенного пирса и сползла на гальку. Уронив босоножки и сумку на землю, я обхватила руками колени и словно спряталась от всего мира. Страшно было посмотреть в глаза правде, гораздо проще начинать все с начала, чем исправлять, то что когда-то испотртила.
Черная стихия постоянно меняла форму, белые осколки пены покрывали море до самого горизонта узорчатой сеткой. Ветер пел, и одна единственная чайка, раскинув крылья, упрямо боролась с вихрем. Она парила над волнами, не издавая ни звука, а может, я просто не слышала ее криков в шуме ветра и волн. Серое оперение стальным цветом блестело в темноте. Птица взмывала вверх и снова падала , почти касаясь волны. Я следила за ней не отрывая глаз.
Неожиданно руки сжались в кулаки. Я не сдамся. По крайней мере, бой будет до конца! Я знала теперь, что надо делать. Необходимо было вернуть медальон, правда, я понятия не имела как. Для начала, решила я, надо разыскать его потерянную часть. Она могла быть только у одного человека, если вообще находилась в этом мире. И в десятый раз за сегодняшний день, вытряхнув все из сумочки, я схватилась за телефон:
– Здравствуйте, я бы хотела забронировать билет до Санкт-Петербурга. Как можно раньше, пожалуйста – назвав свою фамилию, я выслушала, что первый самолет, на который я успевала, отправляется сегодня в час тридцать утра, и успокоилась. Вместе с мелкой галькой я сгребла все содержимое назад в сумку, подняла босоножки и забралась на пирс. Теперь мне не страшно было смотреть в лицо морю. Все встало на свои места. Я возвращалась домой.

Сидя в машине уже по дороге домой, я составила план действий. Пожалуй, начать стоит с того, чего делать не надо. Во-первых, я никому не собиралась ничего говорить. Ну Террадам, разве что, придумаю какую-нибудь отмазку, про недельный отпуск домой. Из питерских сообщать никому нельзя, иначе встречание в аэропорту и празднование возвращения затянется месяца на два. Это как обычно: католическое рождество, которое христиане празднуют по непонятным для меня причинам, плавно переходит в новый год, затем старый новый год, ну конечно, двадцать третье февраля и заканчивается все восьмое марта. Нет уж спасибо, пожалейте мою печень.
Я завернула к дому и остановила машину. Небо потемнело от туч, пока я ехала, и погода совсем испортилась. Я припарковала пежо под балконом и, вытащив ключи из замка зажигания, быстренько зашагала к воротам. И только лишь я успела захлопнуть за собой дверь, как по поребрику, вымощенному мрамором застучали первые капли дождя. Да что там дождя, целый ливень обрушился на город, словно наперекор моим утренним мыслям по поводу хорошей зимы и «почти полном отсутствии осадков». Сглазила, наверное.
Стоя за стеклянной дверью, я смотрела, как цвет садовой дорожки из белого превращается в серо-черный. Капля за каплей, падая и растекаясь по ровной поверхности, дождь и не собирался прекращаться. Прислонившись спиной к двери, я слушала равномерный шум , который так успокаивающе шелестел снаружи. У меня до самолета оставалось пять часов, а надо еще собрать вещи, поговорить с шефом, позвонить Гаелю…
Додумать мысль я не успела, получив мощный удар дверью, и в дом влетел вымокший до нитки Гиом.
– Ты видела, что на улице твориться?! Целый водопад, сто лет такого не бывало! Круто!
– Нет, я неожиданно ослепла. Буквально пять минут назад. – недовольно проворчала я, потирая ушибленную спину. – Иди переоденься, курица мокрая.
– Ага! – и он помчался вверх по лестнице, оставляя за собой мокрые следы. И сверху донеслось – Сама курица.
Я села на ступеньку, расстегивая босоножку, а семейство в лице Эвелины, жены Фабьена и его младшего сына Тибо, высыпало в холл посмотреть на дождь. Вторая половинка моего шефа была настоящей «бизнесвумен»: она умудрялась заниматься своми магазинами, вести дом, следить за двумя сорванцами и при этом прекрасно выглядеть. Невысокая чуть пухлая блондинка с короткими волосами и миловидными чертами лица, она на пятнадцать слишним лет была моложе своего мужа, но ревновала его к каждому существу, которое носило юбку. До сих пор не понимаю, как я умудрилась этого избежать, потому как даже шотландцам грозил бы электрический стул, если бы какой-нибудь их представитель только покосился в его сторону.
Время было уже вечернее, а Эвелина с утра ходила по дому в ночной сорочке, значит сегодня у нее выходной, который она проводила с сыном, если можно так выразиться, потому что даже в свободное время она не расставалась со своими тремя телефонами. Вслед за мамой в холл вбежал мальчуган в зеленой пижаме и, издав торжествующий вопль, раскинув руки, помчался ко мне, шлепая босыми ногами. Начинается! Ни минуты покоя. Временами я тоже оставалась сидеть с младшим и знала насколько это нелегко. За ним нужен был глаз да глаз, отец звал его маленьким дьяволом, что отчасти было правдой. Мальчишка вечно всюду совал свой нос, все трогал, совал руки, падал, застревал, вот и сейчас Тибо сразу же повис у меня на плечах, возбужденно дергая за ухо:
– Ня! Ня! – выговорить «Алина» было для него слишком сложно, поэтому он довольствовался простым «Ня». Он обожал любую воду, будь то душ или море, не оставляя без внимания ни одной лужи или фонтана, и оттаскивать его во время прогулки от жидкости было сущим наказанием. А тут, увидев такое количество любимого времяпрепровождения, малыш в тоже мгновение потащил меня к двери.
– А, так ты уже дома. – поздаровалась Эвелина и не отрываясь от сотового, продолжила уже кому-то на том конце провода. – Нет, эту партия нельзя выпускать не в коем случае, ее мы оставим на лето.
Я машинально кивнула головой и стряхнула Тибо с плеч. Он тем временем нашел новое развлечение – по лестнице спускался Франсуа, друг семьи, «гостивший» у нас уже полгода:
– Пам! Пам!
– Ну уж, нет уж, молодой человек. Вчера ты меня убил пять раз и сегодня уже три. Хватит. Больше умирать не собираюсь. – погрозил он пальцем малышу и обратился к его матери.- нет, ты представляешь, что выдумал твой сын? Он в меня стреляет, а я должен изображать, что умираю, причем в конвульсиях, уж и не знаю, кто его этому научил. Падать, во всяком случае, мне надоело, я старый для этого. Привет, мисс, теперь модно ходить в одной босоножке?
Последнее было сказано в мой адрес, потому как я уже минут десять сидела в своих мыслях, так и не сняв вторую. Эвелина в кружевном пеньюаре, не выпуская телефонной трубки из рук, как обычно, уйдя с головой в свои деловые переговоры, прошествовала в кухню делать всем кофе. Оттуда послышалось:
– Да это его брат придуривался. Ох, нет простите, это я не вам. Копию Шанели, только сменим расцветку, да.
Из холла поднималась винтовая лестница на второй этаж, на ступеньках которой я и восседала. Холл плавно переходил в коридор, из которого шли стеклянные белые двери в кухню и тяжелые деревянные двухстворчатые в столовую. Везде царил идеальный порядок. Напротив меня, в холле, стояли два мягких черных кожанных дивана и два кресла с такого же цвета журнальным столиком между ними, изумительно контрастирующих с полом, выложенным белой плиткой. Черный телевизор размером два на два метра тоже подбирали в свое время специально под интерьер. На белом толстом ковре, раскинув лапы в разные стороны, валялся огромный пузатый тайский кот, которого почему-то звали русским именем Вася. Никак не отреагировав на всеобщее появление, он перевернулся на спину и растянулся во всю длинну.
– Кто опять свистнул мои шлепанцы? – вклинился Гиом, свесившись через перила, и услышав реплику мамы, отмежевался. – И вовсе это не я, он сам в телевизоре увидел!
Я перевела взгляд на ноги и сочла за лучшее удалиться, потому что именно я его большие и удобные тапки всегда носила дома в отсутсвие хозяина. Я почесала Ваську за ухом и направилась в кухню. Франсуа тоже проследовал за нами, пытясь по дороге вытащить ногу из обьятий Тибо:
– Алина, забери его. – взмолился он, протягивая мне извивающегося и заливающегося веселым смехом мальчишку. – Мне своих внуков хватает.
Впереди зажегся свет, – это Эвелина зашла в кухню. Я распахнула стеклянную дверь и сделала приглашающий жест рукой.
– Раз хватает внуков, заведи еще одного ребенка. – с умным видом заметила я , пытаясь увернуться от тянущихся маленьких ручек. – Ей, оставь в покое платье! Ты знаешь, сколько оно стоит?
Тибо схватился за подол и радостно повис, повизгивая от удовольствия.
– Только после вас. – ответил он, вовсе не имея ввиду то, чтобы пропустить меня вперед. – Я лучше собаку заведу.
– Мои тапки! – торжествующе завопил его брат, просунув голову в кухню.
Я спряталась за друга семьи, одновременно пытаясь вытащить подол из цепких маленьких пальчиков, рискуя остаться без платья вообще:
– Тибо, ты прекратишь или нет, сейчас отшлепаю кого-то! На помошь! Ничего не знаю, я первая взяла.
– Зато я знаю, что это мои шлепанцы! – возмутился он, явно намереваясь их с меня снять.
Франсуа, уже уселся за стол и предупреждающе поднял руки:
– Так, дети, мне пятьдесят четыре года, у меня уже четверо внуков, я не подхожу для ваших игр.
Я отошла за спину седого мужчины и попятилась вокруг стола:
– Я тоже не подхожу, хоть мне и нет пятидесяти четырех.
– Такими темпами ты до них и не доживешь! – пригрозил Гиом и мы забегали вокруг круглого стола. Тибо в полном восторге устроился под ним и пытался хватать пробегающего брата за ноги.
– Малыш, прекрати! Ты мой брат или чей?
– Давай – давай, – пробегая мимо, поощеряла я, совершенно не собираясь отдавать любимые тапочки. Размеры кухни позволяли любые упражнения, хоть на велосипеде катайся. Эвелина стояла спиной, не видя нашей беготни:
– Кофе готов. Нет, дизайн этой модели оставим старый, в ней ничего не трогайте.
Гиом, запыхавшись, остановился:
– Вот заберу твои лифчики, будешь тогда знать!
– И что же ты с ними делать будешь, интересно? На голову наденешь? – полюбопытствовала я и показала ему язык – И потом, у меня их нет, я не ношу.
Франсуа поставил дымящиеся чашки с разным содержимым на покрытый белоснежной скатертью стол: я пила с цикорием, Гиом какао, он сам черный, а Эвелина вообще – зеленый чай, заботясь о здоровье.
– А почему не носишь? – полюбопытствовал он.
– Эй, тебе пятьдесят четыре года! – напомнила я ему, дуя на горячий кофе.
– А правда, почему не носишь? – из вредности поддакнул подросток, приглаживая залитые гелем вихры. – Мне не пятьдесят четыре.
Эвелина даже оторвалась на секунду от телефона, желая удостовериться:
– Действительно не носишь бюстгальтер?
– Это что самый главный вопрос недели? – подозрительно уставилась я на семейство. – Чего вы пристали, ну не ношу, потому что не нравиться эти удавки. Имею право. Ай, Тибо!
Возмущенный всеобщем невниманием, он забрался ко мне на колени и обхватил руками за шею, целясь в чашку:
– Пам! Пам! Пам-пам-пам!
– Она скоропостижно скончалась. – печально констатировал Франсуа, глядя в мой кофе.
– Кто?
– Чашка! Он так упорно в нее стреляет, что у нее просто нет шансов!
– Девятнадцатую модель тоже оставляем. Нет, месье, я понимаю, что вы не носите женского белья, я это сказала моему сыну. Двадцатую? Нет, он тоже не носит. Что значит : «А кто носит?». Никто не носит! – потеряла терпение Эвелина, – О господи, сумасшедший дом какой-то! Двадцатую выбросьте вообще!
– Все выбросьте! И телефоны в первую очередь. – пробурчал Гиом из-за своей чашки. – У тебя, кажется, выходной!?
Эвелина, не отнимая трубки от уха, погрозила кулаком старшему сыну и вдруг схватилась за карман халата: зазвонил второй телефон. Гиом только закатил глаза к потолку. Франсуа пожал плечам, мол работа есть работа, что уж тут сделать, и потянулся за сахарницей. Гиом тоже подвинул свою кружку. За компанию он решил и мне насыпать пару ложек, чему я решительно воспротивилась, спасая свой кофе:
– Ты же знаешь, что я на диете. Смерти моей хочешь?
– Спляшу на твоих поминках, – сьехидничал Гиом, – Я же говорил, что до пятидесяти ты не доживешь. А с чего это вдруг ты на диете?
– Когда на мне не застегивается юбка… – начала я.
Франсуа с пониманием подтвердил:
– Да, когда на мне тоже не застегивается юбка, диета необходима, в этом я с тобой согласен.
Я шутливо замахнулась на обоих чайной ложечкой, а они только прыснули со смеху. Уткнувшись носом в шею Тибо, удобно развалившегося на моих коленках, я размышляла, как бы потактичнее сообщить об отьезде. Малыш сразу же почувствовал мое настроение и вопросительно заглянул в глаза:
– Ня-а?
Я решила, что сейчас самое время, и набрала воздуха в легкие.
– Слушайте, мне надо вам кое-что сказать…
Эвелина тем временем посмотрела на меня и перебила:
– А где мой муж, кстати?
– На работе. Я хотела сказать…
– А почему у всех кофе, а мне опять какао? – заканючил Гиом, заглянув в чашку Франсуа.
– Потому что тебе четырнадцать лет! Я хотела сказать…
– Тибо вообще пьет молоко и молчит! – попытался урезонить его Франсуа.
– Я хочу сказать…
-Нет месье, конечно, вы не знаете, где мой муж, я спрашивала не у вас. Нет, я с вами разговариваю, но я должна знать, где он находится .
Я предприняла последнюю попытку:
– Послушайте, я …
Гиом ткнул меня локтем в бок:
– Гаель звонил, он сегодня возвращается.
– … я уезжаю сегодня! – вне себя заорала я.
– К вечеру завтра, чтобы была дома – я буду делать утку. Будь добра. – отреагировала Эвелина.
-А, значит, я сегодня могу вылезти в интернет спокойно, без твоих дурацких отмазок, что ты работаешь! – обрадовался Гиом, подскочив на стуле и, конечно, разлив при этом свое какао.
– Я на неделю уезжаю, может на две. – я встала со стула и, отвернувшись к белому модерновому буфету взять тряпку, затаила дыхание. В кухне повисла тишина, такая непривычная для этого дома.
– Куда это ты собралась?!
– Домой. – стараясь говорить бодрым голосом, словно речь шла о поездке в супермаркет. – Я не надолго. Скоро вернусь.
Гаель, как Гаелю сказать? И какого черта он решил сегодня вернуться?! Ну неужели, не мог подждать пару дней?! Я совсем и забыла, что сегодня – это сегодня.
– Но как ты поедешь, у вас же холодно?
– Что-то случилось?
– Ты же говорила, что никогда не вернешься?
– А кто останется в салоне? Ты закончила викингов?
– Почему сегодня?
И общий коллективный вывод:
– Никуда ты не поедешь! Совсем с ума сошла!
Вопросы сыпались один за одним, а я все также стояла спиной, усиленно делая вид, что ищу тряпку. Стоя к ним спиной, я переждала бурю эмоций и наконец развернулась:
– Я уже взрослая девочка, разберусь. Все будет хорошо. – и поняла, что сама в это не верю.
У Эвелины зазвонила третья трубка и она ушла в кабинет, Франсуа вспомнил о вечерних новостях и разглагольствуя о беспечности теперешней молодежи, отправился в гостиную, оставив меня с детьми в кухне. Я обвела глазами белые стены, зеленые в желтую крапинку занавески, завязанные большими желтыми бантами из прозрачной тафты, и уставилась в окно – по стеклу ползли капли, оставляя за собой странно переплетающиеся полоски следов. Стекло напомнило мне напудреную щеку артиста, по которой ползет слеза, задуманная режиссером спектакля. А вот что выбрал режиссер для меня?
Гиом отставил чашку и внимательно посмотрел на меня:
– Ты к нему едешь?
– Да. – просто сказала я.
И откуда эти дети все всегда знают?
Что я еще могла ему ответить? Тибо ни под каким видом не хотел меня отпускать, упершись ногами мне в живот, пытался чмокнуть в нос. Я только отварачивалась от слюнявой встревоженной физиномии.
– Вернешься? – а его брат, кажется, решил устроить допрос с пристрастием.
– Не знаю, Гиом. Веришь? Не знаю.
-Аккуратней там со своим русским, сестренка.
Я расстрогалась от его слов, Террады стали мне настоящей семьей. Но от Гиома такое я услышать никак не ожидала, надо было пользоваться моментом. Проза жизни грубо вторглась в мои размышления:
– Постараюсь. Можно я одену твои кроссовки?
– Ни за что! – немедленно вскинулся подросток, видимо решив, что сентементальность все же хороша в разумных пределах. – Ты и так в моих тапках ходишь и ездишь на моем велике!
-Спасибо, братик. – укоризненно посмотрела я на него и встала из-за стола, надо было уже идти собирать вещи. Тибо уже ползал под столом. – Замерзну там на смерть, и ты будешь в этом виноват.
– Ладно, я пошутил. – не выдержал он моего скорбного взгляда. – Бери, только возвращайся, ладно?

Дождь прекратился, но по подоконнику еще барабанили редкие капли, падающие с крыши. Васька пришел в мою комнату и свернулся клубочком на огромной двухспальной кровати, застеленой светло-синим покрывалом. Рассеянно почесав его за ухом, я отодвинула зеркальную дверь шкафа-купе, который занимал всю стену от пола до потолка, и задумалась. С чего начать? Покидав быстренько носки, трусы, футболки, зубную щетку, расческу и косметичку, я занялась выбором остального гардероба. Мои любимые штаны с десятком карманов и голубой свитер беру, так, лыжный комбинезон – это, пожалуй, перебор, бежевую юбку, сапоги на шпильке, да, наверное, и все.
Коту явно не понравилось быть погребенным под грудой моих шмоток и он вылез из под свитера, недовольно тряся головой. Я тем временем пыталась отделить нужное от ненужного. Еду-то не надолго, так что особо можно не набирать. В конце концов вещей оказалось не так уж и много, с учетом того, что зимы здесь почти не было, меня уже начали терзать сомнения по поводу моего прибывания дома. А если быть точной, то я там просто околею! Пуховик, подаренный Гаелем во время нашей совместной поездки в Альпы, который тут ни я разу не одела, в Питере придется к месту. Шарф и шапку придется купить уже там, а дорогу из аэропорта до дома я уж как-нибудь одолею.
Вытащив недовольного жизнью Ваську из спортивной сумки с надписью адидас, куда он уже умудрился залезть, и застегнув на ней молнию , я еще раз оглядела полки, вдруг что забыла. В шкафу висели дорогие вечерние платья, все до единого – презенты моего любовника. Я задумалась, что же такого в нем не хватает, что я не могу быть с ним счастлива? Он был потрясающе красив, девушки на улице оборачивались в след, на пляже все не сводили глаз с загорелого мускулистого торса, у него была собственная компания, он занимался спортом и до безумия меня любил. Вся моя комната была завалена подарками, и ни о чем он не мечтал так сильно, как о том, чтобы я вышла за него замуж. Сказка для любой нормальной женщины, но почему-то не для меня…
Но способен ли он был, как Антон, забыть про работу, на которую ему нужно было явиться на следующий день, не возвращаться домой и остаться в другом городе просто так. А потом в два часа ночи прокричать под моими окнами « я тебя люблю»? Нет, он был слишком правильный для этого. И я никогда не выскочу на балкон, в чем мать родила, проснувшись от этих признаний, ничего не понимая, потому что несколько часов назад собственноручно посадила его в поезд и помахала вслед. Никогда это счастье, – обнимать любимые колени и прятать в них лицо, я не найду ни с Гаелем, ни с кем другим. Нет такого другого, как Антон во всем целом свете. Вот почему его ландыши и черешня мне были в сто крат дороже устриц и орхидей…
– Алина, спускайся. Гаель приехал! – прокричал Франсуа снизу.
Я быстро захлопнула дверцу шкафа и, увидев в зеркале собственую испуганную физиономию, закусила губу, – что ж надо идти. С легкостью подняв сумку, я остановилась в дверях комнаты. Ох, где-то все это уже было…
Гаель стоял внизу в великолепном сером костюме и с роскошным букетом красных роз, которых я терпеть не могла. Самые бесполезные цветы на свете, которые способны только на то, чтобы плавать в ванной. На лице сияла улыбка, и было видно, насколько же он рад нашей встрече, а меня от этого еще больше начали мучить угрызения совести.
Он смотрел, как я медленно спускаюсь по винтовой лестнице в простых голубых джинсах и вязаном белом пуловере с сумкой на плече, составляя разительный контраст с его безупречно элегантным внешним видом. Он заметил сумку и глаза сразу потухли, а улыбка постепенно исчезла с лица. Когда я спустилась, выражение лица стало укоризненно – вопросительным:
– Здравствуй, любимая. Только не говори мне, пожалуйста, что тебе надо уехать, как только я вернулся.
Я промычала что-то невнятное, потом все же собрашись с духом ответила:
– Мне действительно надо… Как путешествие? Привет, кстати.
Гаель вручил букет, одновременно пытаясь поцеловать, а мне ничего не оставалось, как подставить щеку.
– Какие красивые, – искренне восхитилась я . – Спасибо.
Розы действительно были хороши: бархатные бутоны напоминал сомкнутые алые губы, на лепестках блестели капли дождя, длинные стебли с обрезанными колючками внизу были подвязаны белым кружевным бантом. Само совершенство.
В холл вбежал Гиом в одних носках и подскользнувшись на гладком полу вынужден был ухватиться за меня. Раздался топот маленьких ножек и вслед за ним появился Тибо. Увидев, как скользит его старший братец, малыш шлепнулся на попу и с довольной физиономией проехал мимо нас. Ткнувшись носом в кожаный диван, он радостно рассмеялся. Гаель тем временем протянул руку подростку:
– Салют, парень. Как дела в школе?
– Нормально, привет. У меня новые экземпляры в колллекции, пошли покажу! – он пожал его руку и предпринял попытку потащить Гаеля за собой.
Я резко всунула ему букет в руки, послав убийственный взгляд, и защебетала:
– Поставь в воду, пожалуйста. Нам надо поговорить.
Гиом ретировался, скорчив в ответ разочарованную гримассу, с букетом подмышкой, помчавшись в ванную. Гаель подхватил на руки младшего и мечтательно поизнес:
– И когда ты мне такого же подаришь?
Когда рак на горе свиснет – очень хотелось ответить мне. И с этими двумя хватало маленьких радостей: шампуня в дорогих крокодиловых туфлях, жвачки в волосах и разрисованных цветными карандашами важнейших факсов с экспертизами, которые я не всегда успевала достать первая. Но вместо этого я сказала:
– Пора выходить. Я забронировала билет, надо его забрать. У меня в полвторого самолет.
– Гляди, дождик кончился. Что на этот раз? Америка? Швеция? Китай? И главное, – на сколько? Мы не виделись три недели, а ты будто и не рада.
– Да нет, рада, наверное, – немного подумав, ответила я, наблюдая, как Тибо вытащил из кармана Гаеля дорогущий платок от Гуччи и засунул почти целиком в рот. Вытащив его, он помчался показывать его брату, засевшему в ванной с моим букетом и наверняка подслушивающему.
– Наверное? – переспросил он. – Просто потрясающе… Ладно, оставим это. Так куда ты улетаешь?
Я молча всунула сначала одну ногу, потом вторую в кроссовки Гиома и, медленно-медленно их зашнуровывая, вдруг поняла, что мне все равно, как он отреагирует. Тогда я выпрямилась и посмотрела ему в глаза:
– Я возвращаюсь домой, Гаель, – и повторила, наслаждаясь звучанием фразы, – Я возвращаюсь домой!
Он отвел взгляд и нервно провел рукой по волосам:
– Я ждал этого, наверное, с самого первого дня, как познакомился с тобой. Хоть ты и миллион раз повторяла, что Россия для тебя умерла.
-Я никогда не говорила этого… – тихо ответила я. – Мое сердце умерло. А не моя страна. Никогда я не говорила тебе, что люблю.
– Хорошо. Твое сердце. – согласился он и повернулся лицом к окну. Он оперся руками на подоконник, пошевелив бежевые занавески.– Ты совсем возвращаешься?
Я представляю, чего ему стоило задать этот вопрос.
– Не знаю, действительно, не знаю.
Мой любовник спокойно кивнул головой и сел на диван.
– Ты не знаешь. Еще лучше. А мне что делать?
– Жить. – пожала я плечами. – Может, найти хорошую девушку, а не такую ненормальную русскую.
– А как мне жить, если я люблю ненормальную русскую блондинку, которая не спит по ночам? Которой не нужны мои деньги и красота? Которая носит джинсы, вместо платьев Гуччи?
Он вскочил с дивана и подошел вплотную. Его хладнокровие будто испарилось. Тяжело дыша, он схватил меня за руки. У меня тревожно застучало сердце.
– Гаель…
– Что Гаель? Что Гаель? – процедил он. – Ты ведь не просто так едешь. Бывший обьявился, так? Письмо слезливое получила или он даже позвонить сподобился?
– Гаель, прекрати…
Но это его только еще больше разьярило, он схватил меня за плечи и подтолкнул к окну:
– Видишь все это: море, пляж, Францию? Что тебя ждет дома? Россия? Мальчик-повар с ребенком на руках? Я здесь дам тебе все, что ты захочешь, понимаешь! Хочешь – работай со своими викингами, хочешь – сиди дома и занимайся детьми, хочешь – ходи по магазинам круглые сутки. Если для тебя замужество – тяжкий крест, давай оставим все , как есть, я согласен. Я не прошу тебя меня любить, я просто прошу тебя быть рядом. Один раз ты все уже бросила из-за него, не повторяй своей ошибки. Не уходи, я знаю, что со временем ты сможешь его забыть. Будь разумной, девочка, ведь нужно думать о будущем, а не жить сегодняшним днем! Ты ныряешь с головой в очередную авантюру. Чертова русская философия – все или ничего? Я могу тебе подарить счастье, такое, которое ставит небо на небо, а землю на землю.
Он развернул меня к себе и привлек, пытаясь поцеловать. Я осторожно отстранилась. Он во всем прав, у меня не нашлось ни единого возражения, только…
– Знаешь, Гаель… – без всякого выражения сказала я и подняла сумку. – Я не блондинка, я – рыжая…
Он стоял около дверей, явно не зная на что решиться.
– Я буду ждать тебя ровно месяц. Уговаривать тебя не собираюсь, решай сама. Не пожалей потом.
И он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Я опустила сумку на пол.

Что мне нравилось в французах, так это то, что никогда они не делали трагедии из отьезда, а комедии из праздников. Все было спокойно и мило. Я попрощалась с семьей Террадов во главе с Фабьеном, который к тому времени соизволил оторваться от Наполеона и вернулся домой. Тибо поднял оглушительный рев, поняв, что я уезжаю, заставив тем самым и меня судоржно сглотнуть. Гиом треснул меня по спине и пожелал удачного путешествия, а взрослые по обычаю четыре раза рацеловав, посадили в такси.
Я уселась на заднее сиденье, потому что у меня не было ни малейшего желания разговаривать с водителем, поддерживая никому не нужную беседу, и помахала им рукой. И вот я еду по ночной автостраде навстречу новой неизвестности. Медальон я засунула в косметичку в коробочку из под тампонов, на случай если он запрещен к вывозу. Разговор с Гаелем не оставил никакого осадка в душе, значит я все сделала правильно. Все так быстро произошло, что я и опомниться не успела, как через полтора часа сяду в самолет. Не знаю, что ждало меня дома, но нужно было хотя бы попытаться сделать то, что должна. В душе не осталось ни злости, ни раздражения на высшие силы, но уверенности в том, что делаю, тоже не было.
Я смотрела в темноту, а за окном проносились отвесные стены, поросшие диким плющом и виноградом, которые как ущелье, окружали автостраду с двух сторон. Впереди убегала разделительная полоса из маленьких черточек –пунктиров и как-будто вела меня за собой. Из таких вот кусочков и складывается вся жизнь. Всегда сначала их считаешь, потом забываешь, а потом и оглянуться не успеешь, как завела тебя эта нехитрая геометрическая фигура неведамо куда.
Раз, два, три четыре…

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.