Черновицкие острова

Черновицкие острова

Детская библиотека на Советской площади в Черновцах

За этим домиком приземистым — с торца –
Проезд-разрез для санитарных неотложек…
Сюда впервые под водительством отца
Иду… Вступаю в мир картинок и обложек.

Меня записывают в серый кондуит –
И тонкой книжкою в обложке самодельной
Благословляют… Что мне книжечка сулит?
Едва ль осилю, ну, а срок мне дан недельный.

Еще нетвердо знаю буквы я пока,
Но начинаю храбро:
«В некотором царстве…»
Три было сына у усопшего царька.
Иван-царевич – младший… Вот ему-то дар свой

Царек оставил, покидая бренный мир…
Не все слова понятны в сказочном контексте,
Процесс познания сверх меры утомил,
Глаза слипаются, как будто веки в тесте…

– Ну, отдохни! – сынка жалея, скажет мать….
— Как – отдохни? А непрочитанная книжка?
Ее же надо за неделю прочитать.
В ней шесть страниц. А мне не достает умишка…

Со сверхнатугой эту книжку одолел,
Потом ее пересказалд отцу и маме –
И книгочейством – книгоедством заболел…
Тащусь домой с тремя толстенными томами.

В них – героический ребячий командир,
Васек, сражается за правду против кривды…
Во всех конфликтах он, конечно. победил…
А после грянули военные конфликты…

В библиотеке небольшой читальный зал.
Удобно: можно без большого перерыва
Читать, читать, читать.. Ах, кто бы подсказал,
Какие книжки лучше всех, тогда б я живо

За них и взялся бы… А вечером домой
Иду с новинкой. По пути смотрю картинки…
Мой дом – вон там: четыре блока за тюрьмой…
Шагаю, маленький, по Леси Украинки…

Сельхозвыставка 1954 года в Черновцах возле реки Прут

Наверно фильм «Кубанские казаки»
Сыграл мобилизующую роль:
Поставлены оградки и палатки…
Пришел полюбопытствовать? Изволь…

Доставленные изо всех районов
Снопы пшеницы, виноград и мед
Показывают пуще всех резонов,
Что люд советский хорошо живет.

Ну, отвлекусь, замечу мимоходом,
Что с опытом картина шла вразрез:
Ведь я еще не лакомился медом
И винограда обходился без.

Худющий и болезненный мальчонка –
Семья моя бедна и голодна…
Зарплат отца слагалося тысчонка
Лишь за квартал… Такие времена.

На выставке мне все так интересно:
Огромный бык… Зачем кольцо в носу?
Едва ль кто скажет:
— Впечатление непресно!
А кони, кони! Высотою лишь с козу

Чубатенькие пони – и контрастно
Гиганты чудо-кони под седлом!
А вот, глади: тяжеловозы!… Ясно:
Такой свезет и двухэтажный дом.

Жужжат весь день и копошатся пчелы
В стеклянных ульях… Каждому видать…
Мы посланы на выставку из школы
Живые знанья зреньем постигать.

Объемом хрюнотавры подавляют.
Не свиньи – бегемоты и слоны!
А крошки-поросята умиляют.
Так эти хрюнотаврики смешны!

Бараны, овцы, малые ягнята –
Белы, черны и рыжи – как огонь…
Козлиша, козы, ясно – и козлята…
В больших вольерах кролики… В ладонь

Зерна, чтоб покормить пеструх-хохлаток
И сизокрылых тучных голубей,
Индюшек… Достают из дюжих кадок
Огромных рыбин… Карпов? … Не робей…

Любые фрукты – упоенье ока,
Но лучше б их попробовать на зуб…
Не предлагают… Это так жестоко!
В больших ларях – разнообразье круп…

Неужто варавду побогаче стали
Жить в эс-сэс-эре люди сей момент?
В усищи фыркал с постамента Сталин,
Кроваво-красный грозный монумент…

Футбол моего детства

Возьму и назад подкручу календарь…
Тогда и окажутся в песне
Виталик Козловский, и Петька Дегтярь
И маленький Генка Колесник.

Козловский Виталька – дворовый вожак,
Стремительный, резкий, суровый
Команду сколачивал… Я же – тюфяк:
Неловкий, от астмы – лиловый….

Мечталось, хотелось футблить, как он,
С мячом прорываться по краю….
— Иди во вратарскую…. Слышишь, Семен?…
Ура! Я в команде! Играю…

Я счастлив. И я, не жалея себя,
Льва Яшина помня уловки,
Пугал нападавших, от астмы сипя…
А за неименьем сноровки,

Мешком обреченно бросаюсь на мяч,
Противника наземь сшибая…
Сквозь зубы шепчу себе:
— Только не плачь! –
В игре синяков не считая…

Я предан дворовой балдежной игре.
Команде своей и Витальке…
Футбол был везде, а у нас во дворе
В своей голубой «разлетайке»,

Финтя, как Стрельцов – две руки врастопыр,
Жестокой улыбкой сверкая,
Виталька Козловский, дворовый кумир,
Носился от края до края…

В те годы еще городской стадион,
Куда мы ходили на матчи,
Дощатым заборчиком был обнесен,
Звучали бравурные марши.

В команде «Динамо» футбольный свой век
Доигрывали два титана –
Фомин и Архангельский… Правда, на бег,
Прорыв их уже не хватало.

Но так, как Архангельский круто финтил,
Как «щелкал» Фомин по воротам!…
Кто раз это видел, вовек не забыл –
Обыгрывали, как по нотам…

Центральная площадь – футбольный Гайд-парк:
Толклись здесь часами «тиффози».
Зимою и летом. Завязли в зубах
Атаки, броски… Как в гипнозе

Твердили друг другу:
— Вот это был бег!
— Вы видели, как он прорвался?…
Здесь каждый – великия футбольный стратег:
— Уж я бы быстрей разобрался,

Кого лучше ставить на эту игру!
— Да, тренер у нас безголовый!…
… Казалось, что я без футбола помру —
Мальчишка не сильно здоровый,

Я бредил игрою. Я знал игроков…
В дворовой команде и классе
Порой доходило и до кулаков:
Ведь я не хотел быть в запасе!

Футбол до поры был важнее всех дел,
Футбол был моим вдохновеньем…
Потом он ушел от меня, улетел –
Не сладил с внезапным взросленьем…

Когда перестраивали стадион
В столично-овальную чашу,
И я там таскал на носилках бетон,
Ступая в осеннюю кашу….

А ныне совсем опустели дворы –
Мальчишек компьютер прельщает…
Мне жаль их, лишенных великой игры,
Которая дружбу вмещает…

НСШ № 24

Свихнусь от косоглазия иль позвонки сверну:
На всех девчонок в классе я гляжу, не на одну.
Подписаны матрикулы, уроков нет, ура!
Каникулы, каникулы, веселая пора!

На всех печенья пачечка, в бутылке – лимонад –
Ты с классом, Тоня Пащенко, идешь на променад.
В косичках ленты белые и белый фартушок…
Со мной чего-то сделалось, ну, точно, дурачок.

Дурачусь от смущения, волчком кружусь, бешусь…
Дружок идет степеннее, он, Сашка Левеншус,
Сказал, грызя печенье, что в Тонечку влюблен:
— Пиши стихотворенье! – приказывает он.

Как солнце светит ярко, в ветвях галдят птенцы,
А за оградой парка – родные Черновцы.
С каштанов на аллею – бельчата – игруны…
Нам с ними веселее, мы шалы и пьяны…

Взмывают ввысь качели, чтоб камнем падать вниз,
Кружатся карусели, девчонок смех и визг.
Как будто катаракту мне удалили с глаз –
И я влюбился – ах ты! – во всех девчонок враз!

Я, как мой дикий пращур, их видом ввергнут в грех:
Во все глаза таращусь, поцеловал бы всех!
Смотрю: Садовник Люся – и что-то в сердце – щелк!
Глаза – черешен блюдца, косички – черный шелк.

За Ниночокй Ломинской бегу, она: «Лови!…»
Бесчувствия поминки, прелюдия любви.
Я в панике, я в шоке, хочу назад, в покой…
А вот у Белки Шойхет… Потрогать бы рукой…

У Катеньки Бекетовой ручоночки тонки…
Пока, пока, покедова, невинные деньки!

Планетка-восьмилетка в соседстве от тюрьмы…
За память –«кол» — отметка: ее забыли мы!
На улице Нагорной – и как могли забыть?
Она – немой укор нам – учила нас любить…

Черновицкий трамвай

На майских праздниках детей ЧТТУ
Катал по городу игрушечный трамвайчик.
Я им завидовал, но понимал тщету
Надежд попасть в него – большой и толстый мальчик….

Зато в обычном я с утра и до темна
Могу кататься невозбранно и бесплатно.
И мне завидует дворовая шпана:
Кондуктор-мама – не хухры-мухры! Понятно?

В вагонах маленьких обычно теснота,
Площадка задняя – пристанище для «зайца».
Лафа карманнику: толпешка-то густа –
В очках и с тросточкою, чтоб слепцом казаться…

Педаль кондуктора – к отправке два звонка,
Для торможения песок на рельсы сыплют….
А на подножке два замерзших мужика –
На сэкономленные гривеннники выпьют?

«Рогатка—Прут» и «Прут-Рогатка» день деньской…
Кондуктор громко объявляет остановки,
— Берем билетики, — взывает, — штраф большой…
Кондуктор знает «уклонистов» все уловки…

На спуске к «Танку», (что случалось много раз) –
Трамвай зимой сползал со скользких рельсов набок…
Трудилась мама, чтобы я голодным в класс
Отнюдь не хаживал – и в грамотешке навык

Устроился основою судьбы…
Потом внезапно всюду рельсы поснимали –
И очень-очень скоро город позабыл,
Как перезвякивались весело трамваи…

Троллейбус-то удобней, спору нет,
Но отчего-то очень жаль их, неудобных,
Холодных, тесных, резко звякавших вослед…
Зато ко мне всегда так безоглядно добрых…

Танк

При Черновицком глав-жел-дор-вокзале
На въезде в город навсегда застыл
На перекрестке танк на пьедестале…
Тот танк, который самым первым был

В отчаянно стремительной атаке…
Фашистских дотов страшен вал огня,
Но краснозвездные летели танки,
Спасая город, значит, и меня,

Хоть я родился лишь спустя три года…
Над Черновцами загустел июнь.
Танкист глядел взволнованно и гордо…
А черновчанин, весь седой, как лунь,

С цветами к танку подошел:
— Спасибо!
Он весь в цветах – обшарпанный металл…
Танкист:
— Так славно пахнут! И красиво…
Танк заслужил. Он лихо воевал,

Мой личный лимузин, моя каретка…
— Скажи нам имя, славный командир…
— Да, вроде ни к чему… Ну, Гончаренко…
Но я еще не все освободил

В Европе города… Идем на запад…
Такой красимвый город Черновцы!
Цветы прекрасны и чудесен запах…
Прощайте, люди! По местам, бойцы!…

Стоят по городам Европы танки
На пьедесталах. Много лет стоят.
Повсюду захоронены останки
Геройских командиров и солдат

И эта память пусть пребудет с нами
И перейдет в грядущие года….
Пусть высится и танк над Черновцами,
Но не стреляет больше никогда…

Холодильник

Улица Гете на стыке с Университетской….
Через брусчатку – в ворота. Направо во двор…
Ключ мне доверен, да больше: доверен недетский
Весь городской холодильник…
— Ну, да, перебор…

Я шестиклассник, двенадцатилетний подросток –
В горпищеторге вполне уважаемый спец.
— Комплекс машинный, конечно, освоить непросто?
— Просто, непросто… Наставником был мой отец….

Он, фронтовик, уникальный механик-электрик,
По совместительству в торге – начальник ГО.
Плюс газ-вода. Автоматы – навязанный хет-трик…
В комплекс машинный отец не пускал никого.

Город внедрял автоматы со сладкой водичкой.
Впрочем, внедрял их не кто-то, а тот же отец….
Множество точек, наладка… Работа с наличкой…
Он, рассмотрев варианты, решил наконец:

— Ладно. Возьмусь за газ-воду, но бизнес сезонный.
И холодильник за мной…
— Ну, а как ты один?
— Есть и дублер. Не взыщите – слегка незаконный…
— Как – незаконный? А кто он?
— Да Сеня, мой сын.

— Как, ты доверишь продукты незрелому сыну?
Город оставишь без масла, сыров и колбас!
— Только ему и могу я доверить машину.
Он не запьет, не проспит, не сбежит, не продаст.

— Может, на время возьмем из обслуги кого-то?
— И капремонт всех систем назначайте тогда…
— Он же пацан – и нельзя по условиям КЗоТ’а…
— Только Семен, если точно нужна газ-вода!

Плюнув на КзоТ, развезли автоматы по точкам…
— Может, сойдет авантюра, но чур, не болтать!
Он-то пацан, но со взрослого будет росточком…
— Делаем дело – и нечего КзоТ приплетать!

И под присмотром отца всюду тянут проводку,
Трубы фланцуют, прессуют, заданьем горды…
— Эй, Михаил, все готово! Ты дай хоть на водку…
— Завтра придете – упьетесь: налью газ-воды…

Я по утрам с понедельника и до субботы
Гордо влезаю в обтерханный комбинезон –
И приступаю – ответственней нету работы…
Четко отец инструктировал… Помнится он

Твердо наказывал: раньше, чем главный рубильник
Вниз повернуть, нужно воду подать и рассол…
И, нагнетательный вентиль открыв, в холодильник
Минусы гнать: вниз рубильник – компрессор пошел…

Есть два манометра, в ванне с рассолом – термометр –
(В трубах хранилища перетекает рассол) –
— Холода больше мне! – Это завскладом…
— Сей мОмент!
— Эй, не усердствуй! – Манометр: — До края дошел…

То прибавляю подачу. А то – убавляю…
Дело нехитрое – бдительность только нужна…
Тех, кто впервые приходит, собой удивляю…
— Молод…
— Подумаешь! Важно: работа нужна!

Часто начальство со мной, как со взрослым мужчиной
Держит совет на серьезе – когда им шутить?
Я до шести регулирую холод машиной.
Просят:
— Не мог бы и вечером похолодить?

Городу нужно – я холод даю сверхурочно:
Свежего масла прислали – и нужно его
Вмиг заморозить… Работаю четко и точно 6
С батей умеем, а более нет никого…

Смены ночной не положено нашей машине.
За ночь слегка потеплеет в хранилище, чуть…
Утром компрессор врублю – все обратно остынет…
День, и неделя, и месяц, и лето… Забудь!

Школа опять предъявляет права на подростка…
С вахты рабочей без радости я ухожу:
Мне на работе привычно. Спокойно и просто…
В школе – напряг. Но рабочую марку держу…

Был я дублером отца на машине два лета.
Он той порою заочный кончал институт.
Стал инженером – и баста: рабочая спета
Песня: начальником в пуско-налалку зовут.

Позже впрямую едва ль этот опыт сгодился,
Да и наставников лучше отца не нашлось.
Не оттого ль инженер из меня не сложился.
Я и машины живем исключительно врозь.

Что-то осталось на уровне памяти генной:
Сын-музыкант – он водитель лихой и пилот…
Школа отца все равно остается бесценной
Хоть на другую стезю нас судьба развернет…

Опера в Черновицком трамвайном парке…

В трамвайном парке — «Запорожец за Дунаем»!
Здесь самодеятельность классная была…
Заполнен клубный зал, начала ожидаем…
Рояль у сцены, ноты… «Скрипка» подошла,

Кларнет, ударные… Настройка инструментов…
Зал в нетерпении… Начните же скорей!
Аудитория волной аплодисментов
Торопят труппу… Запирание дверей…

Прожектор занавес бордовый озаряет.
Все понимают, что начнут уже вот-вот.
Зал, затаив дыханье, мигом замирает…
Вступает музыка – и занавес ползет…

И начинается волнующее действо…
Дуэт скандальный… В нем Одарка Карася,
Грызет, шпыняет за похмельное злодейство…
И тут оказывается, что труппа вся –

Своя: водители, диспетчеры, монтеры…
Карась – Шлемко–водитель – я его узнал…
Зовут солиста, как мне помнится, Григорий…
Поет Кривенко за Одарку… Не встречал…

— А кем она у вас работает в трампарке, —
Я вопрошаю маму гулким шепотком
О той, кто в сложной роли-партии Одарки
Живет естественно и сочным голоском

Нам выпевает о томительных страданьях,
Виною коих, ясно, муж ее, Карась…
— Она – жена водителя…
В скитаньях,
Как очень многие, семья та подалась –

(Я о героях пьесы, а не об актерах) –
Из Запорожья – от погромов царских прочь.
Аж за Дунай бегут в Туреччину – и ворох
Проблем у них переселенческих… Помочь

Султан желает запорожцам по сюжету…
Мне удивительно: и раньше и сейчас
Цензура жесткая крамольное либретто
Не запретила… И всерьез волнует нас

Рассказ бесхитростный о том, как приживалось
Семейство наших запорожцев «за бугром»,
Как ностальгия темным пьянством выражалась…
Смешно? Не очень, хоть и с легким юморком

С волшебной музыкой, чудесным хеппи эндом
Нам перессказан драматический сюжет,
Вошедший в плоть и кровь национальным брендом…
Он много раз на протяженье долгих лет

В живой реальности народа повторялся…
И столько выпито в том горе горьких кварт…
А в светлой партии Андрия изощрялся
Уже совсем немолодой водитель Шварц

Василь Иваныч – (от рожденья он был Миша) –
Чудесен тенор Шварца – несомненный дар –
То форте (громко), то пиано — (тише, тише)…
И резонирует отзывчивый радар

Всех душ синхронно: о любви поет водитель
К дивчине славной… Богданенко за нее –
Диспетчер Надя… И душою вслед летите
За чистым тенором… Мучительно мое

Андрию-Шварцу сердце вторит вдохновенно…
«Бог из машины» подключается – султан –
(Сюжет наивен очень, скажем откровенно) –
Не в этом дело… Что за музыка! Я пьян

От звуков сказочных, от пения и скрипки —
(В театре подлинном конечно бы оркестр
Играл стозвучный) – Всем понравилось: улыбки,
Аплодисментов шквал и
— Браво! – крики с мест…

Я «Запорожца…» и в театре настоящем
Когда-то слушал… А сегодня вдруг дошло
Сверх содержания: не надо быть ледащим,
Сам стань творцом, коль неожиданно зажгло

Мечту сердечко о несбыточно прекрасном…
Твоя мечта осуществится, лишь начни.
Поверь в себя однажды – будет не напрасным
Шаг по стезе творенья… Не робей, шагни…
ЧСТ
Рассказать ли вам о тех, о ком
Есть в душе в душе воспоминания?
По утрам я мчался в техникум,
Как несутся на свидание.

Превращали здесь кого – в кого?
Расспросите поседевших нас,
Как на улицу Котовского
Мы летели в Цили Львовны класс…

Потому что математика –
Мамой всех наук пристроена
А ленив – не мать, а мачеха –
Та наставница престрогая…

Были мы уже степеннее,
Чем простые старшеклассники,
И была у нас стипендия…
Дни степешки – наши праздники.

Знали цель: попав в рабочий класс,
После вырваться в начальники…
А учили-то, учили нас
Гениальные наставники.

До сих пор в мозгах колышется
Это знание надежное
Вроде физики от Лифшица,
Воздадим Иделю должное.

И остались не ошметки в нас
От учения нехилого
По черчению – от Жметкина,
Сопроматчика Кириллова…

Мы те знания не пропили,
Что так трудно шли к извилинам,
Даже те, что не по профилю –
И они судьбу творили нам…

И в мои (за курс ответчика)
До сих пор в мозги врезаются
Строки Пушкина от Федченко,
Крепкий «дойч» от Нонны Зайцевой…

Каждый здесь свое осиливал
По судьбе, а для примера вам,
Скажем, — пение Васильева
И стишата Венцимерова.

Я пошел по той по тропочке,
Пусть она не столь и хлебная,
Под рукой Вилорк Петровича,
С поощренья Нонны Глебовны…

Золотая строгость Гольдина
И оркестр с трубой Маргулиса –
Все вошло в понятье – Родина –
И вовеки не забудется

Где теперь друзья-наперсники,
С кем мы ездили на практики,
Сочиняли наши песенки,
Отмечали наши праздники?

Где она, та невозвратная,
Темно-русая красавица?
Жизнь подходит предзакатная
А любовь моя не старится…

Груз потерь оплачу, оплачу,
Годы – черно-белым тельником…
Мой поклон Георгий Палычу,
Что меня зачислил в техникум…

Танцы на крыше Дома офицеров

Над Театралкой горячечный Эрота пульс,
С крыши оркестр возбуждающе нервы щекочет.
Самозабвенно твистуют подростки – и пусть!
Знаю: со мной танцевать ни одна не захочет.

По Тетралке гуляю, с ней болью делясь,
Горечь мою прочитает от корки до корки:
Дом офицеров – там танцы на крыше, где я
Не был ни разу – танцор из меня никаковский.

Я неуклюж, и стеснителен – и одинок,
Косноязычен… А что ни скажу, все – некстати….
Танец – движение сердца и музыка ног,
Только мои не фурычат в такой ипостаси.

Что-то со мною не так, не пойму отчего.
Вся молодежь наверху, я внизу. Неприкаян…
Кажется, я вообще не от мира сего –
Горько, обидно, что выпала доля такая…

Кто же со мной согласится пойти танцеывть?
Кто улыбаться захочет такому партнеру,
В медленном танце позволит себя обнимать?
В танце с посмешищем не оберешься позору…

Как я завидую тем, что легки и ловки,
Как я мечтаю и сам твистовать и кружиться!
Ну, а такому достанутся только плевки —
Ни танцевать и ни с девушкою подружиться…

С крыши несется потоком густой звукопад,
Дарит кому-то восторг, а кому-то смятенье.
Здесь одновременно рай для кого-то и ад,
Неутолимая боль, для иных – вдохновенье…

Немецкий язык

Пускай несладкою, пускай бесхлебною
Была моя тропа сквозь снег и дождь…
Давид Абрамович и Нонна Глебовна,
Спасибо вам за мой неслабый “дойч”.

Мой город вылеплен мечтою зодчего,
Хранит под крышами немало тайн…
Одна мне ведома: помимо прочего
«Дойч» эхом прошлого таится там…

Язык был крыльями, язык был парусом,
Он стал опорою моей стопы
И в журналистике, и в дружбе с Клаусом,
Во всех превратностях крутой судьбы.

В иных наречиях потом стал докою:
Болгарский выучил прям на бегу.
И по-английски я свободно трекаю,
И по-испански кое-что могу.

Язык — мой выигрыш, мое могущество,
Он джиу-джитсу мой и карате,
Мое заведомое преимущество
В мирской бессмысленности-суете.

Когда слова чужих языков втискивал
Сквозь узколобие в усталый мозг,
Тот соответствия в родном выискивал,
Врезая в память их, как в мягкий воск.

И главный тайный дар моих учителей —
Мой русский, вымолившийся в стихи,
И тонкий сборник, ими не прочитанный,
Он — покаяние за все грехи.

Тропа негладкая к закату тянется,
О том, что скромно жил, зря не жалей.
Пусть память верная в душе останется
Бессмертной славою учителей.

Музыка

Дан звонкий голос. Слух едва-едва
Дотягивал до певческих канонов.
И у меня был «Гонер Верди-2» —
Наипевучий из аккордеонов.

На Киевской, на третьем этаже,
Он разливался песней о девчонке
Из нашего двора. Была уже
Она в душе… Той песней до печенки

Не уставал соседей донимать –
На большее мозгов недоставало…
В игре меня пытался наставлять
Горлисский Гриша… Но успехов мало…

Сам Гриша музыкантом был «на ять»:
Консерваторским классным кларнетистом –
В муздрамтеатре выпало играть –
И он играл певуче и искристо…

Я под началом Гришиным постиг
Мелодику в согласье с чувством ритма,
Предвосхитившие корявый стих…
В нем, ясно – Люда – и плохая рифма….

Я даже и в музшколу походил –
Была в ДК текстильщиков музшкола –
Чем лишь острей, больней разбередил
Сознанье неспособности – и скоро

Эксперимент с музЫкой прекратил…
Однако не совсем остались втуне
Уроки эти – ( я и в хор ходил) –
И благодарен песенной фортуне:

Подшлифовался неуклюжий слух –
И ныне у катрена и рефрена
Мой слух – один из самых верных слуг….
Моя душа из песенного плена

Не вышла и не выйдет никогда –
И наша черновицкая «Маричка»
Идет со мной по жизни сквозь года…
Вся жизнь моя – как песен перекличка.

И в ней уже давным-давно звучат
Мои, в которых ты, любимый город
И та, на чей глубокий ясный взгляд
Я навсегда моей душой наколот…

А ежели попросите, тогда
В минуту запоздалых откровений
Спою «Гори, гори, моя звезда»
И что-нибудь из собственных творений…

Николаевская церковь

Названья улиц в милом городе моем
Изменены опять — и стали “самостийны”,
Но в Черновцах души, где памятью живем,
Советский прежний сохраняем ретро-стиль мы —

Так нам привычнее… Я мысленно иду
По Волгоградской мимо лавочек и рынка…
Чуть-чуть подальше пустырек один найду —
Нетленна в памяти заветная картинка.

Стоит октаэдр-сруб, увенчанный крестом,
Четыре века здесь стоит назло погоде…
В летящем облике, законченно простом,
Идея четкая: земля мала… На входе

Церквушки — (без единого гвоздя
Сработанной топориком азартно) —
Давно замок… Помысли, не входя,
О Господе… И, может быть, внезапно

На душу откровенье снизойдет,
О чем-то в жизни очевидно важном.
Господь стезей высокой поведет
К добру… Ведь он заботится о каждом…

Завод

«Вернулся я на родину…» —
Вот — песенное вспомнилось.
У всех своя солдатчина,
У всех она горька…
Я не представлен к ордену,
Мне двадцать два исполнилось –
А где искать удачи нам –
Удача так релка…

Гэбэшникам-потешникам,
Что кадрами заведуют,
Дано заданье важное:
Евреев не пускать…
— Так, так – окончил техникум… –
Работу мне советуют,
— У нас-то – дело зряшное –
В Израиле искать…

А мне, чтоб служба в армии
Была бы в стаж засчитана,
Нужна сейчас, немедленно,
Любая, но сейчас…
Заталкивают в парии…
Пусть будет и не чистая –
Такой, поди, немеряно –
И эта не про нас?

Зачем со мной так, Родина?
Сама же злонамеренно
Ввергаешь в озлобление,
Во вражеский вертеп…
Но встретил Лешку Ройтмана…
— Устрою! – он – уверенно.
— С зарплатой?
— Без сомнения.
По крайности – на хлеб…

— А что за предприятие?
— Завод металлоштамповый.
Я главному механику
Представлю хоть сейчас…
Армейского приятеля
Авторитет не крапленный:
К начальственному кранику
Пристройка удалась…

Его в толпе безбашенной
Директор сразу выделил:
— Так, парень рассудительный,
Пойдет на комсомол…
И вот, значком украшенный,
Пробился Лешка в лидеры…
Он верный и решительный:
Сказал – и не подвел…

Я по утрам не мешкаю:
С Гайдара в рань звенящую –
На Стасюка – и далее
До бани – прямиком…
А кем служу-то? Пешкою.
Работу настоящую
Конечно же не дали мне
В раскладе заводском.

Участочек гальваники.
Где цинковали шаечки,
Решили перестраивать –
И я вожусь в грязи.
Сижу в кислотной «ванночке»…
Ни за какиме шанежки
Другой себя подтравливать
Не станет… Боль в нруди…

Из бруса ванна сложена,
Армирована стержнями
Из красной меди, толстыми –
Окаменела вся…
Спина моя скукожена…
Кувалдами да пешнями
С кислотными наростами
Борюсь, в грязи скользя.

А после смены – в клуб меня
Алешка Ройтман требует –
И песни на два голоса
Солдатские поем…
Без песен не могу ни дня,
А Лешка мной не гребует —
То весело то горестно
Солируем вдвоем…

Но стаж мой зафиксирован –
И план осуществляется,
И к противоположному
Отныне я стремлюсь:
Шаг мной инициирован –
И дядя добивается
Мне отпуска… К неложному
Успеху тороплюсь…

Я стаж себе приращивал,
А сам я на вакациях
Учил-зубрил историю,
Немецкий и стихи…
Систему одурачивал
В несложных махинациях…
Москва, всех хуже что ли я?
Отвергнуть не моги!

… Вернулся из столицы я –
И в тот же день уволился:
Таким был запланирован
Решительнейший шаг…
Раз в жизни так стремился я,
Сумел – и не поссорился
С мечтою… Был шокирован
Завод… Встречай, журфак!

Как я готовился в вуз…

В парке Калинина, там, к стадиону поближе,
К лавочке жесткой приник, все учу и учу….
Мама дала мне с собою мешочек коврижек…
Ладно, прервемся… Коврижкой слегка постучу —

И по стволу опускается рыжая белка,
Чтобы коврижкою зубы ее не ломать,
Сам разломлю для нее аккуратно и мелко —
Легче ей будет сухую коврижку жевать…

Дружно грызем, а прохожие с доброй улыбкой
Смотрят на эту картину — и им хорошо…
Ну, пожевали — и снова с надеждою зыбкой
Учим историю…
— Скучно, хвостатый дружок?

Что ж, возвращайся к себе на сосну. До свиданья!
Завтра опять приходи – посидим, похрустим…
“Дембелю” трудно даются забытые знанья,
Надо их грызть, если сильно в студенты хотим…

Город песен

Что сейчас — не скажу вам, а в юные те времена
Этот город, как солнцем, был песнями щедро напитан.
И “Маричка” была по утрам каждодневно слышнв,
И была “Черемшина” с “Червоною рутою”… Вы там
Все ли помните, что легендарный Степан Сабадаш
Выдавал очень мудро по праздникам, к памятным датам?
За “Ромашку” его с “Полониной” полцарства отдашь —
Пусть звучат на весь город, как раньше звучали когда-то.

Пусть великий Гнатюк, наш Гнатюк, черновицкий — Дмитро,
Вновь порадует нас “Пирогами … веселыми … с сыром”…
В этих песнях взывало к душе человечьей добро,
Отзвук песен прекрасных звучит и поныне над миром.

Черновцы дали миру бессмертно великих певцов.
В ряд с Карузо поставим по праву Иозефа Шмидта.
Вот и Соня Ротару, чей голос родной и лицо
Из сердец и пластинок ни стерты не будут ни смыты.

Благодарную память стяжал навсегда Ивасюк —
Над “Червоною рутой” не властны года и границы.
“Водограю” ответит счастливый сердец перестук…
В город сладостных песен душа неизменно стремится…

Добавить комментарий

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.