море, more
У моря полно забот –
не только берег любить.
Его зелёный живот
как подушку, не взбить.
Оно не даётся нам,
рядом, а всё же – врозь,
раз прокатив по волнам,
лишь пропускает сквозь.
Сколько морей вокруг,
того и сего морей.
Дрожью – неслышный звук
гадов морских и змей.
Нету свинок морских
и мало морских коров,
много нас тут, таких,
плещется в море слов.
Тому, кто ищет тепла,
вчуже клёкот турбин.
У моря – свои дела,
бойтесь его глубин.
Начало и конец
Начало безусловнее конца.
Конец одушевлённее начала –
ведь в жизни, даже пресной, как маца,
к нему судьба дорогу начертала.
А только ли судьба? Вопрос веков,
что человеку всё-таки подвластно.
Душа бряцает звеньями оков.
Конец парит. Начало безучастно.
Со словом в рукаве ты вышел в путь.
Туда влечёт фантазии неволя.
Начало лапти помогло обуть.
Конец до срока удалили с поля.
Кто удалил? Ну вот, опять вопрос –
ты сам иль это звёзды так сложились?
Конец торгует истиной вразнос.
Начало щедро обещает милость.
Околоиппологические гекзаметры
Были когда-то и мы рысаками с ногами тугими,
с гривой кудрявой, густой, парикмахеров счастьем и мукой,
грудь устремлялась вперёд, рассекая податливый воздух,
очи сверкали, и зубы блестели, и речи блистали.
Особи пола иного на наше призывное ржанье
вмиг застывали, как Лота жена, соляным монументом,
чтоб чрез секунду нестись нам навстречу звенящей стрелою…
Сказками этими можем мы нынче дурачить потомков.
Вот преимущество зрелости, глупым юнцам недоступно.
Некто, к примеру, на деле всегда был совсем незаметным,
юношей хилым с прыщами, затем – рядовым инженером,
в тихом НИИ из-за кульмана редко являвшим макушку,
имя которого путал всегда недовольный начальник.
Женщин он вечно страшился и слушался мудрую маму,
всё-таки, правда, женившись, чему сам потом удивлялся.
Или, бывает, в трамвае почтенную даму заметив,
думают: «Что вытворяет с людьми беспощадное время!
В юности, верно, была прехорошенькой эта старушка!»
Так дожидается всё же когда-то дурнушка любая,
что и о ней отзывается как о красотке мужчина.
Что из былого – реальность, увы, тяжеленько проверить,
факты песком занесло, паутиной покрыло и пылью,
и очевидцев искать – ни к чему, бесполезное дело,
так как иных уже нет, ну а те, как известно, далече.
Но какова же мораль? Что рысак рысаком остаётся.
Это порода такая, и годы сей факт не изменят.
И как рыбак рыбака, так рысак рысака примечает:
стати его неизменны, хоть задние бабки опухли,
или же хвост поредел, или зубы порядком сточились.
Тот не рысак – самозванец, кто вскользь, невзначай, то и дело
обиняками, намёками, в случае каждом удобном,
важно качнув головой и с таинственным видом прищурясь,
тихо как будто, но так, чтобы слышали все, замечает:
«Были когда-то и мы рысаками!» А если серьёзно,
пусть будут счастливы все – рысаки, першероны и пони,
ахалтекинцы, мустанги и лошадь Пржевальского тоже…
Заметки фенолога
Написать мне хотелось стихи о природе,
о красотах её потайных уголков,
о весенней, осенней и зимней погоде,
о манящем роскошестве летних плодов,
о тропинке в лесу вдоль бахромчатых елей,
шелковистой реке, что с обрыва видна,
снежных пледах и боцманских дудках метелей
и о складках рифлёных озёрного дна,
над которым мелькают тритоны, рыбёшки,
поднимая хвостами песчаную взвесь,
балеринках-поганках на беленьких ножках,
с грибников своим танцем сбивающих спесь,
об оплетье вьюнов – граммофонных воронок
и о том, что, их вкусным нектаром влеком,
как обтянутый бархатом гулкий бочонок
барражирует шмель над раскрытым цветком,
о пергаментной бабочке с крыльями в пудре,
что ворсистою гусеницею была,
(написала бы даже о мухе-лахудре,
потирающей лапки на кромке стола),
облаках, что на взбитые сливки похожи…
И о небе, что словом никак не достать,
написать мне ужасно хотелось, но всё же
я совсем не умею об этом писать.
Нет, не стану я трогать чужие игрушки.
Я – как кошка, что сутками смотрит в окно,
поджидая хозяев на мягкой подушке,
непривычна к мышиному мясу давно.
Городское дитя, унесённое смогом,
об асфальт я стучала послушным мячом.
Мы с природой могли б потрепаться о многом,
Да её не заманишь сюда калачом.
Прибалтика
Браслет янтарный. Незнакомой речи
Занятный шум. Крупитчатый творог.
Ткань в клетку. Камни. Восковые свечи.
А море мелкое. В таком – какой же прок?
Открытка в яви. Морок улиц узких.
Орган. И кофе сварен на песке.
Белилами – студенческие блузки.
В тарелке – рыба. Соль на языке.
Очарованье черепичной крыши –
как сказки недочитанной призыв.
Покоем площадь-бонбоньерка дышит,
Однако о насущном не забыв.
Насущна – жизнь своим холстом линялым,
А кое-где протёршимся до дыр.
Секрет, известный европейцам вялым.
По-папуасски чужд нам этот мир.
* * *
Жухлый зонтик бистро. На кургузом пластмассовом стуле
вздрогну я, неустойчивый столик ногою толкнув.
Не обидел никто, не ударили, не обманули –
разевает тоска желтизною простёганный клюв.
Значит, время пришло. Без еды, чай, любому несладко,
и тоске надо чем-то питаться, такие дела.
Я не злая совсем. Я её покормлю, как лошадку,-
заслужила, справляя канон своего ремесла.
Чем же потчевать прорву? Не ест ведь собачьих консервов.
Неудобство. Но жизненный опыт поможет и здесь.
Очень любит она грызть кусочки обглоданных нервов
и лакает охотно ошибок минувшего взвесь.
Так что в общем тоска в содержании неприхотлива,
у моей и детёнышей много, могу подарить.
Вроде всё. Отпустила. Остатки сложу торопливо
на потом. И подёргаю привязи тонкую нить.
Хокку-шмокку
Как хочется жить!
Только совсем иначе!
А жизнь не даёт…
Арифметика…
Умножение сладко.
Больно вычитать.
Смерч вдохновенья.
Думал, поэзия…Нет,
всего лишь слова.
Стонет Прометей.
Любит проклятый орёл
кушать фуа гра.
Утром с укором
таращит свои глаза
круг яичницы.
Кормим лебедей
и глупо хотим верить
в их благодарность.
Любовь – не вздохи.
У настоящей любви
так труден выдох.
Cверлибры о тяготах семейной жизни
Ах, мама!
Он никогда не выносит мусор,
он не выносит кошек и моих подруг,
он выносит тайком
и относит к своим многочисленным приятелям
с сомнительной репутацией
и вечно пустым кошельком,
которые занимаются неизвестно чем
и вьются вокруг него,
как мухи известно над чем
те дорогие иностранные напитки
в красивых бутылках с яркими наклейками,
которые мне дарят
благодарные родители моих незадачливых учеников
(и, кстати, что интересно,-
чем ученик бестолковей,
тем ярче и дороже бутылка).
Он никогда не спрашивает,
как я прожила очередной день,
как я катила его перед собой, словно жук-навозник свой шар,
какие отметки принесли дети
в своих разбухших от книг
и этого беспрерывного дождя
портфелях
и сделали они наконец или нет уроки,
вместо того, чтобы опять часами смотреть
этот жуткий телевизор
с этими кошмарными монстрами внутри,
на которых и глянуть-то страшно
или слушать эту бесконечную
долбящую и крошащую музыку,
доводящую меня до исступления,
потому что голова, моя голова
превращается от боли в пульсар
и я готова убить эти выношенные,
рождённые, вскормленные и выпестованные мною существа,
чтобы купить себе такой ценой
несколько минут тишины.
Он только спрашивает,
когда будем ужинать,
когда мы наконец будем ужинать,
когда к чёрту мы всё-таки будем ужинать,
и дадут ли сегодня вообще что-нибудь на ужин,
и может ли человек в этом доме
после целого дня работы получить свой ужин
и будет ли это что-нибудь приличное
или опять такая же дрянь, как в прошлый раз,
и что такого, интересно, может женщина делать дома целый день,
что когда муж возвращается с работы,
он никак не может дождаться своей тарелки еды
(ну, он не говорит так – «еды», но смысл такой).
Но знаешь, мама,
когда поздно вечером
мы идём спать
и лежим без сна
в нашей старой постели,
в которую мы тогда легли молодыми
и из которой сегодня встаём уже не совсем молодыми,
но которая помнит всё, да, всё,
и когда мы молча лежим,
делая вид, что спим,
глядя открытыми глазами в потолок,
который тоже безмолвно реет над нами,
он иногда
тихонько, как будто боится разбудить,
двигает такой черепахой
свою руку ко мне
и накрывает мою ладонь своей
и на минуту даже перестаёт дышать,
и я тоже перестаю дышать
и я хочу прижаться к нему
и рассказать ему все мои думы
и как мы можем ещё всё попробовать сначала,
но я никогда этого не делаю, потому что боюсь,
просто боюсь потерять эту руку,
которая ищет меня
в темноте.
Танго одной сигареты
(перевод стихотворения, написаного мной по-немецки)
Это танго одной сигареты в голове моей крутится снова,
хоть мы его не танцевали.Танцевали его твои руки,
когда они двигались плавно пепельнице навстречу
и, защемив сигарету, быстро обратно летели
к твоему ждущему рту.Ты медленно дым вдыхаешь
и выдыхаешь резко. Кровать скрипит робко и тихо.
Я тоже робка с тобою, что часто тебя раздражает.
Ты даёшь мне свою сигарету.На ней вкус твоих губ сохранился, она пахла скорой разлукой,
она была терпкой и горькой – сигарета есть сигарета…
Я старалась всё это запомнить, в мозгу задержать усталом,
как самый умный компьютер. Это мне удалось, пожалуй.
И теперь танго одной сигареты в голове моей крутится снова, всё время крутится танго
общей с тобой сигареты.
После кино
На выходе из сумрачного зала
туда, где свет белесый бил в глаза,
я всё-таки опять тебе сказала
(хоть знала точно – говорить нельзя),
я всё-таки опять тебе сказала,
что я тебя, к несчастью, не люблю,
что мы зачем-то начинали с бала,
но вот настал черёд и кораблю.
Корабль белый, как яйца скорлупка.
Шершавые расправив паруса,
тебя он манит палубой, и рубкой,
и осью рулевого колеса.
На трап ты вступишь. Он слегка прогнётся.
В неровных досках запеклась смола.
Такой, как ты, обратно не вернётся
к той, что в любви признаться не смогла.
Ах, нежность, где ты? По каким законам
у жизни ты не значишься в меню?
Я без тебя останусь Робинзоном,
но Пятниц всех, пожалуй, разгоню.
Инструкция на случай тоски
Когда тоска глядит в тебя очами,
где густо плещутся чернила без зрачков,
что до смерти пугают новичков,
ты, хоть и зябко поводя плечами,
нырни в её глухую глубину,
где всё не так, как раньше, но знакомо,
где ты не раз бывал почти как дома,
и медленно плыви, стремясь ко дну.
Там ты найдёшь забытых планов чётки,
монисты ненаписанных стихов
и связку старой нежности мехов,
бутыль страстей в соломенной оплётке,
сундук, набитый письмами друзей —
в них всё свежи любовные интриги,
до ветхости залюбленные книги…
Сокровищ нерастраченных музей.
Пускай тебя стихия растворит —
и не пугайся мнимого бессилья!
Как чёрный скат, свои распластав крылья,
в привычной невесомости парит,
так ты тоской, как пледом, обернись
и лёжа в ней, любуйся донным кладом.
Питаясь этим горьким шоколадом,
почувствуешь, как снова тянет ввысь,
тоска своё изменит естество,
став грусти утешительной прохладой,
и в иле вдруг блеснёт нечаянной наградой
кристально-свежей мысли торжество.
Триптих «В мастерской художника»
1. С о ц и а л ь н о е
Усталый вечер тычется в ладони.
Распухшая луна побита оспой.
Парит в пространстве утлый подоконник,
накрыт газетой четырёхполосной.
В газете этой новостей немало,
с хорошими вот только – неувязка.
И очень к месту намертво пристала
к лихому тексту алой каплей краска.
За окнами всё куксится природа,
под стать души художника стихиям,
а сам художник спит, — дитя народа,
который и во сне жестоковыен.
Но, может, он проснётся утром душным —
и поскребётся в пальцы вдохновенье…
Народ бывает тоже благодушным .
Особенно с получки… в воскресенье.
2. Ж и в о п и с н о е
Усталый вечер тычется в ладони.
Распухшая луна побита оспой.
Парит в пространстве утлый подоконник,
накрыт газетой четырёхполосной.
На нём застыла мёртвая природа,
являя асимметрии науку,
и хочется как грустного урода
погладить мягко гипсовую руку.
На блюдца керамической глазури
представлен фрукт пластмассовым лимоном.
Иссякший тюбик со слезой лазури
лежит окурком брошенным, кручёным.
Обрывок ткани редкостного цвета –
когда-то слыл он бархатной портьерой…
Верна искусства вечная примета –
её зовут особой атмосферой.
Нам жалят нос миазмы скипидара,
нам жутко сесть в засаленное кресло,
а мантия несбыточного дара
на нас бы всё едино не налезла.
Из чашки, от следов заварки бурой,
не станем пить мы даже под расстрелом…
Но тянет на общение с культурой,
с искусством побрататься между делом.
И уходить не тянет восвояси —
диковины вокруг пощупать манит,
себя представить в новой ипостаси…
Уж тут тебя искусство не обманет!
3. Б о г е м н о е
Усталый вечер тычется в ладони.
Распухшая луна побита оспой.
Парит в пространстве утлый подоконник,
накрыт газетой четырёхполосной.
Без прессы нет дизайна с гигиеной.
Бумага со столбцами слов печатных
всем скатерью служила неизменной,
кто вечно трапез не ценил опрятных.
Сегодня повод есть, и будет праздник
по случаю удачного заказа:
один известный галерист-проказник
задумал арт-проект «Дитя без глаза»
(Стена, провалы окон, а из кладки
торчат огрызки ржавой арматуры,
вокруг в хронологическом порядке —
вождей посеребрённые фигуры).
Уж в дверь звонили раз пятнадцать кряду,
и к лука незалежнего вязанке
приник через стеклянную преграду
кагор венозный в трёхлитровой банке,
паштет явился шпротный и горбушка
живого, хоть не лимбургского, сыра,
и курицы окровавленной тушка,
и к ней картошка в качестве гарнира…
Как хорошо топор в дыму повесить,
стаканами звеня, гудеть привычно,
и где-то там, вовне, без всяких песен
поёт душа, горланя неприлично.
Здесь все свои. Чужие здесь не ходят,
притом что дверь с замками незнакома
и принадлежность к избранной породе
предательски не выдаст хромосома…
…Закончилось вино. Бледнеют лица.
Всё выше, выше слой кофейной гущи.
Уже неплотный, разговор дробится.
Зевнуть позорно хочется всё пуще.
Спит на диване поэтесса Таня –
скелет, хотя не бережёт фигуру.
Она уже нашла свой путь к нирване
в объятиях любавичского гуру.
И мне пора бы на свою планету.
А славно, что вы есть, и недалече.
На серый день заветную конфету
я припасу – горчичный этот вечер.
Встреча с поэзией Мандельштама
Снимала тётя дачу на Фонтане.
Я поступила в университет
и вот, законно лёжа на диване,
всласть ощущала свой авторитет.
Тогда всё было в радость. Даже скука
и равномерность пухлых летних дней.
Меня ждала любимая наука
и здание со шпилем – нет длинней…
Но повествую дальше по порядку.
Я перед сном любила почитать.
Мне одноклассник дал с собой тетрадку –
не тонкую, за девяносто пять.
(Ну, одноклассник – это я стыдливо.
У нас, конечно, школьный был роман.
Мы с ним гуляли, руки торопливо
в один и тот же умостив карман,
и далее по тексту… Натурально,
он обещал писать, и я ждала,
считала дни, но как-то… не фатально.
Не слишком, словом, влюблена была).
Трещали честно за окном цикады.
Подушку взбив, взялась я за тетрадь.
Нет, снова отступленье сделать надо
и про тетрадку эту рассказать.
Мой друг зело любил литературу.
Он перед ней открыто трепетал.
Его неординарную натуру
бесстрашный дух поэзии питал.
А книги, знамо, были дефицитом.
Тогда для сердца русского слилось
так много в слове, ныне позбытом –
вся бытия уклончивая ось.
А мальчику хотелось Мандельштама.
На блёклые тетрадные листы
библиотечный сборник он упрямо
переписал построчно. От руки.
Вот это рукописное изданье
и улеглось в мой отпускной багаж.
Грядущее сентябрьское свиданье
клеёнчатый оберегает страж.
Вдыхаю от чернил живые строки –
и карусельно замирает дух,
и, как черешня сладкие, зароки
шепчу я со стихами вместе вслух…
Так этими ночами откровенья
вкушала каждый заповедный стих.
Бывают в жизни лучшие мгновенья.
Но почему же так немного их?
Весна-красна
(навеянное Пастернаком)
Апрель! Достать чернил и плакать,
Как я уж плакал в феврале.
Лежит сиреневая слякоть
На недотаявшей земле.
Природа ждёт. Ужо, дождётся.
Скворцы слетятся на межу,
Сосед-алкаш к жене вернётся,
А я картошку посажу –
Приятно повозиться с тяпкой,
Радикулит не разбудив.
Умоют окна мокрой тряпкой,
Девицы превратятся в див…
Так, может, плакать нет причины?
Горбушку круто посолить
И, отогнав химер личины,
Чернил в чернильницу налить?..
Апрель. Писать стихи с улыбкой,
Себя безумно веселя
Надеждой, как трясина, зыбкой,
Не тратить слёз до февраля.
* * *
Да не подведут меня итоги…
Смерть, быть может, на миру красна,
а для жизни на виду у многих –
здесь сноровка редкая нужна.
Если, вредной праздностью разнежен,
зазевавшись, вдруг сведёшь баланс,
словно из-за острова на стрежень,
выплывет ужасный декаданс.
Встанут, как заточенные колья,
острые вопросы впереди,
голову посыплют пеплом, солью –
раны распашные на груди.
(Смысл подскажет, коль не врёт, что здравый,
что локтей кусанье – ни к чему).
Проследив свой путь земной корявый,
всё равно приходишь к одному:
лучше бы на свет и не родиться…
Полегчает мигом на душе,
если чаю крепкого напиться
с тортиком, разрезанным уже.
Липкой ложкой прямо из коробки,
да ещё под вкусный детектив…
Загорится луч надежды робкий,
темноту отважно осветив,
тут идея пылкая захватит,
бубенцом заманчивым звеня…
Пусть уж время всю меня потратит,
чем итоги подведут меня.