Часть I

— Хаюшки, чел!
— Здорово, сударь. Что-то ты сегодня радостный какой-то слишком.
— А потому что только сегодня и только у нас! Только для реальных челов! Она-а-а… вышла! Это свершилось!..
— Где видел?!
— Вон там, за углом. Пятнадцать косарей – грабёж!
— Денег нет, денег нет совсем…
— Благодари меня, смертный, — я есть твоё спасение! Я вырвал последний из загребущих лап торгов-ца, я устоял перед искушением перепродать подороже, я…
— Короче, она у тебя?
— Чтоб я и прозевал? Обижаешь…
— Так, значит, топаем к тебе?
— Естес-с-сно!
— Договорились!

Я проснулся от резкого пиканья бипера. Поднять голову оказалось слишком трудно, поэтому я ограничился судорожными махами рукой в сторону тумбочки. Треклятая та-рахтелка не унималась, и пришлось встать. Впрочем, встать – это громко сказано. В общем, я просто грохнулся всей своей горячо любимой тушкой на пол. В позе буквы «зю» кое-как дополз до причины всех моих горестей и нажал на кнопку. Хотел нажать – какого-то чёрта пальцы скрючило так, что они не то что не двигались, а вообще, ви-димо, во сне сбежали от меня и теперь решили не возвращаться. Просто грохнул пей-джер об пол. Результат превзошёл все ожидания: он не просто перестал вопить наба-том-недоростком, а и вообще разлетелся на части. Сообщение, естественно, кануло в Лету. Ну, как говориться, туда ему и дорога. Сейчас меня больше всего заботил я сам. То есть то, что от меня, по моим ощущениям, осталось. Ощущения были настолько ку-цыми, что закономерно пришла мысль о наличии только головы. Видимо, из всего на-бора конечностей лишь она осталась верна мне до конца. И то лишь для того, чтобы болеть. И ещё – уши. И тоже чтобы болеть. Ценой титанических усилий я доковылял до ванной и со стенанием недобитого браконьерами слона повалился на край ванны. И тут же, чего и следовало ожидать, съехал в неё полностью. За что в следующие несколько минут был награждён зрелищем собственных коленок. В конце концов, сделав вывод о том, что у меня есть ещё и коленки, я выполз из сосуда, предназначенного для помыв-ки организма. Вот оно, зеркало! Да-а-а, лучше б ты, мой свет, вообще издохло… Такого выражения у морды лица я ещё не наблюдал не то что у себя, но даже и у жертв авиа-катастроф — всё как-то получше было. На этом мои глубокомысленные размышления прервались. Пришла расплата. За что, я вспомнить не мог, да в тот момент и способен не был, но, судя по размеру счёта, не меньше, чем за Армагеддон местного значения. Этакий дебош на весь Манхэттен. В общем, пока отходили пронзительным покалывани-ем занемевшие конечности, и подёргался я на полу, и поорал, а на последок ещё и по-скулил собачкой Баскервилей…
Через полчаса, уже вполне здоровый, довольный и даже чистый, я сидел на кухне, пил кофе и думал, что можно жить дальше. Уже выяснилось, что ничего предосуди-тельного я вчера не свершал и город предаче огню не подвергал — просто заснул в ра-зобранном кузове «Чероки». ДА-ДА, В РАЗОБРАННОМ И ЕЩЁ НЕ СВАРЕННОМ КУЗОВЕ АВТОМОБИЛЯ, ГДЕ И РАМА, И СТОЙКИ, И ЛИСТЫ ОБШИВКИ ВЫПИРАЮТ ВО ВСЕ СТОРО-НЫ… Правда, как это произошло, так и осталось непонятным. И главное – кто был у меня до этого, и что мы творили, чтобы после заснуть вот так – тоже. Наверное, опять чего-нибудь «дегустировали». Стаканами…
Кофе — крепкий, камера колеса под пятой точкой – мягкая, за окном уже почти ве-чер… Идиллия одним словом… Нет, всё-таки я родился не под счастливой звездой – кто-то очень хотел меня сегодня. И успокаиваться не собирался: не бипер, так теле-фон.
— Да, — я попробовал рявкнуть в трубку. Судя по секундному замешательству, полу-чилось.
— ТЫ!!! ТВОЮ!!! И ВСЕ ТВОИ ШИШКИ В ЛЕСУ!!! ТЫ ЕЩЁ И ОРЁШЬ НА МЕНЯ!!! – Это был Денис, за почти абсолютную схожесть с одним актёром окрещённый Дизелем. Только его мне сегодня не хватало.
— Ладно-ладно, я тебя спутал с одним…
— Заткни пасть и слушай сюда!! Сейчас половина восьмого, ты должен был быть в гараже в шесть!!! Так что хрен тебе, а не новый акселератор, и про неонки под днищем тоже можешь забыть! И если тебя через двадцать минут не будет у ворот, то я не по-смотрю, какой ты водила! Я тебе колёса вместо ног вставлю и руль в задницу – будешь по госпиталю гонять! – Фи, как он всё же груб. Моя душа рафинированного интелли-гента такого принять не может. Душа-то не может, но хаять меня так, чтобы динамик из телефона вылетал на глазах — такого ещё не было. Значит, я во что-то всё же вляпался.
— Эй, эй, дави на тормоза. Что я опять сделал не так?
В трубке настала абсолютная тишина. Та-а-к, динамик всё-таки сгорел. Нет, не сго-рел: вот что-то сопит на том конце провода.
— Нет, ты понимаешь, что ты сейчас спрашиваешь? – как-то слишком тихо, даже вежливо поинтересовался Дизель. Ой как я вляпался…
— Н-н-нет.
— Значит так, объясняю как полному идиоту. Сегодня двадцать первое число, июнь, год сам вспомнишь. Сегодня – гонка. У тебя гонка. На большие деньги. НА ГИГАНТСКИЕ БАБКИ!!! – И тишина.
— Э-э-э, честно?
— Придурок. Через двадцать минут в гараже. Надеюсь, ты хоть водить не разучился.
Вот так: я забыл о собственной гонке. Ну да ладно, полетели!
Чашку с остатками кофе – в раковину… Где мои счастливые джинсы? Чёрт подери, какой дурень запихал их под кровать?!.. Футболка, где футболка?! Перчатки… ботин-ки… бумажник надо вынуть… а вот страховку – наоборот… Кажись, всё. Так – часы! А-а-а, вот они, родимые. Ну, вроде готов. Дверь захлопнули, вниз по лестнице через про-лёт, здравствуйте, миссис э-э-э… Ут ты ё, какая у нас твёрдая дверь в парадном! А она, кажется, даже и не миссис, а мисс. Да чёрт их разберёт, этих баб… Эй, такси! Да куда ж ты поехал, дурак, я здесь!.. Пшёл вон, моя тачка, я первый увидел! Так, какой там у нас адрес?.. Двадцатку дать?.. Или не дать?.. А, обойдётся и десяткой. Вот и гаражи – теперь мелким бегом. О, нет, за три минуты надо не мелким, тут только галопом. Ладно, тогда поскакали…
— Привет всем! Эхэ-эхэ-эхэ… Я вовремя? Эхэ-эхэ-эхэ… Что? Эхэ-эхэ… Чётче? Эхэ-эхэ? Э-э-э, ДРАСТЕ!! Всем, и тебе, Ден, тоже!
— Явился, не запылился!
— Хоу, ты, парень, вообще совесть потерял! – Ребята ржали лучше отборной кавале-рийской дивизии. В смысле: лошадиной её составляющей.
— Эй, Дизель, я выиграл: он уложился в девятнадцать пятьдесят восемь! – Коля-Бабуин сиял, как самовар под малыми парами. – С тебя двадцатка.
— Мг, — Денис спиной изобразил всё, что думал обо мне. Судя по рельефу оной, ду-мал он обо мне только нецензурщиной.
— Я вот что думаю: может нам его и вовсе без машины пустить? – Этим механикам только бы к водителю прикопаться.
— Ага! Он там всех своим ходом порвёт!! Ден, ты представляешь лицо Кукурузника, когда его «Ромео» наш побегунчик на своих батонах обгонит?
— Представляю: харя по лобовому расплывётся, а глаза заместо фар засверкают, — Денис в конце концов снизошёл до ответа кому бы то ни было. Ну, это уже лучше.
— Серый, не забудь фотик: щёлкнем конкурента на финише! – Рогот стоял в ангаре оглушительный, из чего можно было с уверенностью заключить, что ребята понервни-чали. Да, да – именно из-за меня! Гордый, как бегемот, наложивший самую большую кучу в племени (у них, бегемотов, таковой сразу становиться вожаком), я протопал в дальний конец гаража. Моя крошка стояла, как всегда, под брезентом. Предвкушая удовольствие лицезрения единственной в своей жизни радости, я заранее растянул рот до ушей. Податливая шкурка брезента с тихим шорохом поползла прочь с корпуса, ма-тово блеснула в полумгле полировка крыши, случайный лучик с улицы скользнул по лобовому стеклу, вычерчивая на идеально тонированных стёклах узкий клинок блика, галогеновые фары заголубились пластиком… ай ты моя хорошая…
— КТО-О-О?!!! КАКАЯ С… ЭТО СДЕЛАЛА?!!! УБЬЮ!!! ЗАДУШУ!!! СВОИМИ РУКАМИ НА МЕХА ПОРВУ!!! – Потом мне рассказывали, что я был страшен. Перекошенный в припа-дочном бешенстве рот, налитые по самые зрачки кровью глаза, брызжущая изо рта да-же не слюна – настоящая пена, будто укусили сразу две бешеные собаки, веер скрю-ченных, как у эпилептика, пальцев…
— Та-ак, сдаётся мне, пора валить. И по-быстрому, — Колю неудержимо потянуло на свежий воздух. Причём чем дальше от меня, тем воздух, по-видимому, был более све-жим.
— Хлопцы, хватай монтировки: водила взбесился! – И вся орава метнулась к столам с инструментами. Только проклятая Турбина всё так же стоял спиной ко мне. Именно это его спокойствие убедило меня, что в придании моей крошке горбатости, скрючивании капота в антиаэродинамическую гармошку, ликвидации всех подряд зеркал, замене дисков на колёсах и самих колёс на ободы от какого-то тарантаса, добавлении целого ряда ненужных фар на радиаторной решётке… во всём этом повинен именно этот чело-век в сером комбинезоне с бритым черепом и татуировкой на затылке. И я понял, что не смогу жить спокойно, пока насильник моего сокровища ходит по земле. Но только покалеченной машины было маловато для изуверского замачивания Дизеля гаечным ключом с параметрами эдак шестьдесят на восемьдесят, поэтому я огулом добавил ему многократное нарушение всех десяти заповедей, поедание свинины днём в Рамазан, многожёнство с невыплатой алиментов, убийство президента и похищение моего хо-мячка в прошлом году и с самоотверженностью, достойной парового катка на полном ходу, двинулся вперёд.
— Диз, этот псих идёт к тебе! – Они уже бежали с разным в руках ломом наперевес, но ничто не могло остановить машину возмездия в моём лице. Я иду к тебе, Турбоди-зель, я уже близко…
— Ра-а-а-а!! – с воплем кинулся я на широкую спину. Он даже не подумал убегать или встретить меня лицом к лицу: просто сделал шаг в сторону, и я, споткнувшись о подставленную ногу, угодил в ласковые объятия тисков. Большие такие тиски, крепкие, мы на них гайки на автомобильных осях закручивали: оси зажимали. Зажали. Меня. Замуровали, демоны!
— Повиси маленько, остынь, — Дизель отошёл из поля видимости. Ребята хохотали где-то за спиной.
— Я тебе этого не прощу! Всё равно когда-нибудь тебе придётся выпустить меня! То-гда я доберусь до тебя!.. Эй, Диз…
— М?
— Диз, ты не подходи ко мне сзади, слышишь?
— Мг-мг.
— А то я очень обижусь!
В конце концов он снова появился передо мной и облокотился на верстак. Правда, перед этим предусмотрительно отняв у меня ключ.
— Так спокойнее будет, — сказал он и вперился в меня своим флегматичным взором.- Ты чего взбеленился?
— Мусик, не нервируй меня! Ты что с машиной сотворил? Ты ж мою любовь убил, да ещё об останки ноги вытер. В грязных сапогах.
— Идиот. Я когда звонил, думал, что ты с перепою чушь понёс. Нет, теперь я совер-шенно ясно вижу, что у тебя точно не всё в порядке с головой. Даже больше: всё не в порядке. Твоя тачка В ДРУГОМ ГАРАЖЕ СТОИТ!!!
Немая сцена: зажатый поперёк туловища и, как следствие, свисающий на две сторо-ны я, Денис в позе Цербера и со взглядом вдруг прозревшей Фемиды и целая толпа на-роду вокруг нас. Ну, и что мне оставалось делать? Поразмыслив, я решил не сдаваться, хотя в моей нонешней позе это было равносильно крику «Полный вперёд» в самой гу-ще вечеринки садистов.
— И с каких это пор она сменила место жительства? – я попытался съязвить как мож-но больше, но дыхания уже не хватало и пришлось конец фразы чуть ли не прохри-петь.
— С тех самых, как ты в гараже перестал появляться! – Дизель, похоже, даже не по-нимал, почему всем остальным так весело. – Мы решили, что раз ты нас игнорируешь, то и мы тебя холить и лелеять не будем.
И тут я обмяк. Полностью. Я вспомнил, какой была машина после последнего заезда. Нет, я её отладил будь здоров, но мои понятия о машине, как об объекте восхищения сводились к качеству звука мотора, скорости подачи топлива, скорости разгона… Но никоим образом не к наличию галогенок на крыше или лакированности корпуса. Я это-го никогда не делал. Я просто не умел этого делать! Так что в, лучшем случае, в другом гараже меня ждала голая рама с идеально отлаженным мотором и прочими причинда-лами, необходимыми для езды, но никак не для поднятия авторитета. Я обожал свою машину, я любил её больше, чем любую девушку в своей жизни — ну, или почти любую, — мы с ней гоняли по городу, врезались, вылетали на встречную, разбивались в хлам… Но всякий раз, только обретя достаточную мобильность, я сразу же сбегал из больницы и ковылял в гараж и жил там, пока моя малышка не обретала прежний вид ухоженной любимицы хозяина, и только потом возвращался в белые палаты за швами, гипсом, уколами и прочими прелестями медицины.
Похоже, я имел крайне жалкий вид, потому что Серёга, обладатель милого прозвища «Старушка» во всех вариациях за излишнюю любовь к своей престарелой родственни-це, о которой в гараже все всё поневоле знали, решился сочувственно похлопать меня по единственно доступной ему филейной части моего организма.
— Уйди, я буйный! – как же я не люблю, когда ко мне подходят сзади.
— Ребята, а давайте его все вместе похлопаем! – Заорал в восторге от моей реакции Бабуин.
— Тупая макака! Да чтоб тебе всю жизнь задница красным светофором горела на весь автобан! – Орал я благим матом. За подобные высокоинтеллектуальные идеи Коля и получил своё прозвище. И оно каждый раз вполне себя оправдывает.
— О, да я смотрю, вы тут развлекаетесь, — Саша. Слава богу, это Саша. Кажется, меня спасли от экзекуции с голубым оттенком. – Ну, и кто его так красиво обезвредил?
— Да он тут побуйствовать вздумал, вот Дизель его народными средствами успокаи-вает, — Чёрт, что ж они все за спиной столпились-то!
— А вы что тут пристроились? Совсем его успокоить на вечные времена решили? – О да, Саша, судя по голосу, готова была метать громы и молнии. Щас она им задаст! Я аж зашёлся от нетерпения громов и молний. Даже попытался оказать поддержку своей спасительнице, но воздух из меня уже почти вышел, и удалось только пробулькать что-то. Я очень старался, чтобы это что-то звучало как можно более ободряюще.
— О, как задёргался! – засмеялся кто-то.
— Так за что пороть-то хотели?
— Да кто его пороть станет? Так, поиздевались чуток, — Ох уж эта курага несчастная, сморщенная годами слива.
— Так наказывать не будете? – Что-то в Сашином голосе меня очень насторожило. Какое-то сожаление в нём послышалось. Эт-то мне перестаёт нравиться.
— Нет, не будем, а что?
— Жалость-то какая: я хотела в очередь стать, — и вот на этом моменте расправы на-до мною любимым я не выдержал окончательно. Вложив все силы в единый рывок, до-тянулся-таки до рукоятки зажима и крутанул её. Кое-как растянувшись на полу, я под-нял очи горе и просипел:
— Сашка, тебе-то я что сделал?
— Мне?! И ты ещё спрашиваешь?!! – О-о-о, чует моё сердце: теперь я сам стану гро-моотводом.
— Сашенька, спокойно: я уже выяснил – у него с головой полный облом, — Дизель её всегда называл Сашенькой, хотя чувств, по всей видимости, никаких не питал и питать не собирался.
— Нет, он ещё спрашивает! А кто меня на прошлой гонке взасос целовал в машине, а?! А кто потом завёз в какую-то Тьмутаракань и на заднее сиденье затащил?!! – Я по-нял, что челюсть придётся на место устанавливать долго и упорно. – Так нет, чтобы де-вушке приятное сделать, дело до конца довести, а потом про звёзды распрягать, он ус-нул, пока лез между сиденьями!!
И всё-таки она была жутко красива. Даже теперь, когда орала на меня и, казалось, готова была раскатать в тонкий блин. Я валялся на полу, чувствуя, как щёки заливает краска, хлещущая с затылка через уши, любовался чуть раскосыми восточными глаза-ми, сейчас и вовсе превратившимися в щёлки-бойницы, и думал, чем же это всё закон-чится. А Саша всё никак не хотела успокаиваться:
— Я сижу, как дура, и жду, пока этот… организм, в конце концов, прильнёт ко мне в страстном лобзании, а он даже не торопится! Я тебе, кстати, свой телефон оставила, так ты даже не позвонил! Вымотался он, подумаешь – гонку выиграл.
Так вот что это за царапины были на бардачке! А я-то думал: кто ж так обшивку ис-портил…

Пока я приводил в порядок внешность, нервы и способность изъясняться по-человечески, а не односложными восклицаниями, приехал Пупс. Как всегда, сначала все в гараже услышали рёв его «Хаммера», потом увидели сам источник звука, затем услышали Пупсика, и только после всего этого концерта появился он сам. Нет, стал по-являться. Более чем гигантские габариты, пытающиеся выкарабкаться на волю из ма-шины – это просто неописуемое зрелище. Мишка очень предусмотрительно ездил на самом большом джипе, какой смог найти, он с очень нежной заботой к своему организ-му убрал внутри все перегородки и ввинтил одно сиденье вместо четырёх, он даже пе-реварил трансмиссию и сместил всё управление… Но вот перекроить раму ему было не под силу, и по этой причине двери в самом большом джипе были по-прежнему — м-м-м – слегка маловаты для нашего всенародно любимого Пупсика. Сначала он пытался вы-ползти головой вперёд, причём то ли забыл дверцу открыть, то ли оконный проём по-казался ему более привлекательным, но на волю он решил вырваться именно через не-го. Потом свершился реверс, и в распахнувшейся, наконец, двери замаячили Пупсовы ноги. Он почти вылез, но, по неизвестной причине, решил ещё раз сменить авангард штурма и явил нам свой бок… Когда Пусп несмотря на все преграды всё же продрался сквозь стойки корпуса и предстал нашим взорам во всей красе — то есть красным вспо-тевшим дирижаблем – все успели уржаться в усмерть. Этот самый дирижабль подож-дал, пока мы обретём возможность слушать и слышать, с ненавистью сопнул и с чрез-вычайно наивным лицом овечки-каратистки, поджидающей волка на зелёном лужке, выдал:
— Нет, всё, пора кончать с этим: то не влезешь, то не вылезешь…
— Пупсик, хочешь, я тебе диету дам? Просто супер – сама пробовала, — Саша спра-шивала вполне искренне. Но Пупс был уже на полпути к сладкому чувству отмщённости и останавливаться не собирался.
— Нет, маленькая, Пупсик не будет худеть — у него слабая воля.
— Значит, ты купишь машинку побольше? – Саша поневоле подхватила его тон.
— Нет, Пупсик не будет покупать машинку побольше, Пупсик купит сразу две машин-ки: два бигфута.
— Пупс, а зачем тебе два-то? – Спросил Коля, удивлённый до глубины души. По правде говоря, каждый знал, что месть за смех над Пупсом последует неизбежно, но всякий раз она обретала такие неожиданные формы, что готовиться к ней было попро-сту бесполезно. Поэтому никто не ожидал, что всё будет так быстро и жестоко.
— На одном будет ездить Пупсик… — Лицо его сделалось совершенно ангельским.
— А на втором?
— А на втором…ЕГО ХОЛОДИЛЬНИК: ОН ТОЖЕ В КУЗОВ НЕ ПОМЕЩАЕТСЯ!!!
Я думал, что закончу своё существование прямо там, на пыльном, промасленном по-лу гаража, задохнувшись в диком спазме удушья от истерического хохота. Казалось, что глаза сейчас вылетят птичками и отправятся на вольные хлеба, а живот – прямо на бронетанковый завод в качестве листовой обшивки – так его свело… Когда я перестал биться головой об пол, сучить ногами и вытворять всякие другие непристойные тело-движения, и поднял, наконец, голову, то смог лицезреть картину, достойную пера Ре-пина, этакого сиквела «Запорожцев»: «Казаки после прочтения вслух того, что они на-писали турецкому султану». А Пупс уже успел протопать в дальний угол ангара и выко-вырять из тщательно спрятанной заначки Серёги бутылку холодной минералки. Зажав в своей лапище запотевшую тару, по которой стекали капли конденсата, вычерчивая на пластике ослепительно прозрачные дорожки, он пальцем сорвал крышечку с этого со-кровища и влил в себя полтора литра в три глотка.
— Пупсику мало! Пупсик хочет ещё! Где тут у вас ещё заначка? – Дирижабль подби-тым бегемотом заметался по гаражу, попутно переворачивая столы, верстаки и прочую мелочь, весившую до тонны.
— Нету у меня больше… — Сергей уже отошёл и пытался встать, тяжело опираясь о стену.
— Так нечестно, Пупсик будет плакать и, может быть, даже похудеет… Зачем тогда Пупсику будут нужны два бигфута и такой большой холодильник?
…Когда Дизель всё-таки обрёл способность членораздельно говорить, Пупс успел перевернуть всё, что можно было, и с грустным лицом сидел на опрокинутом обрезке толстенной свинцовой трубы, глядя на нас несчастных.
— Миша, если ты ещё хоть раз откроешь рот, я тебя собственноручно запихну обрат-но в твой вездеход и закрою все дверцы, иначе люди даже до гонки не доживут.
— Да, в принципе, я уже натешился, пусть живут.
— Тогда поднимай нас… — Саша лежала поперёк капота той самой машины, которую я поначалу принял за свою. – Ну, или хотя бы меня, я же девушка.
Пупс пропыхтел что-то невнятное и понёсся к Сашке, попутно ещё раз раскидывая всё, что попадалось под ноги.
— Всё, теперь здесь порядок недели две наводить надо будет, — С невыразимой тос-кой в голосе вздохнул Коля.
— Подумаешь – порядок! Вот я разгибаться буду неделю, это точно, — Глубокомыс-ленно изрёк Серый, не делая ни малейшей попытки встать.
— Так, давайте-ка собираться в темпе вальса: времени почти не осталось, — Дизель стоял посреди разгрома, учинённого Пупсом, этаким Геркулесом перед Гидрой в момент семейных разборок. – И не забудьте этого горе-Шумахера в машину затолкать, пусть хоть для виду посидит.
Горе-Шумахером был, судя по всему, я. В принципе, я должен был бы обидеться, но потом подумал, что топать к соседнему гаражу на своих двоих гораздо менее приятно, чем если отнесут, но встать всё-таки пришлось…

Часть II

— Чел, это реальная вещь! Я ещё лучше в своей жизни не видел. Ну, может только третьи по-хождения мечников и магиков, но это из другой оперы…
— И не говори, любезный… А музыка-то какая, а!
— Да-а-а уж, не зря полгода лишних ждали…
— Ты английский часом не делал?
— Какой английский! Нам ли с нашей красотою какой-то там английский делать?.. Грузи да-вай, тормоз!
— Вопрос риторический… Не трогай лучше, а то вообще выключится. Так что: завтра придёт-ся опять списывать у Леры?
— Нет, у Лерки не получится.
— Что стряслось?..
— Я с ней вчера поцапался…
— В который уже раз?
— А… как там: «Все вы, бабы, стервы»…
— Не сваливай ответственность. О, да он загрузился — поехали…

Ночь изменяет. Она приходит и изменяет всё вокруг и внутри. Разомлевший за день асфальт, исходящий горьким паром, холодный ветер пробившийся, наконец, между крышами домов – это рассвет ночи, это Час Оборотня. Маски отдираются вместе с ко-жей, звериное вырывается на волю и жалкая пешка в чужой игре становится самой со-бой. Ночь смывает с улиц дневной грим, швыряет горстями ветер в лицо и выбивает всю фальшь из тех, кто остался на улицах. То, что час назад было смешно до колик, теперь ничто. То, что было важно утром, уже ничего не значит. Всё, что есть в душе наносного, уходит; вся броня, накопленная за годы, смывается в одночасье. Ночь ме-няет. Тех, кто способен меняться.
Сегодня началось в одиннадцать. Ровно в одиннадцать стрелки на часах сдёрнулись с места и в неудержимом порыве полетели по кругу циферблата. Минуты… Пока не про-греется двигатель. Красный «Феррари» прямо впереди по той же полосе. Сзади, вил-кой, — тёмно-синий «БМВ» и серебристая «Изерия». Саша, я и ТНТ с Лапшой. Лево, прямо, притормозить, лево и — трасса. В городе. Три минуты – значит, ещё не пошла работа. Ладно, есть пара минут в запасе. Шестьдесят, семьдесят, семьдесят пять… Обо-роты – нормально, система – запуск. Та-а-ак, радар, спутник, состояние машины… Во-семьдесят пять, девяносто, всё, хватит: резина холодная… GPS проснулся… «Конец улицы – стоп, лево руль, занос… четыре метра на дисплее, разворот – сто пятьдесят три градуса, откат – полметра, обороты – в норме, подача топлива – тоже…
Маленькая моя, хорошая, застоялась, давно не гуляли с тобой… Ну прости меня, прости, я виноват, я знаю… Ничего, сейчас проедемся, подышим… Ты ведь в норме, ты почти в идеале, как всегда… Только где-то смазка застыла чуть-чуть, резина не разо-грелась ещё – это всё пустяки, сейчас мы придём в себя, сейчас… Кожа руля шершаво ползёт под пальцами, теплом отдаётся прикосновение на лбу, дыхание капельками ро-сы остаётся на приборном щитке. Я же люблю тебя, мы снова вместе…
«Феррари» засигналил. Всё, хватит. Полетели…
Двойные ремни крест-накрест, перчатки, жвачку – в пепельницу. Музыка… Есть. Вот оно, вот, пошёл драйв… Давай, давай… Так, чтобы адреналин по венам, чтобы с кровью – пятьдесят на пятьдесят… Газ, ещё раз, ещё… Реви, проталкивай бензин по трубкам двигателя, разгоняй поршни… Газ, ещё раз, ещё… «Check it up now, Yeah!» — бас-система старается на всю катушку; неонки, фары, убрать дополнительные глушители, чтобы рёв мотора – по улицам, по всему городу… Чистый, незамутнённый ничем звук выплёскивается на волю, сплошной лавиной накрывает дорогу, тротуары, столбы, ларьки, бросается в закрытые окна… ГАЗ!.. Визг покрышек дрожью продирает по коже иззубренными когтями, проходится по ушам, мотор на разгоне вгрызается в остатки тишины… И ночной город… И никого больше… И сегодня — гонка. Сегодня я на трассе, я и моя малышка. Нас ещё никто не смог побить. И сегодня ночью мы ещё раз метеором вспорем воздух этих улиц… Ногу на газ – ПОШЁЛ!
Й-и-и-ху, психи на дороге!!! Мне всё равно!! Мне всё равно, что счета не оплачены!! Мне плевать на босса!! Мне до фени, что кто-то на меня в обиде!! Мне на всё ПЛЕВА-А-АТЬ!!! Дорога! Только ночная дорога – и я больше не человек!! Не шут!! Я никому не должен врать!! Я НА СЕГОДНЯ СОШЁЛ С УМА!!!…
Девяносто, «Come, come on!»… Девяносто пять — низкий рык двигателя, резкий шо-рох шиповки об асфальт – почти не слышу — знаю, как вонзается в дорогу резиновая игла гоночных покрышек… «Феррари» справа, радар… есть, работает: двадцать секунд – левый поворот, сорок градусов, шесть метров дуга. Девяносто восемь, пять секунд, четыре, три, по большой дуге… Чуть за дугой – проскальзывает резина… Прямо, два-дцать метров… Сто пять… Сзади «Феррари», не-е-ет, хоть ты и девушка… Право! Сей-час! Восемьдесят! Четыре метра!.. ЕСТЬ!!! Есть резина — прошёл!! Ты моя умница, дай я тебя поцелую!!.. Так что хоть ты и девушка, а сегодня я – псих, и мне всё равно…
…Наверное, это до безумия красиво: четыре выхоленные машины на пустынной трассе, все в росчерках неоновых ламп и бликах фонарного света, даже не несущиеся – летящие над асфальтом с будоражащим кровь звуком грузового вертолёта на посад-ке… Я не знаю, я никогда этого не видел. И не увижу. Иначе, как в инвалидном кресле – не увижу. Но это мне не грозит: при ударе о бетонный столб баллоны с топливом взрываются с такой температурой, что плавится и течёт титан стоек. После таких ава-рий не остаётся ничего, только голая рама и большущее пятно на покрытии дороги. Как после приземления метеорита. За это полуночных гонщиков называют «метеорами». Падающими звёздами.
На месте сбора была толпа. Дорогие машины, красивые машины, классные машины… Крутые парни, обалденные, затянутые в кожу, девушки, ребята из автосалонов… Толпа гудела и шевелилась, напитывалась возбуждением, музыкой, запахом бензина и горе-лой резины. Саша и я к «черте самоубийц» прискользили по мокрому бетону за четыре секунды до конца «регистрации». Проведённая баллончиком прямо на дороге полоска – это то, что каждый «метеор» когда-нибудь увидит в последний раз. За ней – только скорость, и ни возврата, ни поворота на пути, только шестнадцать километров скорости и смерти… Нас никто не встречал, никто не сигналил и не орал матом, где мы пропада-ли. Так каждый раз. Это нормально. Гладиаторам не радуются, на них ставят, а мы — именно гладиаторы. Мы меняем жизнь на деньги, на деньги и скорость…
— Участие? – парень в затёртой джинсовке, крашеный под зебру.
— Да.
— Оба?
— Да.
— Имена и команды, — он явно не собирался ничего записывать — запоминал.
— Багира и Призрак, команда «Моргана», — Саша отвечала, я сидел и смотрел на тол-пу через тонировку лобового стекла. Пёстрая, разная – как всегда. Но слишком много новых лиц, слишком много совсем ещё молодых, пацанов. Давно не были здесь, давно…
Трасса в квартале новостроек — плохо. Спальный район – очень плохо. Узкие дороги. Много газонов, много дорожек, много скамеек и оградок. Маленьких и хрупких оградок, но на скорости в две сотни это не имеет значения. Эти мысли приходят каждый раз за рулём. Каждый раз перед гонкой. Я видел слишком много, чтобы не думать на старте. На моих глазах «метеор» влетел в цистерну на заправке из-за четырех камешков мел-кой щебенки под колесом. На моих глазах азотный ускоритель разорвался на части вместе с машиной из-за ветки: зацепила подающую трубку. Я не человек, и уже не псих – это всё будет после, после финишной черты, если она будет. Потом я буду орать и посылать всех, я буду охапками прижимать девчонок и тонуть в объятиях Пупсика, в полном умате от запаха бензина и спирта, от водки и случайной затяжки травой, от яр-ких огней и громовой музыки… От осознания того, что ещё могу орать, материться и хмелеть, от безнаказанности и от ощущения наполняющихся кровью жил на шее, когда в висках бьётся тяжёлой мутной волной одно: жив, первый, жив, первый… Но это всё будет потом, сейчас это неважно. Сейчас я – только механизм, автомат, я могу только видеть и знать. Знать, что бетон мокрый – пару часов назад поливали – значит, тор-мозной путь вдвое длиннее. Видеть, что на углу, где обозначен поворот, есть люк ка-нализации, а значит – неровность, ямка. Я сейчас не имею права мечтать, только ви-деть и только знать.
Машины идут всегда сплошной лавиной, тёмным потоком: никто не включает ламп — нельзя. На это имеет право только победитель — за три сотни метров до финиша вру-бить всё, что у него есть…
Ещё хуже — ночной клуб. Молодняк. Стоят на ступеньках, курят. Чуть дальше за клу-бом – старт. Первые шестнадцать машин становятся в линию. Саша – через две от ме-ня. Все остальные – старые знакомые, только один новичок. Сзади на две половины делятся все остальные, паркуются. С трейлеров, стоящих поперёк тротуара, стаскивают брезент, под ним здоровенные экраны – трансляция с вертолёта и с камер на машинах. Шоу, большое прибыльное шоу. И мне с него причитается…
Отрывки, обрывки мыслей мелькают в голове. Ничего не значащие, просто холостой ход мозгов, прогонка. Шестнадцать машин в первой гонке. Основная гонка, на старто-вой черте – такая же баллончиком проведённая линия, только уже желтая – колесо к колесу стоят монстры. Не меньше десяти гонок «на выживание» у каждого. Фонари тя-нутся вперёд, светятся графиком дискретной функции. Или подчёркнутым дополнением в предложении. Отрывки, обрывки мыслей мелькают в голове.
Тишина: ни мотора, ни голоса. Все магнитолы выключены – ещё один закон гонки: одна трасса — одна музыка. Колонки на одном из фургонов начинают дрожать. Раз, два, три — тяжёлые перекаты гитарной мелодии, — четыре, пять, шесть – старая песня – пе-ревод на русский, — семь, восемь, девять – руку на ключ, нога уже застыла над сцепле-нием, – всё… Секундная пауза – и шестнадцать моторов разом заходятся в вое, машины почти прыжком снимаются с места.
Вразнобой, как монеты, брошенные на стол: два впереди, три по бокам, остальные – сзади… Поворот – и четвёртый в гонке. Ещё один поворот, ещё. Таймер отсчитывает время и метры. Газ, чуть вправо – ведущий поддаётся и уходит правее… Влево и газ! Третий. Впереди поворот: двадцать метров, семьдесят градусов, пять секунд… Скорость – девяносто восемь. Про-оходим. Впереди грызня: первые сцепились чуть ли не крыль-ями. А ко мне никто не пристроится: для этого надо сразу же обогнать, а некуда… Мыс-ли разошлись двумя параллельными потоками: одна часть меня видела только приборы и только дорогу, следила за другими машинами и думать могла только о гонке; другая, совершенно отрешённая от всего, как ребёнок пялилась по сторонам и весело болтала сама с собой… Прямо – сто метров. Разогнаться… Нет: на таймере только пять с полови-ной километров. Ещё пять сотен метров до «взлётной полосы». Дурачьё, — рванули. Так, один ушёл: «Субару» виляет и улетает куда-то в подворотню – новенький не удержался. Я последний… ПОВОРОТ!!! Сто семьдесят!! Два метра!!! Давай, выноси ме-ня, выноси… Тумблер тормоза на переднюю ось и – педаль в пол: передний мост кли-нит намертво, а задние колёса — на той же скорости, и их заносит почти на три сотни градусов… Убрать тормоза, руль – до упора влево, газ! По инерции доворачивает, и — опять на трассе… Кто-то вырвался вперёд, на дороге огненные дорожки – азотный ус-коритель. Хе-хе-хе. Первая, вторая, третья ступень – кнопки тонут в гнёздах одна за другой, убрать, поднять, включить… Тумблер «Пуск» клацает — полетели. И сзади рас-пускает крылья огненный бутон цвета сверхновой звезды. Спиртовая турбина с русско-го истребителя. Одна, две, три секунды — первый остаётся далеко сзади. Обороты за-шкаливают, стрелка спидометра на максимуме… Благословите меня небеса. Рычаг до упора – и оси свободны от зажимов ведущего вала… На дисплее молнией убывает спирт, электронный спидометр полыхает красным. Двести восемьдесят, три сотни, рас-стояние до дороги… Горка! Ё-ё-ё!!! Прыжок… Нормально, оторвался всеми четырьмя – лечу. Триста пятьдесят, три метра до покрытия.
Толпа на финише сейчас должна бесноваться: с первым ускорителем заработали на полную мощность колонки и зажглись все лампы. Пока только софиты, но им достаточ-но и этого. На экране мелькают машины, музыка дрожит в воздухе – толпа сама себя заводит. А когда появится первый, со шлейфом живого огня за багажником…

— Давай-давай, делай их! Не зря же мы бабки на ускоритель угрохали!
— Даю, только доехать теперь осталось…
— Ну, ну… Есть!! Сделали! Круто, я тобой горжусь, уважаемый! Е-е-е-е-а!
— Э, э, э, ты куда?
— Чё такое?.. КУДА?!!!

…Справа из какого-то проулка вываливается помятая «Субару». Прямо наперерез. ДУРЕНЬ!!! Я понимаю, что вывернуть руль сейчас – это наверняка разбиться. Я просто упаду на крышу и… Ещё остаётся маленькая надежда, совсем маленькая… Пальцы до боли сжимают обшивку руля, и нижняя губа в захвате челюстей отзывается тупой ною-щей болью. Он что, слепой, что ли? «Субару» всё так же несётся наперез, я вижу пере-кошенное лицо водителя — выкрутил руль до упора, но машина уже не слушается его. Сантиметры — может, разминёмся ещё…
Время размазалось – его просто не стало. Сердце мучительно сжалось и застыло, колючий ком забил горло, и лёгкие будто враз исчезли – только огромная пустота внут-ри. «Субару» проходит мимо… почти мимо. Едва заметное касание левым краем бампе-ра, на скорости до шестидесяти даже царапины не остаётся… на скорости до шестиде-сяти… Глаза медленно, как через силу, ползут на спидометр, а сердце всё так же сидит вбитым в рёбра колом. Триста тридцать два восемьсот двадцать. Резко тошнит. И всё лечу над асфальтом, разрывая обтекателями на капоте воздух и встречный ветер, и всё на той же ноте гудит турбина… Если бы хоть двести, если бы хоть двести… Если бы я хоть касался дороги… Бухает, вздёргивается сердце, гигантскими скачками рвётся из груди, и бешеным зверем взвивается на дыбы время. Бетон ограды летит навстречу.
Я ещё успеваю задохнуться – горло сжимает нервным спазмом, успеваю упасть на руль от боли в лёгких — не могу вдохнуть, ещё успеваю увидеть, как «Субару» сзади падает на крышу и враз сплющивается, растекается по дороге брызгами стекла и пла-стика, я ещё успеваю… И чувствую, как грудь сминает рулевым валом, как вырывается на подбородок, на руль, на кисти на нём, как разбивается о щиток волна крови изо рта, как трещат кости и как проламываются с треском ломающихся спичек ребра, как серд-це срывает с места и кровь заполняет сразу всё внутри, легкие, желудок – всё сминает и швыряет к позвоночнику… Понимаю, что ноги сломаны, перемолоты карбюратором в мелкую кашу… И огонь цвета чистого солнца вспухает на капоте, и кровь: боже, сколь-ко крови, неужели во мне её столько было?.. Клинок чистого синего спиртового пламе-ни бросается в лицо, забивается в ноздри, в одно мгновение выгорают глаза… СА-А-ХШ-ША-А-А!!! А-А-А!!..

— Тупой урод!!! Придурок несчастный!!!…
— Вот ведь гад, а!
— «Хотите ли вы переиграть?»!! И он ещё спрашивает!! А типа ты за просто так остальные гонки откроешь!!!
— Да, хотим! Давай, загружай. Ну что, ты поведёшь?
— Давай попробую… А здорово, что здесь тачки не бьются, правда?
— Не знаю даже… Представь только: врезался в столб – и машина всмятку… Здорово…
— Ну, не знаю. И всё равно, классная игруха.
— И не говори…

Я проснулся от резкого пиканья бипера. Поднять голову оказалось слишком трудно, поэтому я ограничился судорожными махами рукой в сторону тумбочки. Треклятая та-рахтелка не унималась, и пришлось встать. Впрочем, встать – это громко сказано. В общем, я просто грохнулся всей своей горячо любимой тушкой на пол. В позе буквы «зю» кое-как дополз до причины всех моих горестей и нажал на кнопку. Хотел нажать – какого-то чёрта пальцы скрючило так, что они не то что не двигались, а вообще, ви-димо, во сне сбежали от меня и теперь решили не возвращаться. Просто грохнул пей-джер об пол. Результат превзошёл все ожидания: он не просто перестал вопеть наба-том-недоростком, а и вообще разлетелся на части. Сообщение, естественно, кануло в Лету. Ну, как говориться, туда ему и дорога. Сейчас меня больше всего заботил я сам. То есть то, что от меня, по моим ощущениям, осталось. Я заковылял в ванную. Вцепил-ся в край ослепительно белой раковины и навис над ней на несколько секунд. А потом меня вырвало.
Как же больно… Белое враз стало красным, с какими-то чёрными разводами. Я повис животом на обрыве раковины и бился, бился, бился головой о холодный липкий фар-фор, каждый раз снова и снова тыкаясь лицом в лужу, намазывая её на себя, и всё ни-как не мог остановиться. Как же больно… Всё-таки упал на пол и стал ладонями тереть лицо. Руки противно дрожали в своей беспомощности, пальцы крючьями скребли кожу, попадая в глаза. Взвыл в диком порыве звериного отчаяния. От боли, от обиды и бес-силия. А потом горячий туман застлал глаза и маленькие капельки потекли по лицу, растворяя грязь и кровь. Я скорчился на полу и плакал. Не зная почему, и будучи уве-рен, что это незачем, и ничем оно не поможет. Плакал, как плачут обиженные умали-шённые, горько и жалко, и скулил, как забитый сапогами волк с переломанными костя-ми, когда нельзя ни укусить, ни убежать, ни даже завыть – только плакать, скуля и срываясь на визг… Я не презирал себя и не ненавидел, даже не жалел — меня просто не было во мне.

Ледяная вода падает на затылок, и боль почти проходит, только остаётся резь в гла-зах, как будто их выжгли, а потом вставили новые. И очень ноет грудь. Там, где серд-це. Я всё держусь за то место, где оно должно выть и боюсь, что вот-вот, ещё один удар – и вылетит прочь. Холодные ручейки текут с плеч на живот, на руку на груди, ноги мелко дрожат – маленькая гадкая боль бегает от бёдер к лодыжкам и обратно. Во-да течёт по щекам и тонкими струйками срывается с губ, облизываюсь и сплёвываю во-ду с кровью и чем-то ещё. Я кому-то очень нужен – звонит телефон. Каждое утро он звонит в одно и то же время. Я слышу его из ванной. Каждое утро я держу голову под струёй ледяной воды и держусь за сердце. И стоит мне снять трубку и всё проходит. Всё проходит…
— Да, — я попробовал рявкнуть в трубку. Судя по секундному замешательству, полу-чилось.
— ТЫ!!! ТВОЮ!!! И ВСЕ ТВОИ…
…Каждое утро. Сейчас это всё пройдёт, вот — уже проходит… Начинается новый день. Он закончится… А завтра будет ещё один, и я знаю: завтра меня снова вырвет кровью и чем-то ещё на белый фарфор, и снова пятна останутся на кафельной стене, и я буду плакать и скулить изувеченным волком, и снова вода будет хлестать по затылку и течь в ванную и на пол… Это будет… Завтра… будет.
— Ладно-ладно, я тебя спутал с одним…